Курс на Арктику

Воскресенье в Номе выдалось тихим и ясным — из тех, что выпадают в конце мая, когда весна окончательно вступает в свои права, но дыхание Берингова моря ещё приносит с собой прохладу. Солнце, давно уже не заходившее за горизонт, висело над заливом бледно-золотым шаром, и его лучи заливали гостиную дома Штольманов мягким, почти осязаемым светом. Анна Васильевна хлопотала вокруг Ани, как наседка вокруг единственного цыплёнка. Все потому что другой цыплёнок давно не давался ей в руки, а материнский инстинкт — вещь упрямая. Она достала из шкафа тёмно-синее платье с белым воротничком — своё, ещё сиэтлских времён, перешитое на скорую руку, — и теперь застёгивала невесте сына мелкие пуговицы на спине, попутно разглаживая складки на талии. — Вот так. Хорошо. Скромно и благородно, — приговаривала она, отступая на шаг, чтобы оглядеть дело рук своих. — А теперь платок. В церковь женщине полагается покрывать голову — перед Богом все равны, и красота твоя пусть будет только для мирского. Она протянула Ане тонкий кружевной платок с тесемками, и та, помедлив секунду, накинула его на голову, ловко завязав под волосами. Анна Васильевна посмотрела в зеркало, поправила невестке узел, расправила кружево на плечах. — Ну вот. Как Богородица с иконы. Яков, сидевший в кресле с чашкой кофе, смотрел на эту сцену с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, но в его глазах светилось то особенное, ни с чем не сравнимое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он смотрел на Аню. Он видел её разной — в вечернем платье, в промёрзшей кухлянке, в лётном комбинезоне, в банном халате, — но сейчас, в этом строгом синем платье, с кружевным платком на тёмных волосах, она была особенно хороша. Не той яркой, бросающейся в глаза красотой, что бьёт по глазам и забывается через пять минут, а иной — тихой, естественной, как северный цветок, выросший среди камней. Её лицо, всё ещё бледное, но уже тронутое лёгким румянцем, дышало спокойной серьёзностью. В огромных голубых глазах не было ни тени кокетства — только сосредоточенность, только желание сделать всё правильно. — Яша, может, всё-таки сходишь с нами? — Анна Васильевна обернулась к сыну. Яков покачал головой и отставил чашку. — Нет, мама. Я перед венчанием приду — и на само венчание, разумеется. А так — ты же знаешь, я не особо воцерквлён. Как и отец. Анна Васильевна вздохнула, но спорить не стала. Яков поднялся, подошёл к Ане, поправил выбившуюся из-под платка прядь волос и заглянул ей в глаза. — Мама, — требовательно обратился к матери Яков. — Что? — Ты уж присмотри за Аней, мама. Не потеряй мою невесту. И никуда от себя не отпускай, — он говорил шутливо, но в его голосе слышалась и неподдельная забота. — А то тут, знаешь, полно холостяков. Увидят такую красоту — умыкнут. Аня беззвучно рассмеялась, покачала головой. Анна Васильевна замахала руками: — Да кто ж её умыкнёт, когда она сама никуда не хочет от тебя уходить? Иди уже, иди. Не смущай девочку. — Да уже некоторые интересуются, — задумчиво ответил сын. — Вот, Питер, уже столько раз спрашивал, что я в бар боюсь Аню завести. — Нечего вам там делать, — покачала головой Анна Васильевна. Яков наклонился, поцеловал Аню в висок — туда, где под платком прятался неприметный шрам, — и вышел в мастерскую, где его уже ждал отец. Женщины вышли на улицу. Утренний воздух пах талым снегом, морем и древесным дымом — в Номе все еще топили печи и будут продолжать делать это все лето. При температуре +14 днем не очень то согреешься без дров! Женщины шли не спеша по деревянным тротуарам, мимо низких домов с белыми наличниками, мимо палисадников, где уже проклёвывалась первая зелень. Анна Васильевна взяла Аню под руку, и та не сопротивлялась. — Ты, дочка, наверное, и не