Курс на Арктику

Аня мыла посуду после завтрака — тонкие фарфоровые чашки с выцвевшими потертыми ручками, тяжелые фаянсовые тарелки, посеребренные вилки, которым было, наверное, лет сорок, не меньше. Посуда у Штольманов была разномастная — что-то привезённое ещё из Томска родителями Анны Васильевны, что-то купленно уже здесь, в Америке, что-то подаренное земляками на новоселье много лет назад. Но вся она была добротной, красивой, с историей. Аня тёрла губкой край чашки с синим цветочным узором и думала о том, как странно устроена жизнь. Она выросла в деревне, в доме, где посуда была алюминиевой, фаянсовой, облупленной, и любая трещина на тарелке считалась поводом для бережного хранения — не выбросишь, новой не достанешь. А здесь, в этом доме, красивые вещи были частью повседневности. Не предметом роскоши, а просто бытом. Она успела домыть последнюю вилку и вытереть руки, когда с улицы послышались быстрые, энергичные шаги. Байкал, спавший у порога, поднял голову и приветственно стукнул хвостом по полу. Вошёл Яков — в руках у него был потёртая кожаная сумка, которую она раньше не видела. — Доброе утро, родная, — он наклонился, поцеловал её в щёку и, не выпуская сумки, прошёл к столу. — Мама, отец! Идите сюда. Анна Васильевна выглянула из спальни, Платон поднялся из мастерской, вытирая руки ветошью. Яков выждал, пока все соберутся, и с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, раскрыл сумку. На стол легла пачка денег. Толстая, перетянутая банковской лентой, пахнущая типографской краской и ещё чем-то, наверное металлом, уверенностью, будущим. Аня замерла. Она никогда в жизни не видела столько денег разом. В её родной деревне о таких суммах слагали легенды, но легенды эти были недобрые. Она помнила, как взрослые, пережившие коллективизацию, рассказывали о кулаках. «У них, у мироедов, денег куры не клевали. Хлеб гноили, а людям не давали. За то их и выгнали — и правильно сделали». Приёмный отец, занимавший не последний пост в колхозе, согласно кивал и добавлял что-нибудь про эксплуатацию и паразитизм. Приёмная мать, женщина простая и работящая, до революции служившая нянькой в богатом доме, оттуда и укравшая трёхлетнюю Аню, тоже плевалась при слове «капиталист». И Аня выросла с этим знанием: богатство — это плохо. Деньги — грязь. Стыдно иметь больше, чем у соседа. Стыдно хотеть большего. Но сейчас, глядя на деньги на столе, она не чувствовала стыда. Она чувствовала гордость. Гордость за Якова — за его сильные, рабочие руки, за его знания, за то, что он рисковал, летал, горел, падал, выживал и снова поднимался в небо. Его труд — не спекуляция, не ростовщичество, не «эксплуатация», как учили на политзанятиях. Это честная, тяжёлая, мужская работа. И банк не из милости дал ему ссуду — банк оценил его репутацию, его опыт, его будущие заработки. Это было правильно. Это было справедливо. — Дали? Вот так просто? — Платон нарушил тишину. Его бровь поползла вверх, и Аня впервые увидела на его лице выражение, близкое к изумлению. Он взял со стола одну купюру, повертел в пальцах, хмыкнул. — Без поручителей? Без залога? — С залогом, — Яков пожал плечами. — Участок — залог. И страховка. Я же говорил: у меня постоянная работа, контракт с военной базой, лицензия пилота. Банк смотрит на такие вещи. Хорошая репутация, официальный доход — естественно, дали. Ничего особенного. Яков говорил легко, даже небрежно, но Аня видела, как горят его глаза. Он гордился — гордился тем, что может обеспечить её, что может начать строить дом, что всё идёт по плану. И она гордилась им вместе с ним. В её голове что-то тихо, но неотвратимо