Нефергук

5 октября 2026 года. Понедельник. Массивный «Линкольн-навигатор» Тэхёна, покрытый слоем пыли, которая мгновенно осела на лаковую черноту кузова после съезда с асфальтированной дороги, замер в сотне метров от предполагаемой границы некрополя. Дальше ехать было нельзя — риск повредить то, что тысячелетиями покоилось под ногами, был слишком велик. Заглушив двигатель, Тэхён на несколько секунд остался сидеть в наступившей тишине, давящей густым, раскалённым воздухом, который даже сквозь закрытые стёкла пах пылью, выжженной полынью и безжалостным солнцем. Его пальцы, всё ещё сжимавшие руль, разжались медленно, с ощутимым усилием, будто отдирая от кожи лёгкую плёнку адреналина и ярости, не успевшую остыть после утреннего визита в Каир. Он провёл ладонью по лицу, ощущая под пальцами мелкую влажность пота на висках и знакомое, тугое напряжение в скулах. Выбравшись из машины, он забрал из багажника свою походную сумку из прочного вощеного хлопка, потёртую на углах и испещрённую бирками с разных концов света, щёлкнул брелоком, услышав глухой звук блокировки, и широко, почти размашисто зашагал в сторону лагеря. Песок под ботинками предательски проваливался, заставляя тратить лишние силы, и каждая крупинка, попадавшая внутрь обуви, казалась личным оскорблением. Ещё издали до него донеслись отголоски голосов — особенно звонкий, почти восторженный щебет Чимина. Звук этот, обычно вызывавший у Тэхёна лёгкое раздражение, смешанное с почти родительской нежностью, сейчас резанул по нервам, как стекло. «Чему он там радуется, — пронеслось в голове горячей и едкой волной, — когда этот мальчишка, этот выскочка, этот... Чон, подложил нам такую свинью?» Тэхён намеренно замедлил шаг, пытаясь вдохнуть поглубже, втянуть в лёгкие сухой, обжигающий воздух пустыни, чтобы выжечь им остатки бесполезной злости. Утро было потрачено впустую — долгая, утомительная дорога в Каир, бесконечные коридоры Министерства по делам древностей, разговор на повышенных тонах с чиновниками, которые лишь разводили руками, их лица выражали искреннее сожаление, смешанное с беспомощностью. Они знали его, уважали его имя, его вклад — некрополь строителей в Гизе, который он отыскал десять лет назад, вернув миру не безликих рабов, а искусных каменотёсов и архитекторов, чьи имена и инструменты лежали рядом с их костями; забытый, стёртый со всех официальных списков фараон переходного периода, чью гробницу он раскопал у самых границ Ливийской пустыни, переписав тем самым целую главу в учебниках; трагическая история принца-омеги Пятой династии, отравленного собственным дядей, — доказательства, которые Тэхён вытащил на свет с почти детективной дотошностью, анализируя останки и фрагменты посуды. Они знали всё это, и всё же их руки были связаны. «Профессор Ким, — говорил ему седовласый замминистра, избегая смотреть прямо в глаза, — на нас вышли... из МИДа. У посла Кореи серьёзные связи. Его сын... доцент Чон. Мы не могли отказать в согласовании экспедиции». Единственной жалкой уступкой от Министерства древностей, которую они сделали Тэхёну, учтя его громкое имя в археологических кругах, стал статус экспедиции Чона — «сопутствующая». Это означало, что именно он, Ким Тэхён, выбирает первичный участок для раскопок. И только после того, как его команда начнёт работу, группа Чона сможет определить свою зону, но не ближе определённого расстояния. Холодное, формальное утешение, которое сейчас, под палящим солнцем Медума, казалось насмешкой. Потратив на последний пеший отрезок пути около пяти минут, Тэхён наконец оказался в зоне полевых лагерей. Две группы палаток стояли друг напротив друга, разделённые чисто символическим пространством в пару десятков метров — насмешливая демонстрация «соседства». Его взгляд мгновенно нашёл своих: аккуратный ряд больших палаток на деревянных настилах, уже обжитая походная кухня под брезентовым навесом, сложенные в пирамиду ящики с оборудованием. И рядом — чуть более новая, чуть более пафосная стоянка команды Чона, где мелькали фигуры в свежих, не успевших выгореть на солнце рубашках. Он уже сделал несколько шагов в сторону своих, когда сзади, со стороны того самого лагеря, послышался голос. Низкий, уверенный, нарочито бодрый. — Профессор Ким! Тэхён не обернулся, лишь мышцы его спины