помнишь, крестили тебя или нет, — заговорила Анна Васильевна, когда они поравнялись с береговым склоном, откуда открывался вид на залив. — Ты родилась в тринадцатом году, ещё до войны и до революции. Тогда у нас всех крестили. Дворян — тем более. Я думаю, ты крещёная. Просто не помнишь. Аня задумалась. Потом достала из кармана блокнот — маленький, в клеёнчатой обложке, — и написала огрызком карандаша: «Я не знаю. Родителей я почти не помню. Нас разлучили, когда мне было три года». Анна Васильевна остановилась, прочитала. Подняла глаза на Аню, и в её взгляде мелькнула такая искренняя, глубокая жалость, что Аня на мгновение опустила голову. — Господи, деточка. А кто же тебя вырастил? Аня вздохнула — тяжело, прерывисто. Пожала плечами. Потом снова взялась за карандаш: «Дома напишу. Это долгая история». — Напишешь, когда захочешь, — Анна Васильевна накрыла её руку своей, погладила по запястью. — Не торопись. В революцию много семей было разлучено. Сколько судеб переломано, сколько детей потерялось... Ты не одна такая, дочка. Но теперь у тебя есть мы. И Яша. И Господь, — она перекрестилась, — всё управит. Аня кивнула. Они продолжили путь. Впереди, над низкими крышами, уже показался деревянный купол церкви, увенчанный скромным крестом. И Аня, поправив платок, вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает — не до конца, не навсегда, а так, как отпускает натруженная рука, когда можно наконец доверить свою ношу кому-то ещё. Церковь Святого Архангела Михаила стояла на невысоком холме над заливом — маленькая, деревянная, с облупившейся от ветров краской и скромным луковичным куполом, увенчанным крестом. Её построили ещё в конце прошлого века русские миссионеры, приплывшие с Камчатки крестить алеутов и эскимосов. С тех пор минуло почти полвека. Аляска стала американской, потом — территорией, где золотая лихорадка вымыла с побережья одних и принесла других, но церковь осталась. В ней служили батюшки — сперва миссионеры из Валаама, потом их ученики из местных, а теперь — старый эмигрант отец Николай, бежавший из России в девятнадцатом году и нашедший приют среди заснеженных берегов, так похожих на его родной Архангельск. Внутри пахло ладаном, воском и старым деревом — непривычно для Ани. Солнечный свет, проходя сквозь узкие окна, дробился в позолоте иконостаса, зажигал огоньки на тёмных ликах святых. Иконы были старые, потемневшие от времени, но не утратившие строгой, печальной красоты. Несколько пожилых прихожан уже сидели на деревянных скамьях вдоль стен, две-три женщины в платках стояли у подсвечников. Служба ещё не началась, но в церкви царила та особая, плотная тишина, какая бывает только в храме — не пустая, а наполненная ожиданием. Аня переступила порог и замерла. Она никогда не была в православной церкви. В СССР её не водили — приёмная мать была женщиной брязливой (церковь в колхозе запрещали), идейной, и слово «Бог» звучало в их доме разве что в ругательствах. Здесь же, в этом полумраке, среди мерцающих свечей и строгих ликов, Аня вдруг почувствовала себя странно — не чужой, а словно вернувшейся куда-то, где она должна была быть очень давно. Анна Васильевна заметила её растерянность, мягко взяла за руку и подвела к иконостасу. — Вот здесь батюшка будет читать Евангелие, — зашептала она, указывая на аналой. — А это — Царские врата. Их открывают в самые важные моменты службы. Ты пока просто смотри и повторяй за мной. Свечки поставим позже. Аня кивнула, и они встали в сторонке, где обычно молятся женщины. Анна Васильевна перекрестилась — широко, истово, по-сибирски, коснувшись пальцами лба, пояса и плеч. Аня попыталась повторить, но её пальцы, сложенные щепотью, прошли слишком высоко, и крест вышел неровным, скомканным. Она смутилась, но Анна