переворачивалось. Она всю жизнь боялась денег — боялась, что их наличие делает человека плохим. Но глядя сейчас на Якова, она впервые подумала: а что, если наоборот? Что, если деньги — это не клеймо, а инструмент? Не грех, а ответственность? Что, если у человека может быть добротный, красивый дом, и в этом нет ничего постыдного? Это же не украдено. Это заработано. Это для семьи. Анна Васильевна вытерла руки о фартук, подошла, посмотрела на деньги. Потом на сына. Потом на Аню. — Ну что ж, — сказала она тихо, и в её голосе дрогнуло что-то, похожее на слёзы, — значит, и впрямь скоро отделитесь. Дом — это серьёзно. Это навсегда. — Мама, — Яков обнял её за плечи, — мы ж не на край света. Всего квартал отсюда. Ты каждый день к нам ходить будешь. И мы к тебе. Внуков будем подкидывать. Анна Васильевна шмыгнула носом и замахала на него полотенцем: — Ох, разболтался! Сначала женись, построй, потом о внуках говори. Платон, всё ещё держа в руке бланк договора с банком, посмотрел на Аню. В его взгляде уже не было прежнего холода — скорее, оценивающее любопытство, словно он видел её впервые. — А ты что думаешь? — спросил он. — Про дом. Про всё это. Аня взяла блокнот, подумала секунду и написала: «Я думаю, что Яша молодец. И что я хочу помочь строить. Если можно». Платон прочитал, хмыкнул. — Помочь — дело хорошее. Руки лишними не бывают. Только смотри, чтобы он там, — он кивнул на сына, — с этими новомодными брусовыми домами глупостей не наделал. А ты его контролируй. Женщина в доме — это порядок. Аня улыбнулась, и Платон, кажется, впервые за всё время почти улыбнулся в ответ. Почти. — Ладно, — Яков собрал деньги обратно в портфель, — это ещё не всё. Сегодня в полдень бригадир приедет на участок. Будем обсуждать смету, график, материалы. Я хочу, чтобы все пошли. Это же семейное дело. — В такую погоду? — Платон покосился на окно, за которым уже разгоралось майское солнце, разгоняя утреннюю облачность. — Ветрено. — Ветрено — не мороз, — Яков усмехнулся. — Переживём. Аня посмотрела на него — на его решительный подбородок, на руки, всё ещё сжимающие сумку с деньгами. И вдруг впервые за долгое время подумала: «У нас всё получится». Не «у него», не «у них» — «у нас». Она была частью этого. Частью этой семьи, этого дома, этого будущего. Она встала, подошла к Якову и взяла его под руку. Он посмотрел на неё сверху вниз, улыбнулся. — Ну что, Анечка? Готова строить дом? Она кивнула. Готова. Давно готова. И где-то глубоко внутри, в том уголке души, где ещё жили деревенские страхи и советские догмы, растаял последний лёд, уступив место простому, ясному чувству: это не стыдно. Это правильно. Это её жизнь — и она имеет право прожить её в красивом, добротном доме, с любимым мужем, с красивой посудой, с качелями для них и будущих детей. Имеет право. Без стыда и без оглядки. Участок, который Яков присмотрел для их будущего дома, был недалеко, также на восточной окраине Нома — там, где тундра отступала, оставляя пологий холм, поросший низкими берёзами и кустиками голубики. Сейчас, в конце мая, земля уже оттаяла, и под ногами пружинил мягкий мох, перемешанный с прошлогодней листвой. Воздух пах влажной землёй, весной и морем — тёплый, ласковый ветер тянул с залива, и высокие облака неторопливо плыли над головой, отражаясь в лужицах, оставшихся после недавних дождей. Вся семья поднялась на холм. Яков шагал первым, с планшетом под мышкой, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Аня не отстаёт. Она шла за ним, подобрав юбку, и смотрела вокруг с тем жадным, изучающим вниманием, с каким смотрят на место, которому предстоит стать