Курс на Арктику

Ночь дышала в затылок ледяным покровом Арктики — густым, осязаемым, как холодный кисель. Над островом Седой, придавленным полярным мраком, ветер, предвещающий перемену погоды пел свою заунывную песню, заметая позёмкой следы человеческого присутствия. Палатка-ангар, сооружённая из брезента и обломков ящиков, стояла на отшибе, у самого припая, горбясь под тяжестью навалившегося снега. Внутри, укрытая от вьюги, покоилась «Полярная звезда» — самолёт Якова Штольмана, чей силуэт смутно угадывался в синем свете единственного фонаря. Свет этот был слаб, прикрыт толстым слоем закопчённого стекла, но и его хватало, чтобы выхватить из тьмы фигуру человека. Он вошёл бесшумно, откинув полог, и сразу замер, прислушиваясь. Меховая шапка была низко надвинута на лоб, воротник тулупа поднят до самых глаз, не разобрать лица. Только пар от дыхания выдавал в нём живое существо, а не призрака ледяной пустыни. Человек стянул рукавицу, сунул её за пазуху и достал небольшой кисет. Пальцы, скрюченные морозом, не гнулись. Он с трудом развязал тесёмки и высыпал на ладонь горсть чего-то, блеснувшего в тусклом свете, как слюда. Металлическая стружка. Мелкая, острая, собранная под токарным станком в мастерской, где ремонтировали движки. Он смотрел на неё, и в его глазах, прячущихся в тени шапки, читалось не торжество, а тоскливая обречённость труса. Он был простым механиком. Звали его, положим, Григорий Сорокин. Он был из тех практикантов, что попали в экспедицию по разнарядке и чудом выжили во льдах. Не герой, не злодей, просто серая мышь, привыкшая крутить гайки и помалкивать. Но молчание не спасло. Лисин нашёл подход. Иезуит. Григорий мысленно сплюнул, вспоминая разговор в каюте начальника. «Ты же понимаешь, Сорокин, какое сейчас время. Враг повсюду. Штольман — американец, он собирает данные о наших моторах. А его баба — скрывающаяся дворянка. Если они улетят, виноваты будем мы все. Кто их отпустил? Кто не доглядел? А ты, Сорокин, как моторист, головой отвечаешь за исправность машин. И если вдруг выяснится, что ты знал и молчал... Сам понимаешь. Но есть способ всё исправить. Небольшая услуга государству — и ты чист. Более того, я позабочусь, чтобы тебя представили к награде за бдительность, если под документом подпишешься как свидетель». Сорокин не спросил, что будет с самолётом, но догадывался. Иезуит не сказал прямо: «убей». Он говорил о «предотвращении утечки государственных секретов», о «вынужденной задержке вылета», о «несчастном случае, который спасёт честь экспедиции». Слова, обёрнутые в партийную фразеологию, пахли дьявольской серой, но Лисин произносил их с отеческой заботой. И Григорий, трусоватый и задавленный страхом, согласился. Теперь он стоял перед распахнутым капотом двигателя. Мотор «Райт», гордость Якова, сиял чистотой даже в полумраке — видно, что хозяин холил и лелеял свою «Звезду». Григорий провёл ладонью по холодному металлу, и стружка кольнула кожу. Куда сыпать? В картер, к маслу? Слишком быстро забьёт фильтр, двигатель встанет ещё на взлёте, подозрение падёт на него, на Сорокина, моториста. Нет, нужно хитрее. Чтобы мотор задышал, набрал высоту, а потом, над ледяными полями, где не сесть, начал кашлять и умирать. Чтобы всё выглядело как заводской брак или усталость металла. Он вспомнил наставления старого мастера в училище: «Стружка в маслопроводе — это смерть с отсрочкой. Она гуляет по системе, царапает стенки, пока не забьёт какой-нибудь узкий канал. И тогда — клин. И никто не докажет, когда она туда попала». Григорий нащупал маслозаливную горловину. Крышка поддалась с тихим скрипом. Он ссыпал стружку внутрь, стараясь, чтобы ни одна блестящая крошка не упала на снег. Затем, подумав, плеснул туда же немного