напряглись, будто готовясь к удару. Шаги за его спиной участились, приближаясь полубегом по рыхлому песку. — Профессор Ким! — повторил Чон, уже поравнявшись с ним и слегка запыхавшись, что, впрочем, не скрывала его улыбка, широкая и белоснежная на фоне загорелой кожи. — Что же вы так долго? Мы столько времени потеряли. Тэхён резко развернулся к нему всем корпусом, и его движение было настолько отрывистым, что с широких полей его походной шляпы слетели несколько песчинок. Сузив глаза цвета тёмного янтаря, впиваясь в лицо молодого альфы, Тэхён выдал: — Вот именно, — его голос прозвучал низко, сдавленно, но в нём явственно читалась сталь. — Из-за тебя мне пришлось потерять целое утро! Займись уже своими раскопками и экспедициями, прекрати наконец цепляться к другим! Чон не смутился, а лишь слегка откинул голову, и в его тёмных глазах вспыхнул едкий, язвительный огонёк, вслед за которым уголок губ дрогнул в усмешке. — Вообще-то у меня тоже много открытий, — произнёс он, растягивая слова, и его тон был горделивым, нарочито небрежным. — Хотя мне только тридцать три, а вам уже все сорок. Это было попадание в самое больное место. Не в возраст — Тэхён свой возраст носил с достоинством, как носят шрамы, — а в намёк на то, что его лучшие годы для экспедиций позади. Жаркая волна гнева ударила в виски, заставив сердце Тэхёна болезненно ёкнуть, а по его ладоням, сжатым в кулаки, пробежала мелкая дрожь. Он видел, как из-за палаток выглянули рабочие-египтяне, замерли на месте два его стажёра — Чимин и Юнги. Все смотрели, и только в том, что большинство не понимало по-корейски, Тэхён чувствовал крошечное, жалкое утешение. — Все эти открытия твои только потому, что тебе из-за влияния твоего абоджи согласовывают экспедиции в те места, которые уже кто-то нашел и открыл, отодвигая в сторону тех, кто действительно причастен к этим раскопкам, — выдавил Тэхён сквозь стиснутые зубы, и каждое слово падало, как камень, отчётливое и тяжёлое, вот только слова эти не заставили улыбку на лице Чона исчезнуть, а сделали ее еще более острой, хищной. — Неправда, — цокнул тот языком, разводя руками в стороны в театральном, показном жесте недоумения. — Вот я на новом месте, вы ещё тут ничего не нашли, чтобы я приписал это себе. — Но найду, — Тэхён кивнул коротко и резко, и в этом кивке была вся его непоколебимая уверенность, выкованная годами неудач, сомнений и, в конце концов, триумфов. — И ты, мелкий паршивец, это знаешь, поэтому прицепился ко мне, как пиявка. Он резко ткнул указательным пальцем в пространство между ними, будто вбивая последний гвоздь. Затем, с невероятным усилием вынудив себя выдохнуть, Тэхён добавил, и в его голосе прозвучали откровенно злорадные, торжествующие ноты: — А теперь иди отдыхай. Я знаю правила твоей экспедиции. Пока я не найду место для своей работы, ты к этому некрополю и близко не подойдёшь. Не дожидаясь ответа, Тэхён развернулся, держа одеревеневшую от напряжения спину прямой, и зашагал прочь, к двум замершим стажёрам. Подойдя к Чимину и Юнги, которые смотрели на него широко раскрытыми глазами, полными смеси опасения и любопытства, он, даже не глядя на них, бросил сквозь зубы: — Ни слова. И прошёл мимо, направляясь к своей палатке — самой большой на этом участке, его личному убежищу. Тэхён швырнул сумку в угол, где она мягко шлёпнулась о свёрнутый матрас. Пальцы сами потянулись расстёгнуть верхние пуговицы рубашки, но вместо этого впились в материал, с силой сжав его. Он закрыл глаза, ощущая, как горячая волна стыда за эту потерю контроля, за эту публичную перепалку накатывает на него, обжигая изнутри. Сняв шляпу и бросив её на складной столик, заваленный картами, распечатками со спутниковых снимков и блокнотами, Тэхён провёл ладонью по золотисто-соломенным, выжженным солнцем и краской волосам, ощущая у их корней влагу от жары. Два месяца. Всего два месяца Министерство выделило на предварительные раскопки. Даже его имя, его чутьё, его громкие открытия не смогли убедить их в необходимости более долгого, фундаментального исследования, потому что приведенные Тэхёном аргументы и доказательства показались им не очень убедительными: всего лишь абстрактные упоминания захоронений в Медуме на стенах гробницы лекаря из начала Пятой династии и едва уловимые аномалии на тепловых