Курс на Арктику

Он пришёл, когда солнце стояло низко над горизонтом, окрашивая снег в розовый. Байкал учуял его первым — поднял голову, навострил уши и, взвизгнув, бросился навстречу одинокой фигуре, бредущей по насту с лыжами за плечами и огромным заплечным мешком. Яков, вышедший из яранги на собачий лай, прищурился против света и узнал походку — чуть косолапую, тяжёлую, крестьянскую. Коробейников. Антон Андреевич подошёл, сбросил мешок в снег и молча обнял Якова — крепко, по-мужски, хлопая ладонью по спине. От него пахло морозом, табаком и чем-то неуловимо домашним, словно он принёс с собой частицу того мира, от которого они уходили навсегда. — Свиделись, — сказал он вместо приветствия. — Как славно. Они вошли в ярангу. Аня, сидевшая на шкурах с плетением в руках, подняла глаза, увидела чужого и тут же спряталась за Байкала, прижав к груди куколку. Коробейников посмотрел на неё, и лицо его, обветренное, простодушное, дрогнуло. — Господи, Анна Ивановна... Что ж они с тобой сделали... Она не ответила — только забилась глубже в угол, натянув на плечи оленью шкуру. Яков тронул гостя за рукав: — Не пугай. Она теперь... как дитя. Чужих боится. Коробейников кивнул, отвёл глаза. Они сели у очага. Старик дал пиалу с горячим отваром, и Антон Андреевич, согревая озябшие руки, заговорил. — Я не просто так пришёл, Яков. Дело есть. Важное. Он полез за пазуху и достал сложенный вчетверо лист бумаги — плотной, с водяными знаками, вырванной из судового журнала. — Воронин пишет бумагу. Официальную. В Москву, в Главсевморпуть, в партком. О том, что Лисин — предатель и убийца. О том, как он Аню затравил, как тебе самолёт испортил, как её в ночи загнал умирать, пьяный. Всё по пунктам, с датами, с именами свидетелей. Яков взял лист, пробежал глазами. Почерк Воронина — твёрдый, с нажимом, строчки ложатся ровно, как по линейке. — «...вследствие преступных действий начальника экспедиции Лисина К. В., выразившихся в систематической травле, шантаже, а также прямом покушении на жизнь...» — Он что, с ума сошёл? — Яков поднял глаза. — За такое Воронина самого посадить могут. Лисин — человек со связями, у него везде рука. — Не посадят, — Коробейников покачал головой. — Потому что подпишемся все. Я, Софья, Гаккель, Факидов, Кренкель, Валавин, Лодза — все, кто был и кто видел. Мы — коллектив. Учёные, полярники, партийцы, комсомольцы. Нас не так просто заткнуть. Он замолчал, глядя в огонь. Потом добавил тихо: — Вдруг это он Аню столкнул? В расщелину? Ты говорил — старик нашел её на дне. А что, если Лисин не просто бросил умирать, а сам?.. Яков сжал кулаки. Эта мысль приходила к нему не раз — там, в долгие бессонные ночи у Аниной постели. Лисин, склонившийся над краем трещины. Лисин, смотрящий вниз с холодным удовлетворением. Лисин, который мог — просто протянуть руку? Или, наоборот, подтолкнуть? — Доказательств нет, — сказал Штольман глухо. — Только её слова. А Анна молчит. — Заговорит, — Коробейников посмотрел на Аню, которая тихо перебирала кожаные ремешки, не поднимая глаз. — Она сильная. Выкарабкается. А мы своё дело сделаем. Пусть знают, кого они назначили командовать экспедицией. Пусть этот гад за все ответит. Яков вернул бумагу. — Только... Антон Андреич, ты понимаешь, что мы уходим? Что, если бумага дойдёт до Москвы, а нас уже не будет в Союзе? Нас объявят невозвращенцами. Предателями. — Понимаю, — Коробейников кивнул. — Но правда должна быть сказана. Даже если вы будете далеко. Даже если никто не услышит. Мы не можем молчать. Не после всего, что он сделал. Он развязал мешок и начал выкладывать на шкуры припасы. Плитка шоколада в потрескавшейся фольге, ленинградская, с фабрики «Красный Октябрь». Жестяная банка с маслом, на которой было выцарапано: «Ане от Софьи». Мешочек сухарей, пахнущих ржаным хлебом. Небольшой пакет чаю — драгоценность по здешним меркам. — Это всё, что удалось собрать. Софья передавала — молится за вас, каждую ночь. Воронин велел кланяться и сказать: «Держитесь. Мы вас не бросим». Остальные... кто не с Лисиным, те сердцем с вами. Яков смотрел на эти скромные дары, и комок стоял в горле. Там, за ледяными полями, остались люди, которые верили в них. Которые рисковали собой, чтобы восстановить справедливость. Которые подписывали бумагу против всесильного начальника, зная, что это может стоить им карьеры, свободы, жизни. — Спасибо, — сказал он. — Передай всем... передай, что мы не забудем. Никогда. Коробейников хотел попрощаться с Аней, но она, заметив его движение, спряталась за занавесочку, прижав куколку к груди. Антон Андреевич вздохнул. — Не выходит. Ладно. Не буду тревожить. Он достал из мешка последнее — деревянную шкатулку, обитую по углам медью, с выжженным на крышке узором. — Вот. Это ее. Софья сохранила, когда Аня забыла ее. Говорит: «Пусть у Ани будет». Может, порадует ее. Он поставил шкатулку на край стола, поднялся, надел ботинки. — Прощай, Яков. Бог даст — свидимся. А нет — помните: мы вас не предали. И не предадим. Он ушёл в розовые сумерки, не оглядываясь. Байкал проводил его до края стойбища и вернулся, поскуливая. Яков стоял у входа, сжимая в руке листок с обещанием справедливости, и смотрел вслед одинокой фигуре, тающей в снежной дымке. --- Яков поставил шкатулку перед Аней. Она покосилась на неё недоверчиво, как на всё новое и незнакомое. Потом протянула руку, коснулась резной крышки — и замерла. Что-то в этом прикосновении, в фактуре дерева, в знакомом узоре отозвалось в ней эхом далёкой, почти стёртой памяти. Она открыла шкатулку. Внутри лежали женские сокровища — те, что хранят годами, передают от матери к дочери, достают только по большим праздникам. Перламутровые заколки с мелкими зубчиками, ещё довоенные, петербургские. Выцветшие шёлковые ленты — голубая, розовая, белая в мелкий цветочек. Крошечный флакончик из-под духов, давно пустой, но всё ещё хранящий слабый, едва уловимый аромат ландыша. И маленькое круглое зеркальце в деревянной оправе, потемневшей от времени. Аня взяла зеркальце. Поднесла к лицу. Долго смотрела на своё отражение — исхудавшее, бледное, с тёмными кругами под глазами и шрамом на виске. В этом взгляде не было ни тщеславия, ни кокетства — только серьёзное, почти суровое изучение. Словно она пыталась узнать в этом лице кого-то, кого знала когда-то давно. Потом она перевела взгляд на свою косу. Яков заплёл её утром, как умел — криво, с петухами, с неровными прядями, выбивающимися то тут, то там. Он старался, но его мужские руки не были созданы для тонкой работы с женскими волосами. Аня смотрела на эту неумелую косу, и в её глазах появилось что-то новое — не детская растерянность, не испуг, а тихое, почти сердитое недоумение. Так смотрит женщина, обнаружившая, что кто-то посягнул на её владения. Она отложила зеркальце, расплела косу — быстро, решительно, выдернула ленту, которую вплел Яков. Волосы рассыпались по плечам — тёмные, густые, давно не мытые, но всё ещё живые, блестящие в свете очага. Она взяла гребень из шкатулки — костяной, с частыми зубьями — и начала расчёсывать их, прядь за прядью, неторопливо, тщательно, как делала, должно быть, сотни раз в своей прежней, забытой жизни. Яков смотрел, затаив дыхание. Аня расчесалась, разделила волосы на три пряди и начала плести косу — умело, уверенно, с той особой, выверенной годами ловкостью, какая бывает только у женщин, которые привыкли следить за собой. Ни одного лишнего движения. Ни одной выбившейся прядки. Коса ложилась ровно, туго, красиво — от затылка вниз, до самой поясницы. Она завязала её голубой лентой из шкатулки, аккуратно расправила бант. Потом снова взяла зеркальце, посмотрелась — и в этом