домом. Да, они уже были здесь, но тогда они не ждали инженера, а просто гуляли. Теперь Аня подмечала все - вот небольшой овраг, вот ягодник. Платон замыкал процессию, неся складной стул для Анны Васильевны — хотя она и отмахивалась: «Я ещё не старуха, Платоша, чтобы со стулом ходить». Но стул взяли. Байкал, разумеется, увязался следом и теперь носился кругами, радостно взлаивая и вспугивая невидимых полёвок. — Ну, вот, — Яков остановился у большого валуна, который он мысленно назначил углом будущего крыльца. — Здесь. Он достал из планшета свёрнутый чертёж, разложил его на плоском камне, придавил углы камешками, чтобы не унесло ветром. Все склонились над ним. Чертёж был подробным, вычерченным тушью, с пометками на полях. Аня смотрела и узнавала то, о чём они говорили неделями: просторная гостиная с камином, большая кухня с печью, две спальни, кабинет для двоих, детская, кладовая. Окна выходили на залив и на сопки. Крыльцо — широкое, с навесом. И печь — настоящая, кирпичная, как в сибирских домах. — Печь?! — Платон поднял бровь. — Зачем тебе печь? Есть же паровое отопление. Двадцатый век на дворе. Можно поставить хороший котел. — Для души, — сказал Яков. — И на случай, если угля не будет. Аляска есть Аляска. Аня провела пальцем по чертежу, обводя контуры будущей кухни. Она почти видела её: светлую, с занавесками, с посудным шкафом, где будут стоять такие же разномастные, но красивые чашки, как те, что она мыла сегодня утром. Ей вдруг стало тепло от мысли, что это всё будет их собственное. Не чужое, не временное, не казённое. Их. Анна Васильевна, стоявшая рядом, вдруг вздохнула — не тяжело, а скорее мечтательно: — И чего вам у нас не живётся? Дом просторный, обжитый, всем места хватит. Жили бы вместе. А так бегать придётся — то я к вам, то вы ко мне. Яков обнял мать за плечи, прижал к себе. — Мама! Мы новая семья. Хотим не только простора, но и самостоятельности. Правда, Аня? Аня достала блокнот и написала с ироничной улыбкой: «Мне и так, и так хорошо. Но Яша хочет новый дом — значит строим». Анна Васильевна, прочитав, засмеялась и погрозила пальцем: — Ладно, ладно, отделяйтесь. Только внуков тогда — ко мне. Я их баловать буду, а вы не мешайте. Аня улыбнулась, но про себя подумала: «У них был всего один ребёнок. Яша. И теперь они так хотят внуков, словно не могли нарадоваться на своего первенца и ждали продолжения всю жизнь». От этой мысли ей стало тепло и немного грустно — за Анну Васильевну, за Платона, за всех, кто строил дом, а детей в нём было меньше, чем хотелось бы. Тем временем на тропинке, ведущей к участку, показалась коренастая фигура. Бригадир. Звали его Маккензи — старый шотландец, осевший на Аляске ещё в девяностые, построивший едва ли не половину Нома. Он был пожилой, кряжистый, с обветренным лицом и руками, похожими на клешни краба — такими же узловатыми, сильными и, казалось, способными забить гвоздь без молотка. — Мистер Штольман, — он кивнул Якову и по очереди оглядел всех остальных. — Мэм. Сэр. Мисс. Осмотр участка занял не больше десяти минут. Маккензи обошёл холм, потыкал тростью в землю, оценивая грунт, хмыкнул, глядя на валун у будущего крыльца («придётся взрывать»), и наконец остановился над чертежом. — Хороший план, — сказал он. — Крепкий. Фундамент — ленточный, глубина — четыре фута, ниже промерзания. Стены — восемнадцатый брус, отделка — кирпич. При слове «брус» Платон, до этого молча стоявший в стороне, немедленно оживился. — Брус? — он фыркнул. — Я же говорил — ерунда это. Обрезанное бревно. Через десять лет поведёт, через двадцать — рассыплется. Надо брать цельные брёвна. Как