снимках. К сожалению Тэхёна, он не мог добавить в список доводов свою одержимость, которая буквально пожирала его изнутри всю его жизнь. Он с самого детства увлекался Египтом, рано начал изучать арабский, чем поначалу пугал родителей, но после уже с их одобрения и благословения поступил в самый старейший и авторитетный вуз Египта, Каирский университет, на факультет археологии, что считалось элитарным для будущего археолога. Пройдя долгий путь от стажера, участника чужих экспедиций до авторитета в сфере египетской археологии, Тэхён уже десять лет проводил собственные экспедиции, будучи сотрудником Национального музея египетской цивилизации в Каире. Тэхён не знал, что именно он искал, он не имел даже смутных догадок, но чувствовал, что всё, что он успел найти, было совсем не тем, что требовала его душа: когда все радовались и праздновали триумф, Тэхён не испытывал восторга, ощущая лишь профессиональное осознание победы, уже мысленно параллельно планируя, куда он направится дальше, пытаясь прислушиваться к своей сути, стараясь понять, куда его тянет сильнее всего. Сейчас именно Медум казался ему тем самым местом, где он наконец-то найдет покой, найдя ответ на свой личный, мучительный вопрос, формулировку которого он тоже, к сожалению, не знал. Тэхён протяжно, с усилием выдохнул, выпуская из лёгких остатки ядовитого воздуха ссоры, решительно надел шляпу обратно, поправил ворот рубашки и вышел наружу, в ослепительный свет: хоть солнце стояло в зените, терять времени он больше не мог. Осмотрев своих людей, Тэхён заметил, что они уже находились на низком старте: бригадир-реис, пожилой египтянин по имени Ахмед, спокойно курил самокрутку, прислонившись к ящику с инструментами, как делал всегда перед работой, а Чимин с Юнги старательно перебирали вещи в своих рюкзаках, споря о том, что им пригодится сейчас, а что пока можно оставить. Кивнув реису, давая понять, что всё в порядке и буря миновала, Тэхён на чистом египетском арабском произнес для всех присутствующих: — Я пройдусь, посмотрю место. Бросив взгляд на своих стажеров, которые еще не владели языком в совершенстве, убеждаясь, что и они его поняли, Тэхён двинулся вперёд, оставляя лагерь позади. Шагая по песку медленно, размеренно, он не смотрел под ноги, взглядом скользя по горизонту, по едва заметным неровностям рельефа, мысленно накладывая на реальный пейзаж карты тепловизора, которые вдоль и поперёк изучил ещё до приезда сюда. Прищуриваясь из-за сухого, горячего ветра, бьющего в лицо, и плотнее сжимая губы, чтобы песок не скрипел на зубах, Тэхён шёл, позволяя вести себя тому самому внутреннему чутью, той «чуйке», которая не раз выручала его в безвыходных ситуациях. Буквально погрузившись в лёгкий транс, слушая тишину пустыни, нарушаемую лишь шелестом песка и далёкими голосами людей из лагерей, Тэхён молился про себя, не зная, к кому взывает, но прося лишь одного: не ошибиться. Сбившись с темпа, словно прилипнув правой подошвой к песку, Тэхён замер на месте, как вкопанный, боясь передвинуться даже на миллиметр, при этом чувствуя, как сердце в груди забилось с такой силой, что отдавало болью в висках. Медленно опустив взгляд на ничем не примечательный, желтовато-серый, перемешанный с мелкой галькой песок под ногами, Тэхён хотел верить, что он нашел то самое, что искал. Обернувшись к лагерю, видя там фигуры людей у палаток, Тэхён резко, пронзительно свистнул, как его учили бедуины, и поднял руку, подзывая к себе обернувшихся на звук людей. Уже через минуту люди, захватив с собой ящики с оборудованием, стали выходить из лагеря, двигаясь нестройной шеренгой в направлении профессора Кима. Когда основная часть людей приблизилась, Тэхён по-арабски произнес: — Здесь, — просто сказал Тэхён, указав пальцем на место перед своими ботинками. Принесенный георадар — коробку с экраном и длинной антенной — двое рабочих начали методично перемещать над обозначенным участком. Ходя за ними, пока прибор тихо пищал, посылая вглубь земли электромагнитные импульсы, а на экране проступали первые робкие контуры аномалий, Тэхён не отрывал глаз от монитора. Убедившись, что прибор показывает отклонения, Тэхён переключил внимание на магнитометр, измеряющий малейшие отклонения магнитного поля, и на электротомограф, фиксирующий сопротивление