Курс на Арктику

Яков сидел на перевёрнутой лодке, вытянув ноги в стоптанных унтах, и смотрел, как свинцовая гладь Берингова пролива меняет оттенки под низким, но уже не зимним солнцем. У берега ещё плавали редкие льдины — источенные, пористые, похожие на сахарную вату, забытую на сером сукне. Но дальше, к горизонту, море очистилось, и в его глубине угадывалась бирюза, робкая, как первое обещание тепла. Начало мая. Здесь, на краю света, весна приходила не капелью и не запахом прели, а вот этим особым светом, прозрачным до звона в ушах, и криками чаек, вернувшихся с зимовки. Снег сошёл полосами, обнажив рыжую прошлогоднюю траву и серый, мягкий ягель на камнях. Камни были влажные, блестящие, покрытые оранжевым лишайником, и от них поднимался едва уловимый запах соли, йода и чего-то древнего, как сама земля. Байкал лежал у его ног, положив голову на лапы, и изредка настораживал уши, прислушиваясь к далёким звукам. Пёс тоже устал от перемен, но в его позе не было тревоги — только спокойное, терпеливое ожидание. За эти долгие недели он привык, что его хозяин и молчаливая хозяйка знают, что делают. Яков перевёл взгляд на Аню. Она сидела на корточках у небольшого костерка, который он развёл из плавника, и колдовала над железной пластиной — той самой, что они таскали с собой от самого стойбища Тынатваля. Пластина была старая, вырезанная из какого-то разбитого ящика, но служила верой и правдой вместо сковороды. На ней, потрескивая, жарились два яйца — крупные, зеленоватые, должно быть, кайры или гаги, — и несколько ломтиков вяленого мяса, подаренного инуитами в последнем стойбище. Запах стоял такой, что у Якова свело желудок. Аня сосредоточенно переворачивала мясо единственной вилкой, и её лицо в свете костра было спокойным, почти строгим. Ни тени прежней растерянности. Ни тени испуга. Она поправила выбившуюся прядь, заправляя её за ухо — жест, который Яков помнил ещё по «Заре», — и что-то беззвучно прошептала Байкалу, сунувшему нос слишком близко к еде. Пёс послушно отодвинулся, вздохнул и положил голову на лапы с видом оскорблённого достоинства. Яков смотрел на неё и думал: когда это случилось? Когда она перестала быть испуганным ребёнком и снова стала женщиной? Он не мог назвать точного дня. Это происходило постепенно, по крупицам. Он замечал это в том, как Аня поправляла волосы, как завязывала ему шарф, как молча, но настойчиво заставляла его съесть лишний кусок, когда он забывал о еде в дорожных хлопотах. Она больше не пряталась от чужаков. Аня заботилась о нём так же, как он заботился о ней. Куколку она теперь носила не у груди, а в кармане кухлянки. Яков заметил это пару дней назад: когда он случайно задел её локоть, из кармана высунулось крошечное меховое личико с бусинками-глазами. Аня торопливо заправила куклу обратно и чуть покраснела — не от стыда, а от смущения, как взрослая женщина, которую застали за детской привычкой. Но не выбросила. И Яков понимал: куколка осталась оберегом, тихой ниточкой, связывающей её с тем, что она потеряла и ещё не до конца обрела. Она сняла пластину с огня, аккуратно переложила еду на плоский камень и жестом подозвала Якова. Он подошёл, сел рядом, и она протянула ему кусок мяса на щепке. Он взял, поднёс к губам, но прежде чем откусить, наклонился и поцеловал её в щёку — просто, благодарно, как целуют милую жену, которая приготовила завтрак. Аня на мгновение замерла, потом повернула голову и подставила ему губы. Не страстно — доверчиво, открыто, как подставляют лицо весеннему солнцу после долгой зимы. В этом жесте было столько свободы, столько тихой, ещё не до конца осознанной радости, что у Якова перехватило дыхание. Он коснулся её губ своими — легко, почти