люди строят испокон веков. Маккензи спокойно посмотрел на него: — Цельные брёвна, сэр, — это хорошо. Тяжёлые, надёжные, спору нет. Но с брусом я работаю уже пятый год, и ни один дом ещё не перекосило. Он легче, дешевле, не требуют такой мощной оснастки. Удобен в работе. И, заметьте, не гниет при соблюдении технологии. — Мы за ним будем ухаживать! — вмешалась Анна Васильевна. — Пропитка, конопатка. Платон, не спорь с мастером. Технологии не стоят на месте. Мистер Маккензи знает своё дело. И я, как инженер, тебе говорю: дом будет крепким. Я лично все проверю. Платон открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с женой и осёкся. Анна Васильевна была не просто хранительницей очага — она действительно работала с отцом-инженером ещё в Нью-Йорке, и знала толк в расчётах. Её слово имело вес. Спорить с ней — всё равно что спорить с учебником физики: можно, но бессмысленно. Маккензи посмотрел на неё с заметным уважением: — Мэм разбирается в предмете. Приятно иметь дело. Платон буркнул что-то себе под нос, но спорить перестал. Только скрестил руки на груди и продолжал смотреть на чертёж с видом человека, который всё ещё не одобряет, но уже смирился. Пока старшие обсуждали график работ и смету, Яков взял Аню за руку и увёл в сторону, к краю участка, где росли три невысокие берёзы. Здесь, в тени, ещё лежал снег — маленький, ноздреватый сугроб, последний привет уходящей зимы. — Вот здесь, — сказал он, останавливаясь. — Здесь будут качели. Как ты хотела. Помнишь? Аня помнила. Тогда, в первый раз на этом холме, она написала: «А здесь? Качели для детей». Сейчас она достала блокнот и написала снова: «Сначала дом. Качели — потом. Делу время — потехе час». Яков прочитал и покачал головой. — Нет. Качели сразу. Как только фундамент заложим — первым делом поставлю. Иначе, — он притянул её к себе, — где я тебя буду качать, когда мы станем приходить проверять стройку? На руках носить? Аня беззвучно рассмеялась, и Яков почувствовал, как её плечи вздрагивают под его ладонями. — Вот и я о том же, — он поцеловал её в макушку. — Качели — дело первостепенной важности. Бригадир подтвердит. Маккензи, разумеется, ничего не подтвердил — он в этот момент обсуждал с Платоном и Анной Васильевной доставку пиломатериалов. Но какая разница? Качели будут. И дом будет. И всё, о чём они мечтали, — будет. Аня стояла, прижавшись к Якову, и смотрела на участок. Берёзы качали ветвями под лёгким ветром. Кустики голубики обещали летом ягоды. Где-то внизу поблёскивал залив, и чайки кричали над водой. Всё это — холм, берёзы, голубика, море вдалеке, — всё это было их. Станет их. Аня вдруг подумала, что это и есть счастье. Не абстрактное, не книжное, а настоящее, осязаемое: стоять на своей земле, чувствовать руку любимого человека на плече и знать, что впереди — жизнь. Долгая, трудная, полная забот, но их собственная. Построенная своими руками и своим трудом со своей любовью. Маккензи ушёл, унося с собой чертёж и устное обещание приступить к работе в понедельник. Бригадир он был, судя по всему, надёжный — из тех, что сначала думают, а потом делают. Платон проводил его долгим, оценивающим взглядом и уже открыл рот, чтобы, вероятно, продолжить спор о брусе, но тут на тропинке, ведущей к участку, показалась знакомая фигура. Питер Миронов собственной персоной. Он шёл вразвалочку, в расстёгнутом пиджаке, из-под которого выглядывала всё та же цветастая жилетка, и насвистывал что-то разухабистое. Увидев всё семейство Штольманов в сборе, он развёл руками, словно обнимая сразу всех: — Ну, господа инженеры! Что за консилиум на свежем воздухе? Дом? Дом — это хорошо. Дом — это я уважаю. Платон, всё ещё разгорячённый спором с бригадиром, немедленно переключился на нового слушателя: — Вот ты, Питер, человек с опытом. Скажи, брус — это ерунда или нет? Маккензи говорит, он не гниет и не трескается. А я говорю: цельное бревно — оно и есть цельное бревно. Веками строили — и ничего. Чего выдумывать? Питер почесал подбородок, явно наслаждаясь моментом. — Я тебе так скажу, Платон. Есть у меня бар, построенный из цельного бревна. Стоит двенадцать лет — и теплый, и красивый. Потому что когда дерево целое, оно силу держит. А брус что? Бревно обстругали со всех сторон, сердцевину открыли — оно и пошло трескаться да выгибаться. Так что я за старый добрый метод. Бревно ручной рубки — лучший материал на свете. Платон крякнул с видом человека, который нашёл неожиданного союзника. — Вот! Слышишь, Анна? — он обернулся к жене. — Не я один так думаю. — Я слышу, — Анна Васильевна усмехнулась. — Два консерватора нашли друг друга. Но дом-то строить не вам, а Яше с Аней. И бригадир сказал, что брус себя зарекомендовал. Платоша, ну чего ты споришь? Поживём — увидим. Если что — сам переделаешь в проекте стены из своего драгоценного бревна. — Переделаю! — буркнул Платон, но уже без огонька, скорее для порядка. Яков, слушавший этот обмен мнениями с лёгкой улыбкой, поднял руки, призывая к перемирию: — Господа, господа! Дом ещё не построен, а вы уже спорите так, будто он разваливается. Маккензи — профессионал. Если он говорит, что брус надёжен, — я ему верю. А ты, пап, будешь инспектировать стройку каждую неделю. Если увидишь непорядок — будем переделывать. — Вот так, — подытожила Анна Васильевна. — Мир? Мир. Питер, с удовольствием наблюдавший за семейной дискуссией, хлопнул себя по животу: — Ну что, господа инженеры, хватит спорить на голодный желудок. Пойдёмте ко мне — обед. Овощи жареные, стейк с кровью, пиво свежее, для дам — содовая. Никаких выпивох, дорогая Анна Васильевна, честное слово! Просто человеческий обед. Анна Васильевна поджала губы: — Негоже нам, Питер, с выпивохами сидеть. У нас невестка — девушка скромная, вчерашний ребенок. — Какие выпивохи? — Питер прижал руку к сердцу. — Обед! Час дня на дворе. Это детское время. Спросите у Якова — он знает: у меня в баре приличная публика. Моряки, золотоискатели, лётчики. Ни одного пьяного раньше пяти. — Это правда, — подтвердил Яков. — До пяти у Питера тихо. После пяти — громко. А сейчас только час. — И потом, — Питер подмигнул, — жареная картошка с капустой у меня такие, потому что ваш покорный слуга сам руководит их приготовлением. С лучком и на сливочном масле. Не пожалеете. Анна Васильевна сдалась. Да и все проголодались — свежий воздух и строительные споры разожгли аппетит. Бар Питера «Annette» располагался в двух кварталах от порта, в добротном бревенчатом доме с вывеской, на которой золотыми буквами было выведено: «Annette» Ниже, помельче: «Горячие обеды. Холодное пиво. Душевные разговоры». Аня, прочитав вывеску, улыбнулась. Ей нравился этот человек — шумный, весёлый, но при этом какой-то очень свой. Внутри бар оказался чистым и даже уютным. Деревянные столы, выскобленный добела пол, на стенах — фотографии Нома золотых лет, карта Аляски, несколько пожелтевших газетных вырезок. За стойкой поблёскивали бутылки, и пахло жареным луком и свежим хлебом. Несколько посетителей — двое пожилых рыбаков и молодой парень в лётной куртке, — сидели в углу и негромко переговаривались. Питер усадил всех за большой стол у окна, из которого открывался вид на залив. Самолично принёс из кухни сковороду с жареной картошкой — хрустящей, золотистой, с