грунта. Настроив свой рабочий планшет, который для него принес Чимин, на прием данных с приборов, Тэхён загрузил их в одну из археологических программ, накладывая друг на друга, слой за слоем, позволяя проступить вполне однозначным контурам: небольшой прямоугольной комнате с узким прямым коридором, ведущим к ней. Указав работникам обозначить границы строения и места начала раскопок яркими вешками с желтой лентой, Тэхён отправил всех на обед, позволяя пережить самую жару под брезентовым навесом, хотя сам сидел на скамейке, сжимая в руках пластиковую бутылку с темной водой, и не мог отвести взгляда от места, где песок под ногами был крышей, возможно, для того, что он искал всю свою жизнь, словно опасаясь, что у этих меток вырастут ноги и они перебегут на другое место просто из вредности и желая над ним поглумиться. — Профессор, — осторожно начал подошедший к нему Чимин, спрашивая для практики на ломаном арабском. — Стоит ли... такая маленькая гробница вашего времени? Может, поищем что-то масштабнее? У нас всего два месяца. Медленно повернув голову к Чимину, Тэхён посмотрел на него, не произнеся ни слова, однако этого хватило, чтобы никому из присутствующих не потребовался перевод на подходящий язык: карие глаза были полны нечеловеческой, почти мистической убежденности, от которой у Чимина перехватило дыхание, а Юнги, стоящий чуть поодаль, инстинктивно сделал шаг назад. Рабочие, наблюдавшие за этой немой сценой, молча, без лишних слов, вернулись к еде, готовясь к полноценной работе с известным в своей требовательности профессором Кимом, который теперь, выбрав нужное место, не даст им и лишней минуты отдыха. ***** 20 октября 2026 года. Вторник. Шестнадцать дней. Шестнадцать дней солнца, вбивающегося в макушку раскалёнными гвоздями, шестнадцать дней песка, набивающегося под ногти, в складки одежды, на зубы. Шестнадцать дней напряжённого, почти лихорадочного труда, когда каждый мускул в теле Тэхёна был натянут, как струна, ожидая разрешающего аккорда. Откапывание входа в гробницу, расчистка узкого, уходящего под углом вниз коридора — всё это превратилось в мучительный, замедленный ритуал. Наружную дверь, грубую каменную плиту, когда-то задвинутую в пазы, закрыли с преступной небрежностью: щели вокруг неё были забиты не глиняной смесью, а просто щебнем и песком, который за прошедшие тысячелетия намылся внутрь, заполнив проход почти на треть. Куфри, потомственные рабочие с лицами, не выражающими ничего, кроме сосредоточенного терпения, сначала работали с ювелирной осторожностью, счищая пласт за пластом кисточками и совочками, допуская, что в этом проходе могли что-то оставить. Но Тэхён, стоявший над ними, как мрачный дух, со стиснутыми челюстями и горящими глазами, не выдержал. — Быстрее, — его голос, хриплый от постоянного напряжения и сухого воздуха, прозвучал как удар кнута. — Здесь ничего нет. Видите? Гладкие стены, ниши пусты. Это просто коридор. Не теряйте время на церемонии. Он всем нутром, каждой клеткой, измученной годами поисков, чувствовал пустоту этого прохода. Это было недостроенное пространство, грубо вырубленное в камне, без рельефов, без следов краски, но в его конце ждала глухая дверь. Та самая преграда, которую Тэхён хотел преодолеть как можно быстрее. И пока куфри, сменив кисти на лопаты и ведра, ускорили темп, выбрасывая песок наружу, где он тут же развеивался ветром, Тэхён только и делал, что смотрел в темноту впереди, ощущая, как холодная, тягучая тяжесть нарастает где-то под ложечкой. После того как куфри закончили установку деревянных подпорок, укрепляющих свод расчищенного коридора, Тэхён на шестнадцатый день, в предвечерний час, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая песок в кроваво-золотистые тона, смог без препятствий подойти к той самой плите, преграждающей его путь. Ощупывая ее шершавую поверхность, плотно сидящую в пазах, Тэхён пытался понять ее механизм, в итоге с трудом, но определяясь, что каменная глыба была спущена сверху на манер гильотины. — Несите ломы и самые мощные домкраты, — тихо на арабском распорядился Тэхён, не оборачиваясь. — Будем поднимать. Вбив клинья в крошечную щель под нижний край плиты и заведя лапы двух гидравлических домкратов, рабочие принялись поднимать массивный блок. Процесс был медленным, нервным, наполненным