Васильевна, заметив, только улыбнулась, поправила её руку и тихо шепнула: — Ничего, дочка, научишься. Бог не взыщет. Служба началась. Отец Николай — седой, сутулый, с длинной бородой и голосом, похожим на шум далёкого прибоя, — возгласил первые слова литургии. Пахнуло ладаном, хор из трёх женщин нестройно, но проникновенно запел «Благослови, душе моя, Господа». Аня слушала, не понимая слов, но чувствуя, как звуки проникают в неё, оседают где-то глубоко внутри. Она скучала по музыке. Ей нравилось здесь. Нравилось смотреть на огоньки свечей, на строгие лики, на то, как солнечный свет дробится в позолоте. Нравилось чувствовать рядом Анну Васильевну — тёплую, надёжную, пахнущую лавандой и свежим хлебом. Впервые за долгое время она не думала о прошлом и не тревожилась о будущем. Она просто стояла, смотрела и дышала. После службы, когда прихожане начали расходиться, к ним подошла женщина. Она была немолода — лет сорока восьми, может, чуть больше, — но держалась прямо, и в её осанке чувствовалась порода. Тёмные волосы, убранные в низкий узел, были тронуты серебряными нитями седины, но не от возраста — от пережитого. Голубые глаза — яркие, живые, — смотрели внимательно и чуть печально. Одета она была неброско, но изящно: серое платье тонкой шерсти, нитка жемчуга на шее, перчатки. Сразу видно — не бедствует, но и не кичится. — Анна Васильевна, здравствуйте, — голос у женщины был низкий, грудной, она говорила по-русски. — Я смотрю, вы сегодня не одна. — Мария, дорогая! — Анна Васильевна просияла. — Познакомься, это наша невестка, Анна. Из России. Перенесла тяжёлую травму, пока не говорит. Аня, это Мария, наш добрый друг. Она работает классной дамой в интернате для детей алеутов. Мария перевела взгляд на Аню, и в её глазах мелькнуло что-то — не просто вежливое внимание, а живое, тёплое сочувствие. — Ничего, дорогая, — сказала она тихо, чуть наклонив голову. — Бог милостив. Всё пройдёт. Аляска — земля сильных. Здесь многие находят себя заново. Аня кивнула, не зная, куда девать руки. Что-то в этой женщине притягивало её — необъяснимо, почти болезненно. Она смотрела на её голубые глаза, на тонкие руки, на то, как она поправляет жемчужную нитку, крутит выбившуюся прядь волос и чувствовала странное, забытое тепло. Так бывает, когда слышишь мелодию, которую знал в детстве, но не можешь вспомнить слов. Мария тоже задержала на ней взгляд — дольше, чем того требовала простая вежливость. Морщинка пролегла между бровей. Она будто силилась что-то вспомнить, но не могла. — Как вы поживаете, Мария? — спросила Анна Васильевна, нарушая неловкую паузу. — Как супруг? Мария отвлеклась, вздохнула, и тень пробежала по её лицу. — Да как... Виктор всё в Сиэтле, пишет редко. Дела, контракты... Семья не клеится. Да и некому её клеить, — она горько усмехнулась. — Детей Бог не дал, а теперь уж поздно. Она помолчала, потом продолжила, уже мягче: — Но я не ропщу. Взяла под опеку двух инуитских девочек — сирот. Родители их умерли прошлой зимой от дифтерии в дальнем посёлке, за мысом. Вы, наверное, помните ту эпидемию — нарты с сывороткой тогда не успели, метель замела перевал... Девчушки остались одни. Хлопотно с ними, конечно, но без них совсем тоскливо. — Вы всегда были деятельной и милосердной, Мария, — Анна Васильевна погладила её по руке. — Дай Бог вам сил. — Какое там милосердие, — Мария отмахнулась, но в глазах её мелькнула благодарность. — Просто не могу сидеть сложа руки. Я хочу помочь несчастным детям, оставшимся без родителей. В этом и призвание, и отдушина. Она снова повернулась к Ане, и взгляд её смягчился. — Анна, — сказала она медленно, подбирая слова, — вы, наверное, еще немного растеряны, но... Хочу вам сказать, что... у вас очень красивые глаза. Прямо как у меня в юности... да только мои уж