керосина из стоявшей рядом канистры — чтобы разжижить масло и дать стружке глубже проникнуть в систему при первом же запуске. Завинтил крышку. Вытер руки ветошью. Всё. Дело сделано. Он попятился, наткнулся спиной на стойку и едва не опрокинул ящик с инструментами. Сердце колотилось где-то в горле. «Иезуит, — снова подумал он с ненавистью и страхом. — Всё рассчитал. Если мотор заглохнет сразу, я крайний. Если через час-два — кто докажет, что стружка не с завода? Штольман сам движок перебирал, мог и пропустить. А Лисин в стороне. Чистенький». Механик представил себе, как завтра утром американец, ничего не подозревая, запустит мотор. Как тот заурчит ровно, обманчиво ласково. Как самолёт оторвётся от ледяной полосы и растает в сером небе. А потом... Григорий зажмурился. Лучше не думать. Он не убийца. Он просто выполняет приказ для блага Родины. Так сказал Лисин. Иезуит в меховой шапке с кокардой. Сорокин запахнул полог, тщательно затоптал следы у входа. Метель, разгулявшаяся к утру, сделает остальное. Григорий побрёл обратно к баракам, сгорбившись, пряча лицо от колючего ветра. В кармане тулупа позвякивал пустой кисет. Внутри было так же пусто и холодно, как на ледяном поле за спиной. Он знал, что не уснёт. И знал, что утром будет смотреть на взлёт «Полярной звезды» и улыбаться вместе со всеми, желая счастливого пути человеку, которого только что приговорил. Где-то далеко, в посёлке, завыла собака — Байкал, почуявший неладное. Григорий вздрогнул и ускорил шаг, почти побежал, спотыкаясь о заструги. Ему казалось, что сама Арктика смотрит на него с укором из-под ледяных ресниц. Но Лисин был страшнее Арктики. Потому что Арктика убивала честно — холодом и голодом. А начальник экспедиции убивал словом, доносом и вот такой, почти невесомой, горстью железных опилок. Иезуит, — в третий раз пронеслось в голове, и это слово прилипло к Лисину намертво, как ярлык. ——— Яков не спал почти всю ночь — ворочался на жёсткой койке, слушая, как ветер швыряет в стену барака пригоршни ледяной крошки. Мысли крутились вокруг одного: Аня. Её лицо, её голос, её упрямая вера в справедливость, которая пугала его больше, чем любые торосы. Он знал эту страну лучше, чем она. Знал, что система перемалывает таких, как она, — чистых, искренних, не умеющих вовремя склонить голову. И знал, что Лисин не остановится, пока не уничтожит их обоих. Записка, которую он написал вчера вечером — сложенный вчетверо листок, вырванный из бортового журнала. «Аня, я вернусь через 24 часа. Я пойду на всё, чтобы быть рядом с тобой». Он перечитал эти строчки раз десять, прежде чем запечатать конверт и отдать. Слишком мало слов, слишком многое осталось между строк. Но бумага не выдержит того, что он чувствовал. Бумага вообще редко выдерживает правду. В синих предрассветных сумерках, когда небо над островом Седой только начало наливаться бледной зеленью, Яков поднялся. Натянул меховые унты, застегнул куртку на все пуговицы. В соседнем бараке спала Аня — он знал это, потому что вечером специально прошёл мимо и видел, как в её окне гаснет свет. Она устала за эти дни больше всех: эвакуация, бесконечные метеосводки, тревога за оставшихся на льдине. Пусть спит. Он не станет будить её прощанием — слишком больно видеть в её глазах страх, который она так старательно прячет. Яков вышел на крыльцо, и мороз ударил в лицо, перехватывая дыхание. Полярная ночь ещё не сдалась окончательно, но горизонт уже подёрнулся розоватой дымкой — обещанием зари, которая здесь, в этих широтах, длится часами, словно солнце не решается подняться выше. Ветер стих, и над островом висела звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами да далёким лаем собак. У ангара его уже ждал механик. Яков узнал