скрежетом металла по камню и отрывистыми командами на арабском, но под их напором, с мучительным низким скрипом, многотонная глыба начала шевелиться, отрываясь от порога на сантиметр, потом на два. В образовавшуюся щель тут же всунули толстые стальные трубы, создав опору. Работая синхронно, домкраты и мускульная сила шестерых человек заставили плиту поползти вверх по тем самым пазам, открывая чёрный, пахнущий тысячелетней затхлостью и тленом провал. Когда зазор стал достаточным, чтобы пройти, под плиту вкатили на роликах заранее приготовленные стальные опоры и зафиксировали их клиньями: теперь она уже не могла упасть. Никто из работников не посмел войти внутрь раньше профессора, поэтому, когда Ким Тэхён подошел к проходу, ощутив, как воздух из камеры ударил ему в лицо — холодный, спёртый, с невыразимо сложным запахом: сладковатой пылью, угасшим запахом бальзамирующих смол, тлением ткани и чем-то ещё, металлическим, едким, словно ржавчина и старинная кровь, куфти, стоящие за его спиной, направили в черный прямоугольник проема свет от мощных фонарей, заскользив по пространству, подсвечивая кружащуюся в луче, как мириады микроскопических звёзд, пыль, взметнувшуюся от их действий, и фрагменты помещения. И все, стоявшие сзади — куфри, Чимин, Юнги, — застыли. В тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием, прозвучал сдавленный вздох Чимина. — Как её могли разграбить, если она была заперта? – на корейском сдавленно прошептал Чимин, прошептав свой вопрос стоящему рядом Юнги, но услышали его все, разве что поняли только двое. Свет прыгал по стенам, и картина, складывающаяся из кусочков, была одновременно пугающей и обескураживающей. Комната была небольшой, грубо отёсанной, без намёка на росписи или рельефы. Стены были шершавыми, неровными, будто работу бросили на полпути. В центре стояла невысокая каменная платформа, своего рода постамент, а на ней — нижняя часть саркофага из тёмного камня. Рядом, на полу, валялись осколки алебастровых каноп, но больше ничего. Ни изящных алебастровых сосудов для подношений, ни фигурок ушебти, ни мебели, ни оружия, ни украшений. Бедность захоронения, контрастирующая с массивным саркофагом, кричала о каком-то чудовищном нарушении всех правил погребения. Пока за спиной Тэхёна начался сдержанный гул перешёптываний — разочарование, недоумение, скепсис, — он сам стоял неподвижно, вросший в порог, остекленевшим от внутреннего шока взглядом смотря на саркофаг, переживая в этот момент настолько всепоглощающую смесь эмоций, которым он даже не мог дать названия. Смотря вперед, Тэхён боялся подойти и действительно не найти внутри ничего, но отнюдь не из-за разочарования археолога, а из-за того, как вся его суть, все его естество сжалось в его груди, перекрывая дыхание и отбивая болезненный ритм в висках. Казалось, что пустота внутри камня породит не отчаяние из-за сорвавшегося открытия, а просто остановит бег его сердца… Он был уверен, что не ошибся… Собрав всё своё самообладание, Тэхён шумно, с усилием вдохнул спёртый воздух камеры, и этот звук, резкий и чужой в тишине гробницы, заставил всех замолкнуть. Сделав шаг вперед, слыша глухой звук соприкосновения ботинка с каменным полом, покрытым тонким слоем вековой пыли, он направился к платформе, в сопровождении лучей света от рабочих, двинувшихся вслед за ним. Еще только подходя к платформе, Тэхён успел разглядеть, что обе верхние крышки — внутренняя золотая и внешняя защитная, массивная каменная — сброшены. Они лежали по другую сторону платформы, и защитная крышка была разбита, видимо, от падения на неё тяжёлого золотого щита. Встав у каменного короба, Тэхён замер, впрочем, как и все остальные столпившиеся вокруг: внутренний золотой саркофаг не был пуст. На правом боку, в позе спящего, лежало тело. Вернее, то, что от него осталось — естественно мумифицировавшийся в сухом воздухе склепа человек. Темная пергаментная кожа плотно обтягивала кости, но, несмотря на то, что черты лица были искажены временем, в них угадывались правильные линии, высокие скулы. Иссиня-черные волосы мягкой волной обрамляли лицо, от середины длины, достигающей до ягодиц, они были заплетены в несколько толстых широких кос, из которых частично выбились пряди, рассыпающиеся по золотому ложу и его