невесомо, — и отстранился. Аня улыбнулась. Не прежней, робкой улыбкой, а спокойной, удовлетворённой. И снова взялась за еду. Они ели молча и с большим аппетитом. Байкал получил свою долю — кусочек мяса и яйца, который Аня бросила ему с ладони, — и теперь довольно урчал, уткнувшись носом в лапы. Море шумело ровно, убаюкивающе. Чайки кричали над головой, высматривая, не перепадёт ли и им что-нибудь. Потом Аня достала из-за пазухи огрызок карандаша и клочок бумаги. Наклонилась и написала — чётко, с твёрдым нажимом: «Долго ещё?» Яков прочитал, усмехнулся. — Не знаю, Анюта. Обещали к полудню. Ты же знаешь, здесь время течёт иначе. Она кивнула, спрятала бумагу в карман и снова посмотрела на море. Её глаза — голубые, бездонные, как весеннее небо над тундрой, — вглядывались в горизонт с терпеливым ожиданием. Аня не нервничала. Она просто ждала. Яков смотрел на неё и вспоминал, как три дня назад она впервые взяла у него карандаш. Он тогда решил, что она хочет рисовать. Но Аня не стала рисовать. Она написала — своим прежним, красивым почерком: «Сколько ещё км до пролива? И сколько мы уже проехали?» Он прочитал — и замер. Буквы плыли перед глазами, складываясь в слова, слова — в мысль, ясную, взрослую, её мысль. Он вскочил, схватил невесту в охапку и закружил, крича что-то счастливое, бессвязное. Байкал прыгал вокруг, захлёбываясь лаем, не понимая, что случилось, но радуясь вместе с хозяином. Аня смотрела на него удивлённо, даже чуть испуганно, словно не понимала, что сделала такого особенного. Просто спросила. Просто написала. Тогда он, отсмеявшись и вытерев слёзы, сел и честно подсчитал вместе с ней: сколько прошли за последние дни, сколько осталось. Она слушала, кивала, запоминала. И в этом — в её вопросе, в её подсчётах — было что-то такое родное, такое «анино», что он вдруг понял: она возвращается. Той самой сутью, которая и делала её Анной, метеорологом, женщиной, умевшей считать километры и ждать. Теперь она сидела рядом, взрослая, спокойная, и смотрела на море. Он взял её руку — загрубевшую за эти недели, но всё ещё тонкую, с длинными пальцами — и поднёс к губам. Поцеловал костяшки, Одину за другой. Аня позволила. Потом сама взяла его руку и прижала к своей щеке — простой, доверчивый жест, от которого у него сжималось сердце. — Скоро, Анечка, — сказал он. — Скоро мы будем дома. Она кивнула и снова посмотрела на горизонт. И в её взгляде, устремлённом вдаль, была не тревога, не страх, а тихая, глубокая уверенность. Она верила ему. Она верила в них. Байкал поднял голову и тихо заскулил, глядя на море. Яков проследил за его взглядом — на горизонте, там, где небо смыкалось с водой, появилась тёмная точка. Она двигалась против ветра, оставляя за собой белый ус пены. Аня встала, одёрнула кухлянку, поправила косу. Её рука скользнула в карман, коснулась куколки, и на мгновение пальцы сжались вокруг маленького мехового тельца. Потом она выпрямилась, и на её лице появилось выражение спокойной готовности — как у человека, который знает, что следующий шаг будет важным, но не боится его сделать. Яков поднялся рядом, взял её за руку. Точка на горизонте росла, превращаясь в моторную лодку. Инуиты держали слово. — Ну вот, — сказал он. — Поплыли. Она кивнула и шагнула к воде. Это была не утлая байдарка из моржовых шкур, которую Яков почему-то представлял себе, а вполне современная моторка — деревянный корпус, подвесной двигатель «Эвинруд», пара весел на случай отказа мотора. Двое инуитов — коренастых, с обветренными лицами, в непромокаемых робах поверх кухлянок — спрыгнули на гальку и молча, без лишних слов, приняли их нехитрый скарб. Старший, с седыми висками и татуировкой на скуле, кивнул Якову: — Штольман? Нас попросили родичи с той стороны. Садитесь. К вечеру погода испортится, надо успеть. Яков помог Ане забраться в лодку. Она ступила на борт легко, почти без его помощи, и села на деревянную балку, поправив кухлянку. Байкал прыгнул следом, покрутился и улёгся у её ног, положив голову на лапы. Мотор взревел, и лодка, задрав нос, понеслась прочь от берега. Пролив был неширок — в ясную погоду с одного берега видно другой. Но сегодня над водой стелилась лёгкая дымка, и очертания Аляски проступали медленно, словно проявляемая фотография: сначала тёмная полоса на горизонте, потом скалы, потом зелень — первая робкая зелень арктической весны. Аня смотрела во все глаза, и в её взгляде не было страха — только жадное любопытство. Она впитывала новый мир, и Яков, глядя на неё, чувствовал, как в груди разливается тепло. Он не боялся. Не боялся того, как примут её родители, что скажет отец, как посмотрят соседи. Всё это было мелким, неважным по сравнению с одним простым фактом: она здесь. Аня жива. Она сидит рядом с ним, и её рука лежит в его руке. Всё остальное они решат. Инуит, сидевший на руле, вдруг обернулся и бросил несколько слов своему товарищу. Тот кивнул, подошёл к Якову и молча указал на груду оленьих шкур, сложенных на дне лодки. Потом показал рукой на горизонт, где в дымке угадывался какой-то силуэт. — Патруль, — сказал он коротко, с сильным акцентом. — Русские смотрят. Лучше вам туда. Яков вгляделся. Вдалеке, ближе к чукотскому берегу, двигалась тёмная точка — катер, слишком быстрый для рыбацкого. Он не искал именно их, просто нёс свою обычную службу, проверяя, не нарушает ли кто невидимую линию, проведённую по воде. Охрана государственной границы. Рутина. Но если их заметят — двух пассажиров без документов, явно не инуитов, — вопросы будут неизбежны. — Давай, Анечка, — Яков помог ей забраться под шкуры, уложил поудобнее, накрыл с головой. Она не сопротивлялась, только сжала его руку на мгновение. Потом он забрался сам, прижался к ней, и инуит набросил сверху ещё одну тяжёлую оленью шкуру. Стало темно и душно. Пахло дымом, зверем и Аней — её волосами, её кожей. Он чувствовал её дыхание на своей шее, тепло её тела, прижавшегося к нему. Аня не дрожала. Она просто ждала. Мотор изменил тон — инуит сбавил обороты, чтобы не привлекать внимания. Яков слышал сквозь шкуры, как они переговариваются на своём языке — спокойно, буднично, словно прятать беглецов от советского патруля было для них обычным делом. Возможно, так оно и было. Для тех, кто жил по обе стороны пролива, граница оставалась условностью, линией на карте, которую они пересекали всю жизнь, следуя за зверем и рыбой. Время тянулось медленно. Байкал, пристроившийся с краю, тихо поскуливал, но не высовывался. Аня дышала ровно, спокойно. Яков лежал, прижимая её к себе, и думал о том, сколько ещё таких «линий» им предстоит пересечь. Границы между странами, между своими и чужими, между прошлым и будущим. Но главную границу — между жизнью и смертью, между отчаянием и надеждой — они уже перешли. Остальное — мелочи. Наконец, инуит откинул шкуру. В лицо ударил свежий, солёный ветер. — Всё. Прошли. Яков выбрался, помог подняться Ане. Она щурилась от яркого света, поправляла растрепавшуюся косу. Патрульного катера уже не было видно — он ушёл в сторону чукотского берега, растворился в дымке. Впереди, всё ближе, проступал берег Аляски — скалистый, изрезанный, с редкими пятнами зелени на склонах. ——— Дом Штольманов стоял на восточной окраине Нома, там, где городские постройки начинали редеть, уступая место тундре. Двухэтажный, с мансардой, обшитый тёмным деревом, он смотрел окнами на море. Внизу помещалась мастерская — царство Платона и его