румяными кольцами лука, брокколи — и четыре стейка, истекающих соком. Рядом водрузил бутылку тёмного пива и два бокала с содовой. — Пиво — мужчинам, — объявил он. — Содовая — дамам. И себе чай. Мне ещё работать. Аня взяла бокал, вдохнула аромат — лимонад был с нотками мяты — и сделала глоток. Ей было хорошо. Спокойно. Она сидела рядом с Яковом, слушала разговоры, которые становились всё более оживлёнными по мере того, как пиво убывало в бутылках, и улыбалась. Она хотела привлечь внимание Якова — он, увлёкшись разговором с Питером, не заметил, что ей захотелось чая. Аня коснулась его руки. Он не обернулся. Тогда она набрала в грудь воздуха, сама не зная зачем, и из горла её вырвался звук. Хриплый, гортанный, едва слышный: — Я-яш... Это было не слово. Скорее, попытка слова. Первый-второй слог имени, которое она повторяла про себя тысячу раз, но не могла произнести вслух. За столом повисла тишина. Яков резко обернулся, и в его глазах мелькнули удивление и радость. Анна Васильевна прижала руку ко рту. Платон замер, не донеся вилку до рта. Даже рыбаки в углу обернулись. Аня залилась краской и вжала голову в плечи. Ей вдруг стало страшно — страшно, что все смотрят, что она сделала что-то не так, что звук вышел некрасивым, неправильным. — Анечка... — Яков накрыл её руку своей. — Ты... ты меня позвала? Она не могла ответить. Она сама не знала, что это было. Может быть, просто случайность. Может быть, первая ласточка. Питер, опомнившись первым, хлопнул ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули: — Ну вот! Я же говорил! Раз звуки есть — значит, и слова будут! Это ж как с мотором: если чихает, значит, заведётся! — Он просиял и обернулся к Якову: — Слушай, Штольман, у меня же невестка — Мария Тимофеевна. Логопед. Говорят, хороший. И берёт недорого. Почему бы не позаниматься? Чего терять? Анна Васильевна, всё ещё под впечатлением, кивнула: — Мари — прекрасная женщина, я её в церкви видела. Я вспомнила: она восстановила речь у мистера Петерса после инсульта. Аня, ты бы хотела попробовать? Аня, всё ещё красная, опустила глаза. Потом неуверенно кивнула. Яков, не выпуская её руки, посмотрел на неё с той особенной, бережной нежностью, которая появлялась у него всякий раз, когда речь заходила о её выздоровлении. — Если ты хочешь — мы попробуем. Прямо завтра же. — Я поговорю с Марией Тимофеевной, — пообещал Питер. — замолвлю словечко. Скажу: случай интересный, пациентка мотивированная. Платон, который всё это время молча жевал стейк, вдруг буркнул: — Дело хорошее. Если поможет — я только за. — И тут же уткнулся в тарелку. Это было его благословение. Скупое, неловкое, но искреннее. Аня подняла глаза на Якова, потом на Питера, потом на Анну Васильевну. Ей вдруг показалось, что она стоит на пороге чего-то очень важного. Что этот звук — не просто случайность. Что это начало возвращения. И что люди вокруг неё — этот шумный бармен, эта добрая женщина, этот суровый немец и этот мужчина, который держит её за руку, — все они на её стороне. Она достала блокнот и написала — твёрдо, с нажимом: «Я хочу попробовать. Спасибо». Питер прочитал, улыбнулся и поднял свою чашку с чаем: — Ну, за это стоит выпить! За то, чтобы слова вернулись! И все подняли чашки — даже Платон. Аня смотрела на них — на этих людей, которые ещё недавно были чужими, а теперь стали её семьёй, — и чувствовала: что-то сдвинулось. Лёд опять тронулся. Слова — сначала один слог, потом другой, потом целая фраза — вернутся. Не сегодня, но обязательно. А пока можно было просто сидеть у окна, смотреть на залив и есть вкуснейшую жареную картошку и брокколи.