телу, словно шёлковое покрывало. Его тело было облачено в остатки тонкой, когда-то белой льняной одежды, украшенной по краю золотым шитьём, а на пальцах, шее, запястьях, щиколотках, в ушах поблёскивали изысканные украшения. На ногах — изящные сандалии с ремешками, также украшенные золотыми бляшками. Но не пугающая необъяснимая красота мумии заставляла сердца присутствующих биться чаще, а то, что эта мумия прижимала к себе всю прошедшую вечность: рядом с ним лежали расчленённые части другого тела, небрежно обмотанные или размотанные потускневшими бальзамировочными бинтами, а между крупными частями покоились и вовсе ужасающие детали, а именно сморщенные, похожие на высохшие плоды, органы – скорее всего, лёгкие, печень, кишки. Присмотревшись к скелетообразным тонким пальцам, Тэхён заметил, что под ними, в крепкой хватке, было нечто круглое, сморщенное, но всё ещё сохранявшее форму. Не помня себя, Тэхён выхватил фонарик из рук ближайшего ошарашенного рабочего и пригнулся ниже, почти касаясь края саркофага. Не в силах удержать руку ровно, Тэхён рассматривал кисть в лучах дрожащего света, но всё равно разглядел структуру, позволяющую сделать однозначный вывод – сердце. Сухожилия на тыльной стороне ладони, тонкие, как струны, были неестественно напряжены, пальцы вцепились в высохшую ткань органа с такой силой, что казалось, они срослись с ней. Продолжая осмотр, Тэхён удобнее перехватил фонарик, направляя свет под другим углом, и прищурился, пытаясь понять, показалось ли ему, что ногти мумии совершенно не соответствовали его роскошному виду: обломанные, грязные… Но стоило этой мысли только промелькнуть в его голове, как Тэхён затаил дыхание, осознавая, что это было больше похоже на кровь. Ведомый импульсом, не имеющим ничего общего с холодной научной методикой, Тэхён протянул руку, даже не вспомнив о перчатках. Его собственный палец, живой и тёплый, коснулся тыльной стороны костлявой, холодной кисти мумии. Прикосновение было мимолётным, едва уловимым, будто касание паутины в тёмном подвале, но… Дёрнувшись назад, резко выпрямляясь, Тэхён отшатнулся, врезаясь в рабочих за своей спиной, видя перед собой густую, как чернила, тьму, поплывшую перед его взором. Перед тем как мир погас, он лишь услышал глухой, словно через вату, звук падения фонарика из своей руки. Ноги Тэхёна подкосились, но он не упал на каменный пол благодаря крепким рукам куфти, успевших его подхватить. Очнувшись, Тэхён сдавленно простонал, чувствуя давящую, всеобъемлющую тяжесть по всему телу, словно в него залили свинец. Неспешно, заранее щурясь от ожидаемой боли в глазах, он начал открывать веки, сразу же видя над собой колышущееся пятно выцветшего брезента, натянутого на четыре шеста. Неожиданно появившееся в поле его видения взволнованное лицо Чимина вызвало у Тэхёна лишь резкую боль в висках, из-за которой он совершенно не понимал звуки, срывающиеся с шевелящихся губ стажера. Медленно повернув голову набок, чувствуя, а не слыша, как прохрустели его позвонки, Тэхён выхватил две важные для себя детали: он лежал на подстилке прямо у входа в раскоп, и не зашедшее за горизонт солнце, окрашивающее песок в медовые тона, говорили о том, что без сознания он пробыл недолго. — Профессор Ким? — голос Чимина наконец пробился сквозь гул в ушах, становясь всё чётче. — Вы меня слышите? Вы в обморок упали. Всё в порядке? Может, вас в город отвезти? Поморщившись от назойливого махания перед лицом то ли папкой, то ли планшетом, Тэхён с трудом поднял невероятно тяжёлую руку и оттолкнул этот импровизированный веер. Не отказавшись от помощи Чимина, Тэхён сел, сразу же закрывая глаза, чувствуя лёгкое головокружение. — Что случилось? — хрипло спросил Тэхён, глядя на вход в гробницу, откуда доносились приглушённые голоса и лязг оборудования. — Не знаю, профессор, — выдавил Чимин, бегая взглядом по лицу Тэхёна, выискивая признаки помешательства или отравления. — Вы смотрели на саркофаг, потом вдруг пошатнулись… Что-то чёрное мелькнуло в луче света, мы не разглядели. Но реис говорит, что, возможно, с потолка осыпалась старая известь или споры плесени, вы вдохнули и потеряли сознание. — Что там? — уточнил Тэхён, продолжая смотреть в тёмный провал входа. — Ставят освещение и укрепления, Юнги всё контролирует, — ответил Чимин, протягивая