жесте, таком простом и таком женственном, Яков увидел прежнюю Аню. Ту, что стояла перед зеркалом в каюте «Зари», поправляя причёску перед выходом на палубу. Ту, что улыбалась его неумелым комплиментам и говорила: «Вы, лётчики, такие романтики». Она подняла глаза на него — и улыбнулась. Не робкой, неуверенной улыбкой, как в первые дни после пробуждения. А спокойной, удовлетворённой. Словно сделала что-то очень важное, что-то, что вернуло ей крошечную часть самой себя. — Вот видишь, Антон Андреич, — прошептал Яков, хотя Коробейников был уже далеко. — Она обязательно поправится. Он сел рядом, взял её руку. Аня не отдёрнула — позволила. Её пальцы, всё ещё тонкие и бледные, лежали в его ладони, и от них исходило тепло — живое, настоящее. Байкал подошёл, лёг у их ног, положил голову на лапы. В яранге было тихо. Только огонь потрескивал в очаге да старик что-то напевал себе под нос, перебирая ремни. А снаружи, за стенами из оленьих шкур, темная ночь сменялась белым днём, и где-то далеко, на острове Седой, Воронин дописывал свою бумагу, а Лисин, ещё не зная о том, что его песенка спета, строил планы на будущее. Но это всё было там, в другом мире. А здесь, в яранге на краю тундры, женщина, потерявшая память, заплела себе косу и улыбнулась мужчине, который ждал её возвращения. И этого было достаточно. --- Старик разбудил их затемно — если слово «затемно» вообще имело смысл в этом краю почти не заходящего солнца. День стремительно прибавлялся. Старик просто тронул Якова за плечо и кивнул на выход: пора. Они собирались молча. Яков уложил в нарты нехитрые пожитки: шкатулку Ани, мешочек с сухарями, банку масла, чай, запасные шкуры. Аня сама надела кухлянку — уже не путаясь в рукавах, как в первые дни, а ловко, по-взрослому. Куколку она засунула за пазуху, и теперь из-под мехового ворота выглядывало только крошечное личико с бусинками-глазами. Старик вышел проводить их. Он стоял у входа в свою ярангу — сухой, прямой, с посохом в руке, — и смотрел, как они усаживаются в нарты. Потом подошёл, положил ладонь на голову Ане, что-то прошептал на своём языке — не то благословение, не то оберег. Аня замерла под этой рукой, но не испугалась — только прикрыла глаза, словно принимая дар. — Духи с вами, — сказал старик Якову. — Идите. Яков пожал его сухую, крепкую ладонь. Слов не было — да они и не нужны. Байкал, уже занявший своё место в упряжке, ткнулся носом в ладонь старика и взвизгнул. Старик сам встал на полозья. Свистнул — и собаки рванули с места. Яранга, стоявшая на берегу ледяного поля, начала уменьшаться, превращаясь в тёмную точку на фоне бескрайней белизны. Дорога лежала на восток, вдоль побережья. Нарты скользили по насту, собаки бежали ровно, без понуканий — они знали этот путь лучше любого человека. Аня сидела, закутанная в оленьи шкуры, и смотрела на проплывающие мимо ледяные поля. В её взгляде уже не было прежнего испуга — только любопытство и какое-то новое, почти взрослое спокойствие. Она показывала пальцем на далёкий айсберг, похожий на плывущий замок, на след песца, пересекающий наст, на стаю птиц, пролетающих низко над водой. Яков кивал, называл вслух то, что она видела, и Анна запоминала — он видел это по тому, как двигались её губы, беззвучно повторяя слова. В пути она вела себя как обычная женщина — уставшая, но терпеливая. Сама держалась за дугу, когда нарты трясло на застругах. Не капризничала, когда Яков протягивал ей сухарь или кусок вяленой рыбы. Ела аккуратно, собирая крошки в ладонь и отдавая Байкалу, который бежал рядом, высунув язык. Иногда она оборачивалась к Якову и смотрела на него долгим, изучающим взглядом — словно пыталась вспомнить что-то, ускользающее, как утренний сон. Он думал о том, как странно всё сложилось. Аня сидела рядом, живая, теплая, и в её глазах, ещё недавно пустых и испуганных, снова