выцвели от времени. Или от слёз, — она осеклась, явно не желая развивать эту тему. — У одной моей родственницы были такие же глаза. Как горное озеро. Я думала, таких больше не бывает. Берегите себя. И пусть ничто в жизни не заставит вас больше плакать. Аня слушала, и странное чувство росло. Она не знала, что ответить, поэтому просто кивнула. Потом, спохватившись, достала блокнот и написала: «Спасибо». Мария прочитала, улыбнулась. — Знаете, я ведь логопед. Много лет работала в Сиэтле, в госпитале. Если надумаете — приходите, позанимаемся. Может, что и выйдет. Аня неуверенно пожала плечами, отступила на полшага за Анну Васильевну. Она не боялась — скорее, была смущена таким прямым, пристальным вниманием. Но где-то внутри, глубоко под рёбрами, что-то дрогнуло — как натянутая струна, которую задели случайно, но точно. Мария, заметив её смущение, не стала настаивать. Попрощалась с Анной Васильевной, кивнула Ане и вышла из церкви, прямая и лёгкая, несмотря на заботы. Аня проводила её взглядом и вдруг почувствовала острую, ничем не объяснимую тоску — словно она только что потеряла что-то важное, но не успела понять, что именно. Анна Васильевна, ничего не заметив, взяла её под руку и повела к подсвечнику. — Пойдём, дочка. Я покажу тебе, как ставить свечку. Она подвела Аню к большой иконе Богородицы, взяла тонкую восковую свечу из лотка и протянула ей. — Возьми. Свечку ставят за здравие живых и за упокой усопших. Ты подумай сейчас о тех, кто тебе дорог. О тех, кому нужна помощь. Или о тех, кого уже нет. Зажги и поставь в любую свободную лунку. Аня взяла свечу. Пальцы дрогнули. Она подумала о Якове — весёлом, сильном, с его шутками и заботой. О матери Якова — такой же тёплой, как её собственное имя. О Платоне — пусть суровом, но, кажется, начавшем оттаивать. О тех, кого она потеряла и кого не помнила, но носила в себе, как осколок. Она зажгла свечу от соседней и поставила в лунку. Воск капнул ей на пальцы, но она не почувствовала. Анна Васильевна перекрестилась, и Аня, вглядевшись в мерцающий огонёк, тоже медленно, старательно, коснулась пальцами лба, пояса, правого плеча, левого. На этот раз крест вышел ровнее. — Вот и умница, — прошептала Анна Васильевна. — Теперь приложись к иконе. Просто поцелуй край. Аня наклонилась, прижалась губами к прохладному дереву, закрыла глаза. И на мгновение ей показалось, что кто-то — не Анна Васильевна, не Мария, не батюшка, а кто-то иной, невидимый и огромный — положил ей руку на голову и сказал: «Ты дома». Она открыла глаза. Свечи горели ровно и тихо. За окном кричали чайки. Обратно шли молча. Анна Васильевна привыкла к тишине своей спутницы и давно уже научилась читать её молчание — не как пустоту, а как особый, сдержанный язык. Сегодня это молчание было не спокойным, а задумчивым, словно Аня ушла глубоко в себя и думы у нее были тяжёлые. — Ты расстроилась, дочка, — сказала Анна Васильевна, когда они поравнялись с палисадником, где цвели первые одуванчики. — Может, разговор о родителях растравил душу? Или Мария смутила? Она женщина прямая, деятельная, но добрая. Аня качнула головой — не то «да», не то «нет», — а потом достала блокнот и написала: «Всё хорошо. Просто задумалась». Анна Васильевна прочитала, кивнула и решила не допытываться. Вместо этого она сменила тему — легко, как переворачивают страницу: — Знаешь, дочка, о чём я подумала? Свадьба через месяц. А приданое ещё не готово. Всё можно купить в Номе, у китайцев — у них и полотно хорошее, и кружево, — но шить самой куда приятнее. Вещь, сшитая своими руками, душу имеет. Ткани у меня есть, машинка отличная. Займёмся сегодня? Тень на лице Ани сменилась интересом. Она кивнула — на этот раз с явным оживлением. — Вот и славно, — Анна Васильевна взяла её под руку. — Яша уже