Сорокина, это был тот самый практикант, которого Лисин приставил к технической части, парень тихий и, казалось, безобидный. Сейчас он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и при виде Якова почему-то отвёл глаза. — Доброе утро, товарищ Штольман, — пробормотал он, и голос его дрогнул. — Двигатель я проверил, всё в порядке. Масло свежее, фильтры чистые. Яков кивнул, не заметив странности в его тоне. Он вообще мало что замечал в то утро — мысли его были далеко, с женщиной, которая спала в бараке. — Спасибо, Григорий. Механик взял конверт, и когда подал руку на прощание, его пальцы заметно дрожали. Яков списал это на холод. Штольман хотел уже идти к самолёту, но что-то заставило его обернуться. Он посмотрел на механика внимательнее. Лицо у того было бледное, под глазами залегли глубокие тени — словно он тоже не спал всю ночь, но по другой причине. — Ты здоров, Григорий? Выглядишь неважно. — Здоров, — слишком поспешно ответил тот. — Просто... полярная ночь. У всех нервы. Яков не стал расспрашивать. Он повернулся и зашагал к ангару, где под брезентовым навесом темнела «Полярная звезда». Но прежде чем запустить двигатель, Яков сделал крюк. Обошёл барак и остановился под окном Ани. Окно было маленькое, затянутое ледяными узорами, но сквозь протаявший кружок в углу стекла можно было разглядеть смутный силуэт. Она спала, свернувшись калачиком, натянув одеяло до самого подбородка. Тёмные волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, почти детским. Яков стоял, не в силах оторвать взгляд, и чувствовал, как внутри поднимается волна тревоги — глухой, иррациональной, животной. Что-то не так. Штольман сам не понимал, откуда взялось это чувство. Мотор проверен, погода лётная, маршрут знакомый. Через пару часов он будет на Аляске, обнимет родителей, заправит баки и полетит обратно. Всё просто. Всё по плану. Но сердце колотилось так, словно предчувствовало беду. Он прижал ладонь к стеклу, и мороз обжёг кожу. Аня. Если бы ты знала, как я боюсь тебя потерять. Не эту страну, не эту землю — тебя. Потому что ты и есть моя жизнь. Анна пошевелилась во сне, и Яков отступил на шаг, испугавшись, что она проснётся и увидит его — застывшего под окном, как мальчишка. Он не хотел, чтобы она запомнила его таким: растерянным, тревожным. Пусть запомнит уверенным, сильным, тем, кто всегда возвращается. Он резко развернулся и пошёл к ангару. Мотор кашлянул, чихнул и заурчал ровно, обманчиво ласково. Яков забрался в кабину, надел шлемофон, проверил приборы. Стрелки дрогнули и замерли в нормальных положениях. Всё было идеально. — Ну, с Богом, — прошептал он, хотя давно уже не верил ни в Бога, ни в чёрта. Верил только в себя и в этот самолёт. «Полярная звезда» дрогнула, стронулась с места, развернулась против ветра. Яков дал газ, и машина, набирая скорость, понеслась по укатанной ледяной полосе. Толчок — и земля ушла вниз. Самолёт свечой взмыл в светлеющее небо, оставляя за собой шлейф снежной пыли. Внизу, на острове, осталась спящая Аня. Остался Сорокин, сжимающий в кармане кулак. На льдине остался Лисин, уже предвкушающий победу. И остался Байкал, который вдруг поднял голову и завыл, глядя на удаляющуюся точку в небе. Яков не слышал этого воя. Он смотрел вперёд, туда, где над ледяными полями разгорался рассвет, и гнал прочь тревогу, которая съедала его изнутри. ...Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Но мотор уже пел свою песню чуть иначе — с едва уловимой хрипотцой, которую мог заметить только очень опытный слух. А Яков, оглушённый рёвом винта и собственными мыслями, этого не услышал. ——— Гул моторов донёсся с юга около полудня — низкий, натужный, пробирающий до костей. Аня стояла на крыльце радиорубки, кутаясь в полушубок, и всматривалась в белесое небо, где среди рваных облаков мелькали две тёмные точки. Самолёты шли тяжело, словно уставшие птицы, — последние рейсы с ледового лагеря. Там, на дрейфующей льдине, оставались только самые крепкие мужчины, те, кто мог ждать до конца. Теперь пришёл черёд костяка экспедиции. Сердце Ани колотилось где-то у горла. Она знала, что Якова среди встречающих не будет — он улетел на рассвете в другую сторону, к Аляске, и теперь его «Полярная звезда» где-то над ледяными полями, далеко отсюда. Но там, в этих самолётах, были люди, ставшие ей роднее иных кровных родственников. Воронин, Коробейников, Гаккель, Факидов, Валавин — все, с кем она делила холод, голод и страх последних месяцев. Первый самолёт коснулся льда, подпрыгнул, пробежал по укатанной полосе и замер, окутавшись облаком снежной пыли. Второй сел следом, чуть жёстче, но тоже удачно. Из тёмных фюзеляжей начали выбираться фигуры — неуклюжие, в тяжёлых меховых одеждах, похожие на медведей, вставших на задние лапы. Аня сорвалась с места и побежала к аэродрому, не чувствуя мороза. Их было двадцать. Ровно двадцать мужчин, прошедших через ледовый ад и выстоявших. У кого-то обморожены щёки, у кого-то воспалены глаза от постоянного ветра, но все держались прямо, с тем особым достоинством, которое даётся только пережившим невозможное. — Наконец-то! — выдохнула Аня и бросилась к Воронину, который, заметив её, широко улыбнулся в заиндевевшую бороду. — Анна Ивановна! — капитан стиснул её в медвежьих объятиях так, что рёбра хрустнули. — Выстояла, значит, наша льдина! Продержалась до последнего полярника! Рядом уже обнимались другие. Коробейников, раскрасневшийся, счастливый, сжимал с объятиях Софью. Факидов, щурясь от света, что-то кричал Валавину, и оба смеялись — хрипло, надсадно, но искренне. Кренкель, вечный радист, прижимал к груди драгоценный журнал сеансов связи, словно ребёнка. Аня переходила от одного к другому, пожимала руки, заглядывала в лица и чувствовала, как к глазам подступают слёзы — глупые, ненужные, но такие естественные сейчас. — А где Штольман? — спросил кто-то из толпы, и Аня на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки. — Улетел на Аляску, — ответила она ровно. — Должен вернуться завтра. Ответ повис в воздухе, и она вдруг заметила, как несколько человек переглянулись. Не все, нет. В основном те, кто держался ближе к краю группы, кого она знала хуже — практиканты, технический персонал. В их взглядах мелькнуло что-то странное. Не враждебное, но... настороженное. Словно они знали нечто, чего не знала она. Лисин выбрался из второго самолёта последним. Он не спешил, стоял у трапа, поправляя воротник шинели, и оглядывал остров с видом хозяина, вернувшегося в свои владения. Аня поймала его взгляд и невольно поёжилась. Начальник экспедиции смотрел на неё спокойно, даже благодушно, но в глубине его серых глаз таилось что-то, от чего у неё похолодело внутри. — Анна... — он подошел, сделал паузу, словно пробуя на вкус её имя без отчества, — рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, ваше дежурство на острове прошло без происшествий? — Всё в порядке, Кирилл Владимирович, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Метеосводки передавала исправно. Островитяне помогали. — Прекрасно. Прекрасно, — он кивнул и прошёл мимо, даже не замедлив шага. Но этот короткий разговор оставил неприятный осадок. Аня проводила его взглядом и заметила, что двое из команды — те самые, что странно переглядывались, — пошли за Лисиным, как привязанные. Сорокин тоже крутился поблизости, но к ней не подходил. Праздник устроили в столовой полярной станции. Начальник острова, расщедрился на несколько банок американской тушёнки и бутыль разведённого