сына, пропахшее смазкой, бензином и горячим металлом. Наверху были жилые комнаты: спальня, гостиная, кухня, где Анна Васильевна проводила большую часть дня. Всюду — фотографии самолётов, чертежи на синьке, карта Аляски с пометками ледовой разведки. И на каждой свободной стене — снимки Якова: вот он мальчишкой с деревянным пропеллером в руках, вот в первой лётной куртке, вот у своего самолёта, смеётся, вот вырезка из советской газеты — их сын на палубе, обнимая Байкала, который был тогда ещё щенком. Анна Васильевна смотрела на эти фотографии каждый день. Сегодня — особенно долго. Она стояла у окна гостиной, выходившего на залив. Майский вечер был прозрачным, тихим; солнце, не желавшее уходить за горизонт, золотило верхушки редких елей и заставляло море отливать медью. Во дворе, на цепи, лежали две хаски — серые, с волчьими мордами и голубыми глазами, которые, казалось, понимали больше, чем положено собакам. Сегодня они были беспокойны: скулили, вставали, вглядывались в сторону берега, снова ложились. Анна Васильевна перекрестилась. — Видишь, Платон? — сказала она, не оборачиваясь. — Чуют. Они его чуют. Платон сидел в кресле с трубкой и делал вид, что читает газету. Трубка погасла уже минут десять назад, но он этого не замечал. Его лицо — жёсткое, с глубокими складками у рта, с упрямым подбородком — было неподвижно, но в глазах, устремлённых поверх газетного листа, стояла та особенная, тщательно скрываемая тревога, которую он не позволял себе выплеснуть наружу. Он не верил в материнское чутьё. Он верил в расчёты, в чертежи, в двигатели внутреннего сгорания. А расчёты говорили: Яков вылетел с острова Седой больше месяца назад. Самолёт не прибыл. Поисковые партии — американские, канадские, частные — прошли маршрут трижды. Никаких следов. Спасатели сказали: большие снега, лавины, обломки, скорее всего, занесло. Ждать больше нечего. Но Анна Васильевна ждала. И Платон, который никогда не спорил с женой в том, что касалось их сына, ждал вместе с ней. — Чуют, — повторила она. — И я чую. Мой Яша жив. Платон хотел возразить — и не стал. Он смотрел на жену: на её прямую спину, на седеющую прядь, выбившуюся из пучка, на руки, сложенные на груди. Она стояла у окна, как капитан на мостике, и в её позе было столько спокойной, несокрушимой веры, что у него перехватывало горло. Он любил её. Любил так же сильно, как в тот день, когда впервые увидел — молоденькую сибирячку с тугими косами и смешливыми глазами, дочь инженеров-путейцев, приехавшую с родителями в Америку. С тех пор прошло больше тридцати лет, а он всё так же не мог ей перечить. И сейчас не станет. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Телеграмма! — голос был женский, молодой, запыхавшийся. — Мистеру Штольману, срочная! Платон нахмурился. Он поднялся, отложил газету и направился к двери, бормоча под нос — достаточно громко, чтобы жена слышала, но недостаточно, чтобы она могла упрекнуть его в ворчании всерьёз: — Телеграмма... Мисс телеграммы носит. Дожили. Раньше-то мужчины на телеграфе работали, а теперь что? Порядку в этой стране нет. Всё вверх дном. Анна Васильевна, не оборачиваясь, улыбнулась уголками губ. Она знала эту его манеру — ворчать по любому поводу, особенно когда он волнуется. Чем больше Платон бурчал, тем сильнее, значит, переживал. И чем больше ему не нравилось что-то в окружающем мире — женщины на мужской работе, новые законы, шумные соседи, — тем глубже он прятал свою тревогу за ворчливой маской старого патриарха. Он открыл дверь. На пороге стояла молодая женщина в форменной куртке почтовой службы, с растрёпанными ветром волосами и блестящими от быстрой ходьбы глазами. В руке она держала жёлтый бланк. — Мистер