договаривается насчёт ссуды на строительство. Участок вы присмотрели, скоро и дом заложим. А для дома нужно всё: бельё постельное, скатерти, полотенца, прихватки кухонные. Конечно, можно купить готовое, но своё, с душой — оно и служит дольше, и глаз радует. Вот моя мать, покойница, говорила: «Что сама сошьёшь, то и детей твоих переживёт». Аня слушала, и в её глазах, ещё недавно подёрнутых грустью, загорался живой, деловитый огонёк. Анна Васильевна заметила это и порадовалась про себя: хорошая хозяйка из девочки выйдет. Не ленивая, не белоручка. У поворота к дому их встретил Яков. Он стоял, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к столбу ворот, и делал вид, что сердится. Рядом сидел Байкал, вывалив розовый язык, и смотрел женщин с тем же притворно-осуждающим выражением, какое бывает у собак, перенявших привычки людей. — Ну наконец-то, — Яков отлепился от столба и шагнул навстречу. — Я уж думал, вы там решили в монастырь уйти. Обед стынет, отец ворчит, а я… — он перевёл взгляд на Аню, и напускная сердитость слетела с него, как шелуха. — А я соскучился. Аня улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всякий раз что-то переворачивалось в груди. Он подошёл, взял её за руку, заглянул в лицо. — Ну как ты? Не устала? Мама, ты её не замучила своими поклонами? — Да какие там поклоны, — Анна Васильевна рассмеялась. — Постояли службу, свечку поставили, с Марией поговорили. Аня у нас крещёная, я сердцем чую. Просто не помнит. — Мария? — Яков поднял бровь. — Это та самая, из интерната? Как у них дела? — Держится. Муж всё в Сиэтле, пишет редко. Тоскует она, Яша. Детей Бог не дал, вот и мается душа. Яков кивнул, но мысли его уже были заняты другим. Он смотрел на Аню — на её разрумянившиеся от ходьбы щёки, на платок, чуть съехавший набок, на серьёзные, внимательные глаза, — и думал о том, что через месяц эта женщина станет его женой. Не перед людьми — перед людьми они уже всё решили, — а перед Богом. И эта мысль наполняла его одновременно и гордостью, и волнением. А еще — воодушевлением. — Пойдёмте, — сказал он. — Отец уже бурчит, что без вас за стол не сядет. Платон и впрямь ждал. Обед прошёл по-домашнему: уха из свежего лосося со сливками, хлеб, масло, чай с мятой. Аня ела молча, но уже не так скованно, как в первые дни. Когда Платон, не глядя, подвинул к ней солонку — просто потому, что она тянулась за ней, — она даже не вздрогнула. Только чуть кивнула, принимая этот маленький жест. После обеда мужчины ушли в мастерскую, а женщины разложили ткани в гостиной, у окна, выходящего на залив. Анна Васильевна открыла большой сундук и начала доставать богатства, накопленные за годы: белый лён, плотный, чуть шершавый на ощупь, суровое полотно для простыней, тонкое кружево, купленное ещё в Сиэтле, мотки ниток, тесьму, перламутровые пуговицы в жестяной коробке. — Вот, смотри, — она провела ладонью по льну. — Это ещё мамино приданое, томское. До Аляски доехало, представляешь? Полвека почти. А что с ним сделается? Лён — он только мягче становится с годами. Аня потрогала ткань, и что-то дрогнуло в её лице. Может быть, она вспомнила что-то — сад, маму, руки, гладящие белую скатерть, — а может, и нет. Но пальцы её бережно, почти благоговейно разгладили складку. Анна Васильевна тем временем сняла чехол со швейной машинки. «Зингер» был старый, с поблёскивающим маховиком и запахом машинного масла, которое она капала на втулки каждую неделю. Она села за машинку, и та отозвалась знакомым, родным стрекотом — быстрым, ритмичным, как сердцебиение. — Смотри, дочка. Вот сюда заправляем нитку — сверху, потом вниз, под лапку. Натяжение — вот этот винтик. Если слишком туго — строчка будет морщить, слишком слабо — петлять. Ты попробуй сама. Аня села. Первые несколько минут машинка