спирта. Столы сдвинули, накрыли чистыми скатертями, разлили по кружкам горячий чай и ту самую, пахнущую сивухой, жидкость. Кренкель наладил патефон, и из мембраны полились хриплые звуки довоенного фокстрота. — За тех, кто был с нами! — провозгласил Воронин, поднимая кружку. — За тех, кто был с нами! За полярников! — добавил Коробейников, и все дружно выпили. Аня сидела в углу, рядом с Софьей, которая прижимала к груди спящего Володеньку. Младенец, родившийся на судне, казался чудом — уже подросший малыш, активный и требовательный. Софья улыбалась, но глаза её были тревожными. — Ты чего, Сонь? — тихо спросила Аня. — Не знаю, — пожала плечами подруга. — Вроде все свои, а... неуютно. Ты заметила, как на тебя Сорокин смотрит? И эти, из судовой команды? Аня заметила. И не только смотрели — когда она проходила мимо, разговоры стихали, словно она несла с собой заразу. Она попыталась поймать взгляд Кренкеля, но радист отвёл глаза. Валавин, обычно словоохотливый, ограничился коротким кивком. Даже Гаккель, с которым они вместе мерили магнитные поля, проводили эксперименты на льду, как-то странно замялся, когда она спросила о планах на завтра. — Я пойду, Соня, и— сказала Аня, поднимаясь. — Устала что-то. Софья хотела что-то возразить, но передумала и только сжала её руку. Аня вышла в ледяной коридор, и праздничный шум остался за спиной — далёкий, ненастоящий, словно из другого мира. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Что происходит? Почему они так смотрят? Она не знала, что в кармане у Лисина лежит копия радиограммы, отправленной ещё со льдины, где её имя стоит рядом со словом «вредительство». Не знала, что за время ледового плена начальник экспедиции не терял времени даром, обрабатывая команду — исподволь, по капле, как яд. Кому-то давно шепнул, что Аня скрывает происхождение. Кому-то — что Штольман американский шпион, а она его связная. Кому-то просто посулил награду за «бдительность». И теперь эти семена давали всходы. Аня открыла глаза и увидела, как по коридору к ней идёт Воронин. Лицо капитана было мрачным, несмотря на выпитый спирт. Он остановился рядом, помолчал, а потом сказал негромко: — Пойдём-ка, дочка. Разговор есть. Серьёзный. --- Они отошли в дальний конец коридора, туда, где под потолком тускло горела единственная лампочка, а из щелей в стене тянуло ледяным сквозняком. Здесь пахло старыми досками и химикатами — когда-то это помещение служило кладовой для технического инвентаря, теперь же использовалось как переход между бараками. Воронин остановился, привалился плечом к стене и долго молчал, разглядывая Аню с каким-то тяжёлым, отцовским сожалением. — Владимир Ильич, вы меня пугаете, — не выдержала Анна первой. — Что случилось? Это из-за Якова? С ним что-то? — С Яковом пока ничего, — капитан покачал головой. — Он на Аляске уже, и дай Бог ему долететь. Я о тебе, Аня. О тебе и о том, что тут творится, пока вы в облаках витаете. Она нахмурилась, поплотнее запахнула полушубок. Холод пробирался под одежду, но дело было не в морозе — от слов Воронина веяло чем-то куда более ледяным. — Я заметила, — сказала Анна тихо. — Взгляды. Шепотки. Но я думала, мне кажется. Усталость, нервы... — Не кажется, — отрезал Воронин. — Лисин, сволочь, времени даром не терял. Пока мы там, на льдине, задницы морозили, он работу вёл. С людьми разговаривал по душам. Кому про твоё дворянство в красках шепнул, кому про Штольмана — дескать, американец, чертежи советских двигателей вывезти хочет. — Какие чертежи?! — Аня вспыхнула. — Яков инженер, он в Ленинградской библиотеке работал, открыто! Любой мог видеть, что он читает! — Любой, да не любой, — Воронин вздохнул и потёр переносицу. — Лисин другую картину рисует. И знаешь, Аня, что