загорался свет. Она не говорила, но Яков уже не боялся, что она никогда не заговорит. Он знал: всему своё время. К вечеру добрались до стойбища Тынатваля. Несколько яранг, прижавшихся к скалистому берегу, дымки над очагами, лай собак. Их встречал сын Тынатваля — тот самый, что приезжал на льдину за помощью для больного мальчика. Он молча кивнул Якову, помог выпрячь собак, провёл в крайнюю ярангу. Внутри было тепло и пахло варёной нерпой. Аня, уставшая с дороги, села на шкуры и принялась распускать косу — пальцы двигались уже привычно, по-домашнему. Яков смотрел на неё и думал: она взрослеет. Не по дням, а по часам. И в этом взрослении было что-то невыразимо трогательное — как в ребёнке, который вдруг сделал что-то взрослое и сам не заметил. --- Сын Тынатваля расстелил свежие шкуры, подбросил в очаг сушёного мха и вышел, оставив их одних. Яков снял верхнюю кухлянку, помог Ане расстелить её постель. Она уже не нуждалась в постоянной опеке — сама устроилась, поправила изголовье, положила куколку рядом с подушкой. Он лёг рядом, укрыл их обоих оленьим одеялом. Аня повернулась к нему лицом. В полумраке, освещённом только красноватым светом очага, её глаза казались ещё больше, ещё глубже. Она смотрела на него — не испуганно, не изучающе, а просто, доверчиво. Потом придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, обняла рукой. Яков замер. Она лежала, прижавшись к нему всем телом, и от неё пахло дымом, оленьей шкурой и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что он помнил с тех дней на «Заре», когда они стояли на палубе, глядя на северное сияние, и он впервые подумал, что, наверное, любит её. Он обнял её в ответ — осторожно, бережно, как обнимают спящего ребёнка. Анна не была ребёнком. Она была взрослой женщиной, его женщиной, которая просто забыла об этом. Но сейчас, в этой тишине, под шорох ветра снаружи, это не имело значения. Важно было только одно: она здесь. Она жива. Она прижимается к нему, и её дыхание ровное, спокойное, и сердце бьётся — он чувствовал это своей грудью. Штольман лежал и думал о завтрашнем дне. О том, что утром они снова тронутся в путь. Что впереди — ещё много дней дороги, новые стойбища, новые лица. Что где-то там, за проливом, их ждёт Аляска. Дом. Родители. Новая жизнь. Он думал о том, как встретит их отец. Платон Штольман, поволжский немец, суровый, жёсткий, построивший себя с нуля на этой дикой земле. Он не любил коммунистов. Не любил слабость. Не любил, когда что-то шло не по плану. А тут — сын, единственный наследник, привозит немую, больную девушку из Советской России. Без документов, без прошлого, с куклой за пазухой и шрамом на виске. Яков представлял себе этот разговор и заранее сжимал челюсти. Он знал: будет трудно. Но он также знал: если отец не примет Аню, они тут же уйдут. Они построят свой дом. Сами. Без чьей-либо помощи. Аня пошевелилась во сне, что-то пробормотала — беззвучно, одними губами. Он погладил её по голове, по тёмным, рассыпавшимся волосам. Она затихла. — Спи, родная, — прошептал Яков. — Завтра новый день. Завтра мы станем ближе к дому. А пока спи. Я рядом. Аня не ответила — не могла. Но её пальцы, лежавшие на его груди, чуть сжали ткань рубахи. И этого было достаточно. Снаружи, в короткой ночи, перекликались собаки. Где-то далеко, на острове Седой, Коробейников передал Воронину слова Якова, и капитан, хмурясь, дописывал последние строки своего обвинительного письма. А где-то ещё дальше, в Москве, в кабинетах Главсевморпути, ещё не знали, что скоро на их стол ляжет бумага, которая заставит их по-новому взглянуть на героя-полярника Лисина. Но всё это было в другом мире. А здесь, в яранге на краю тундры, двое людей спали, обнявшись, и собака лежала у их ног, охраняя их покой. И в этом было всё. Вся правда. Вся любовь. Вся надежда.