ему алюминиевую фляжку с теплой водой. Сделав несколько мелких глотков, прополоскав рот и горло, чтобы смыть вкус пыли и чего-то горького, Тэхён вернул фляжку и, опираясь на плечо Чимина, поднялся на ноги. Несмотря на дрожь и слабость в ногах, которые буквально отказывались нести его неподъемное тело, Тэхён на силе воли и упрямстве направился обратно, спускаясь по уже расчищенному коридору, в конце которого теперь горели временные лампы на кабелях, отбрасывающие резкие тени. Оказавшись в камере, Тэхён осмотрел помещение в лучах яркого электрического света, выхватывающего каждую деталь, каждую трещину, и облегчённо выдохнул: Юнги, и без того известный всем своей скрупулёзностью и педантичностью, лавировал между рабочими, но кружа исключительно вокруг саркофага, словно предупреждая любую неожиданность, которая может привести к повреждению мумий. Скользя взглядом по стенам, Тэхён остановил свой взор на одной из них, той самой, которую в беглом свете фонаря он окрестил шершавой и необработанной, теперь видя, что она была исписана. Кривыми неровными иероглифами разных размеров и глубиной вырезания: некоторые строки были чёткими, узнаваемыми, другие — сплошной неразборчивой вязью, а местами, особенно в нижней части, на камне проступали тёмно-коричневые, почти чёрные пятна, глубоко впитавшиеся в породу. Пятна, слишком уж напоминающие засохшую кровь. Подойдя ближе, Тэхён начал читать, выхватывая знакомые фразы в некоторых чётких символах: «Сын Ра», «Владыка обеих земель», «Справедливый голос», «Дарующий жизнь», и тут же терялся в хаосе следующих знаков, нанесённых слишком мелко и неглубоко. Предполагая, что инструмент должен быть где-то здесь, Тэхён опустил взгляд и начал им рыскать по полу, ища около стены. — Скорее всего, этим, — раздался голос подошедшего к нему Юнги, протягивающего контейнер для находок, где внутри, на мягкой подложке, лежал крупный осколок алебастровой канопы, один край которого был заострён, как стилус, а весь он был покрыт тёмными, въевшимися пятнами. — Он валялся прямо у стены, — пояснил Мин. — А это, — он указал пальцем на лежащий рядом в контейнере обугленный, порванный кусок верёвки, — было под тем факелом на стене. Видимо, кого-то к нему привязали, — Юнги жестом указал в сторону пустого железного держателя, вбитого в стену. Кивнув, приняв эту логичную версию, Тэхён снова подошёл к саркофагу, чувствуя, как его сердце, только-только успокоившееся, снова начало колотиться с нездоровой частотой, а в горле встал тугой, болезненный ком. При ярком свете картина была ещё чудовищнее, потому что то, как поступили с расчлененным телом, совершенно не напоминало погребение ни по одним из известных им правил мумификации, а больше походило на издевательство и осквернение. Вновь наклонившись, опять рассматривая руку мумии, сжимающей сердце, Тэхён разглядывал ее под разными углами, давая яркому свету падать на сухожилья, делая мысленную пометку о том, что на видимой части кисти есть повреждения, допуская, что именно этот мужчина был автором послания на стене, если, конечно, он был левшой. Продолжая размышления над этой страшной мыслью, Тэхён успокаивал себя только тем, что этот мужчина должен был умереть быстро – он не видел никаких признаков того, что раны на руках начали заживать. Выпрямившись, Тэхён вновь заскользил взглядом по мужчине, осматривая его одежду, отмечая дорогие тонкие ткани, искусный крой, качество золотых украшений и массивность драгоценных камней, понимая, что версию об одном несчастном грабителе, которого тут оставили и заперли подельники-предатели, можно сразу отбросить. Появившаяся в его голове мысль о том, что кто-то мог добровольно лечь умирать, обняв расчленённые останки другого, держа в руках его сердце, вызывала в Тэхёне искренний ужас, смешанный с чем-то совершенно ему непонятным, от чего сжималось горло и предательски застилало влагой глаза, но не от пыли, а от смутного, всепоглощающего сострадания и отчаяния перед давно минувшей трагедией. — О, — воскликнул Чимин, рассматривая внутреннюю поверхность дверного проёма, где по всему его периметру была нанесена аккуратная, непрерывная цепь символов, нарисованных тёмной, почти чёрной краской. — «Хека… джат… иу…» — он начал читать, запинаясь, спотыкаясь о незнакомые и редко