Штольман? Срочная телеграмма. Из Сент-Майкла. Платон выхватил бланк, даже не поблагодарив. Пробежал глазами — раз, другой, третий. Буквы прыгали перед глазами, не желая складываться в слова. Вернее, слова складывались, но он отказывался в них верить. — Аннушка... — голос его сел. — Анна, слушай. Анна Васильевна обернулась. Она увидела его лицо — бледное, с трясущимися губами, — и сердце её ухнуло вниз, прежде чем он успел произнести хоть слово. — «Яков Штольман жив здоров находится на острове Сент-Майкл просит передать родителям ждите с невестой и питомцем», — прочитал он, запинаясь на каждом слове. — С невестой, Аня! Она не закричала, не заплакала, не бросилась ему на шею. Она медленно опустилась на стул, прижала руку к груди и закрыла глаза. Губы её шевелились — она читала молитву, ту самую, которую шептала каждый вечер последние два месяца. «Богородице Дево, радуйся...» Платон стоял посреди комнаты с телеграммой в руке и не знал, куда себя деть. Потом он подошёл к жене, неуклюже опустился рядом, взял её руку. — Жив, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я же говорил... я же знал... Она открыла глаза и посмотрела на него с мягкой улыбкой, в которой не было ни тени упрёка. — Ты не знал, Платоша. Ты надеялся. Это я знала. Он хотел возразить — и не смог. Вместо этого он прижал её руку к губам и замер так, не в силах произнести ни слова. Телеграмма лежала на коленях Анны Васильевны, и строчки её, отпечатанные где-то далеко, на острове в Беринговом море, грели сильнее любого огня. — Невеста, — вдруг повторил Платон, и в его голосе прорезалось привычное ворчание. — Невеста. Привёз, значит, кого-то. А кто? Откуда? Неужели ту коммунистку? Как будет с документами дела улаживать? — Уладит, — Анна Васильевна погладила его по руке. — Он же твой сын. Платон хмыкнул, но спорить не стал. Он смотрел на телеграмму, и в его глазах, поверх тревоги и ворчливости, уже разгоралось то, что он так тщательно прятал все эти недели, — надежда. — Надо комнату приготовить, — сказала Анна Васильевна, поднимаясь. — И еды. Они, небось, голодные, с дороги-то. И собаке кости припасти. Помнишь, как наши хаски любят мозговые? Наверняка и этот щенок не откажется. — Помню, — буркнул Платон. — Наверняка Яшкин новый пёс умнее некоторых людей. Он встал, подошёл к окну. Во дворе хаски уже не лежали — они стояли, натянув цепи, и смотрели в сторону залива, тихо поскуливая. Словно знали: хозяин возвращается. Словно ждали. — Когда прибудут? — спросил Платон, не оборачиваясь. — Не написано, — Анна Васильевна уже хлопотала на кухне, доставая муку для пирогов. — Сказано: ждите. Значит, будем ждать. Платон кивнул и долго стоял у окна, глядя на море. Где-то там, за свинцовой гладью, на маленьком острове Сент-Майкл, его сын ждал лодку до Нома. Живой, здоровый и даже с невестой. Он думал о том, какая она, эта невеста. Главное, чтобы не авантюристка какая-нибудь. Главное, чтобы сын был счастлив. Впервые за два месяца Платон позволил себе поверить: всё будет хорошо. Анна Васильевна, колдуя над тестом, тихо напевала что-то — старинную сибирскую песню, которую пела ещё её мать. Слова были простые, почти забытые: о том, как ждёт невеста жениха из дальнего похода, как выходит на крыльцо и смотрит на дорогу. Только теперь всё было наоборот: жених возвращался, а с ним — невеста, которую ещё никто не видел, но уже ждали. И в этом ожидании, в этом тихом вечере, наполненном запахом теста и трубки, была вся жизнь. За окном, на цепях, хаски вдруг залаяли — громко, радостно, словно увидели что-то, чего ещё не было видно людям. Анна Васильевна перекрестила тесто и улыбнулась. — Скоро, — сказала она то ли собакам, то ли себе, то ли сыну, — Скоро.