самое страшное? Она убедительна. Очень убедительна. Штольман — гражданин США, хоть и хочет подать на советское. Летает на собственном самолёте. Капиталист, имеет собственную контору. Интересуется авиационными моторами. А тут ещё ты — метеоролог, скрывшая дворянское происхождение, работавшая с секретными картами. Два плюс два, дочка. В органах таких совпадений не любят. Аня молчала, кусая губу. В висках стучало. Она хотела возразить, сказать, что это бред, что никто в здравом уме не поверит в подобную чушь, но слова застревали в горле. Она вспомнила лица Сорокина, практикантов, даже Кренкеля, отводившего глаза. И поняла: уже поверили. Или готовы поверить, потому что верить в шпионов проще, чем в честных людей. И интереснее. — Я не верю, — сказала Аня наконец упрямо. — Я не верю, что команда, с которой мы прошли через всё это, способна... — Команда — может, и не способна, — перебил Воронин. — А ты про НКВД подумала? Ты знаешь, какие люди там работают. Им не нужны доказательства, Аня. Им нужен результат. Скрытое дворянство — раз. Связь с иностранцем, подозреваемым в шпионаже, — два. Этого достаточно, чтобы увезти человека с концами. И никто никогда не узнает, где могила. Капитан замолчал, давая ей переварить услышанное. Аня стояла, прижав ладонь к холодной стене, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ещё вчера она верила, что правда восторжествует, что справедливость существует не только в книжках. А теперь... — Что же мне делать, Владимир Ильич? — прошептала она. — Бежать, — Воронин сказал это просто, буднично, словно речь шла о прогулке за дровами. — Километрах в пяти вдоль кромки льда есть стоянка. Там живут инуиты, семья. Хорошие люди. Я с ними рыбачил в прошлую навигацию, помогал им с движком для лодки. Они тебя спрячут. Никто искать не станет — решат, что замёрзла в тундре. — Бежать? — Аня горько усмехнулась. — Как воровка? Как преступница? Я ничего не сделала, Владимир Ильич! Я работала честно, я отдавала все силы этой экспедиции! Я советская гражданка, ученый, я хочу приносить пользу стране! — Стране — да, — Воронин посмотрел ей прямо в глаза. — А система, Аня... Системе плевать на твою пользу. Ей нужны виноватые. И Лисин уже назначил тебя на эту роль. Поверь моему опыту: как только мы вернёмся на Большую землю, тебя возьмут. И не просто возьмут, а сделают показательный процесс. Дочь врага народа, шпионка, вредительница. Ты даже не представляешь, что они могут из тебя слепить. Аня отвернулась к окну, за которым чернела полярная ночь. Где-то там, за горизонтом, уже был готов лететь Яков. Ничего не подозревающий, уверенный, что вернётся к ней. А она стояла здесь и слушала, как рушится всё, во что она верила. — Я не побегу, — сказала Аня тихо, но твёрдо. — Я останусь. Я буду бороться. Я докажу, что невиновна. Команда видела, как мы работали. Вы видели. Коробейниковы, Гаккель, Факидов — они все за нас. Не может быть, чтобы правда не победила. Воронин долго смотрел на неё, и в его глазах читалась смесь уважения и глубокой, щемящей жалости. — Эх, дочка, — выдохнул он наконец. — Храбрая ты. И честная. Только честность сейчас — не щит, а мишень. Я своё слово сказал. Запомни про стоянку. Если что — беги не оглядываясь. Собаки в упряжке дорогу знают. Он развернулся и пошёл обратно в столовую, откуда всё ещё доносились пьяные голоса и обрывки фокстрота. Аня осталась одна в холодном коридоре, прижимая ладони к вискам. В голове звенело от услышанного, но сердце упрямо твердило: «Не может быть. Не со мной. Не в моей стране». Она ещё не знала, что уже через несколько часов эта вера разобьётся вдребезги о сухие строки радиограммы. И что бежать ей всё-таки придётся — только совсем не так, как она себе представляла.