не слушалась: нитка рвалась, строчка выходила кривая, ткань съезжала вбок. Но она не расстраивалась и не опускала рук. Она помнила, как училась вязать — и как через неделю уже делала ровные рядки. Теперь было то же самое: упрямство, терпение, руки, которые помнили больше, чем голова. Через час Аня уже шила ровно. Белая простыня ползла из-под лапки, и шов ложился прямой, как стрела. Анна Васильевна, наблюдавшая за ней, одобрительно кивнула: — Вот и умница. А говорила — не умеешь. Руки у тебя золотые, дочка. Это сразу видно. Аня покраснела, но не отвлеклась. Она продолжала строчить, и в этом монотонном, успокаивающем стрекоте машинки было что-то целительное — как в шуме прибоя, как в потрескивании огня в очаге. Постепенно комната наполнилась запахом свежего белья и горячего утюга — Анна Васильевна разглаживала готовые швы. К вечеру первый комплект был готов: простыни, четыре наволочки, огромный пододеяльник. Аня сложила их аккуратной стопкой, разгладила ладонью и отступила на шаг. На её лице — уставшем, но просветлённом — читалась тихая, глубокая гордость. Она не могла сказать: «Я сделала это сама». Но её сияющие глаза говорили всё. В этот момент вошёл Яков. Он остановился в дверях, оглядел разложенные ткани, стопку готового белья, двух женщин — мать и невесту, — и улыбнулся. — Ну, у вас тут целая фабрика. Когда только успеваете? — Успеваем помаленьку, — Анна Васильевна выпрямилась, потёрла поясницу. — К свадьбе всё готово будет. Ты, сынок, невесту свою похвали: она за два часа научилась тому, чему другие за месяц учатся. Яков перевёл взгляд на Аню. Она стояла у стола, чуть смущённая, с ниткой, прилипшей к рукаву, со следами мела на пальцах, — и была в этот момент так хороша, что у него перехватило дыхание. Он подошёл, взял её за плечи и поцеловал в макушку. — Я знал, что ты у меня особенная, — сказал он тихо, чтобы мать не слышала. — Но чтобы ещё и швея... Это, знаешь ли, перебор. Аня беззвучно рассмеялась и легонько толкнула его в плечо. Ужин прошёл тихо и тепло. За столом говорили о предстоящей свадьбе, о том, сколько гостей ждать, где ставить столы. Платон вставил своё обычное: «Главное, чтобы не весь Ном у нас гулял до утра», — но уже без прежнего раздражения, скорее для порядка. Аня слушала, кивала, улыбалась. А вечером, когда Яков уже уснул, она долго сидела при свете свечи, склонившись над блокнотом. Аня писала. Медленно, тщательно, останавливаясь, чтобы подобрать слова. Она писала о том, что помнила. О том, что знала. О матери, чьё лицо осталось только в снах. Об отце, чьё имя значилось в метрике. О том, как её украли, как она выросла в чужой семье, как нашла и потеряла и снова нашла себя. Она обещала Анне Васильевне рассказать. И она расскажет. Но это будет завтра. А пока свеча горела, и тени плясали на стене, и где-то далеко, за проливом, осталась жизнь, которая больше не была её жизнью. Здесь, в доме Штольманов, начиналась новая. Аня дописала последнюю строчку и отложила карандаш. Рука затекла, в висках легонько пульсировало — не от боли, а от той особенной, опустошающей усталости, какая бывает после долгого душевного труда. Она потянулась, разминая затёкшие плечи, и оглянулась на кровать. Яков спал, раскинувшись на спине, одна рука закинута за голову, дыхание ровное и глубокое. В лунном свете, сочившемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, его лицо казалось моложе и беззащитнее — не лётчик, не инженер, а мальчишка, которому снятся далёкие берега. Аня посидела ещё немного, перечитывая написанное, потом аккуратно закрыла блокнот и спрятала его в ящик прикроватного столика — туда же, где лежала куколка Тынатваля. Яков заворочался, вздохнул, открыл глаза. Несколько секунд смотрел в потолок, приходя в себя, потом повернул голову и увидел её — сидящую у свечи в тонкой батистовой сорочке, с распущенными волосами, в которых запутался золотистый свет. — Ты что не спишь? — голос у него был хриплый со сна. Аня качнула головой: не спится. Яков сел, спустил ноги с кровати, потянулся к графину с водой, стоявшему на столике. Налил полстакана, выпил. Вода была прохладной и чистой — он каждый вечер менял её. Потом Яков отставил стакан и посмотрел на Аню. Не заговорил. Просто смотрел. В комнате было тихо. Где-то внизу, в мастерской, глухо тикали часы, да ветер шуршал за окном, перебирая молодую листву. Свеча на столике оплыла, но ещё горела, и в её неровном, колеблющемся свете Аня казалась сотканной из золота. Батистовая сорочка мягко облегала плечи, и в вырезе угадывалась тень между грудей — тонкая, нежная линия, которую он знал на ощупь, но всё равно не мог отвести глаз. Сумрак очерчивал её фигуру, и в этом сумраке она была похожа на ожившую картину — одну из тех, что висели в Эрмитаже, куда он ходил в долгие дни ожидания отплытия. Яков поднялся, подошёл к ней босиком, бесшумно. Встал за спиной, положил ладони на плечи. Аня чуть вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась, откинула голову назад, прижалась затылком к его груди. — Ты чего не спишь, Анечка? — повторил он тихо. — Поздно уже. Она пожала плечами. Он понял без слов. Его пальцы скользнули вверх по шее, запутались в распущенных волосах, начали массировать затылок — медленно, осторожно, находя те самые точки, от которых напряжение уходит, как вода в песок. Аня прикрыла глаза. Её дыхание стало глубже и ровнее. Она поднялась со стула, и он обнял её со спины, прижал к себе. Они стояли так несколько мгновений — неподвижно, слушая дыхание друг друга. Потом Аня повернулась к нему лицом, и он поцеловал её. Не так, как целовал утром — в висок, на бегу, между завтраком и мастерской. А так, как целуют женщину, которую хотят. Медленно, глубоко, чувствуя, как её губы приоткрываются навстречу, как её руки ложатся ему на плечи, как пальцы сжимают ткань его рубахи. Его ладони скользнули вниз, по спине, по бокам, и остановились у края сорочки. Он помедлил — дал ей секунду, чтобы отказать ему, если захочет. Аня не отстранилась. Тогда Яков осторожно, почти робко, забрался ладонями под тонкую ткань, коснулся её тела — тёплого, живого, — и медленно провёл вверх, по рёбрам, по животу, ощущая, как её кожа отвечает на его прикосновения. Аня вздохнула прерывисто, её голова запрокинулась, открывая шею. Он поцеловал её туда — в ложбинку у ключицы, где билась венка. Его руки скользнули ниже, обхватили ягодицы, сжали бережно и сильно. Яков сам охнул от этого ощущения — от её доверия, от тепла, от того, как совершенно она помещалась в его ладонях. Аня прижалась к нему всем телом, и он почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от того же, что сейчас разгоралось в нём. — Иди ко мне, — прошептал он. И, не дожидаясь ответа, подхватил её на руки — легко, с гордостью. Аня обхватила его за шею, спрятала лицо у него на груди. Он сделал два шага до кровати и опустил её на простыни. Аня легла на спину, и волосы рассыпались по подушке. Сорочка задралась, открывая бёдра, и в лунном свете они казались выточенными из слоновой кости. Яков на мгновение замер, глядя на неё — на её глаза, в которых плясали отблески свечи, на чуть приоткрытые губы, на грудь, вздымающуюся под тонкой тканью. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь это? Аня нетерпеливо кивнула. Потом взяла его руку и прижала к своей груди — туда, где билось сердце. Он почувствовал его стук — ровный, сильный, живой. И опустился к ней с поцелуем, заслоняя собой весь мир. Свеча на столике догорела и погасла сама собой, оставив в комнате только сумеречный свет и тишину, полную дыхания.