встречающиеся знаки, озвучивая лишь первые, самые очевидные слова. — «Сила… запрет… не-выход…». Заинтересовавшись, Тэхён обернулся и подошёл. Вопреки его предположениям, эта надпись с малой долей вероятности была написана кровью: консистенция и цвет, несмотря на потускневший за века оттенок, были другими, более однородными, явно наносимыми кистью. — Смотрите, — уже с азартом в голосе произнёс Юнги, присев на корточки у самого основания стены, там, где камень встречался с полом, при этом мягкой кисточкой смахивая слой пыли и песка, открывая продолжение той же вязи символов, но идущих горизонтально, по нижнему краю, обрамляя всю комнату по периметру. — Такое вообще где-то было? — спросил он, тоже попытавшись прочесть текст, и хоть у него получалось чуть лучше, но смысл всё равно не стал очевидным и четким. — Нет, — тихо ответил Тэхён, вглядываясь в иероглифы. — Я такого нигде не видел. — Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть лёгкое головокружение и не дать знакомым знакам расплыться перед глазами, списав такую реакцию на последствия обморока. — То есть это очередное вау-открытие? — радостно, почти по-детски выдал Чимин, оборачиваясь к профессору. Тэхён перевёл взгляд со стены на лицо стажёра, и по его собственной спине пробежали ледяные мурашки. — Мне даже страшно представить, что здесь написано, — произнёс он глухо, и в его голосе не было ни капли радости открывателя. — Возлюбленные же, да? — спросил Юнги, подходя к саркофагу и смотря на жуткую сцену уже с чисто научным интересом, не получив ответа из-за скрипучего голоса раиса. — Что дальше, профессор? — на египетском арабском спросил бригадир Ахмед, который всё это время наблюдал за куфри, которые теперь стояли в стороне, вытирая потные лица. — Сначала нужно аккуратно собрать все осколки каноп, вынести отсюда золотую крышку саркофага и все каменные фрагменты верхнего короба, — Тэхён перешёл на арабский, наполняя голос привычным командным тоном. — А когда солнце окончательно сядет и станет прохладнее, подготовимся к переносу самого саркофага в исследовательскую палатку, утром же перенесём туда же и нижнюю каменную часть. — Повернувшись к Чимину, он добавил на корейском: — Принеси из моей палатки фотоаппарат с макрокольцом и мой полевой блокнот. Чимин шутливо отдал честь и почти побежал к выходу, опережая рабочих, которые уже направились за специальными контейнерами и упаковочными материалами. Тэхён же снова подошёл к стене, невольно сглатывая комок в горле, когда его взгляд снова и снова натыкался на тёмные кровавые пятна. — Профессор, — позвал его один из куфри, аккуратно переворачивавший массивный золотой лист крышки. — Тут имя, — сказал он, указывая на ряд чётко выбитых иероглифов на внешней стороне крышки, на уровне того места, где должен был быть живот погребённого. Взяв у рабочего мягкую кисть, Тэхён осторожно смахнул пыль и песок с надписи, обнажая классические, глубокие, сделанные рукой профессионального резчика символы, начиная их читать, интуитивно применяя правила для самых древних текстов. — Не… — выдал он, опознав первый слог. — Фе-ри… Рир? Нет… — произнес Тэхён, мотнув головой, вернувшись чуть назад. — Не-фе-рир… «кар». Нефериркар, — сначала неуверенно, но к концу уже более твёрдо закончил он, кивая самому себе. — То есть тот, кто по частям, это Нефериркар? — спросил Юнги по-арабски, тоже рассматривая надпись, практикуя язык в чтении и в произношении. — Нет, — резко, почти со злостью выдал Тэхён, вздрогнув от собственного тона, и, поясняя уже спокойнее, увидев растерянное лицо Юнги: — Я не знаю, но это маловероятно. Гробницу не достроили, вещей не положили, слуг не поместили. Золотой саркофаг в таком… месте? И этот второй человек рядом? Не сходится. — А может, просто случайно сюда попали? — предположил Юнги, уже на корейском, понизив голос. — Ну, типа, острые ощущения, решили развлечься, — он игриво приподнял брови, явно намекая на тайную, запретную связь. — Конечно, — слишком сладко, почти сиропно протянул Тэхён, отчего Юнги сразу понял: продолжение ему не понравится. — Именно поэтому тут появился золотой саркофаг, защитный короб, канопы, средства для бальзамирования, факелы и верёвка. Очень случайно. — хлестко и едко резюмировал он. — Не разочаровывай меня, Мин, — добавил он резче, чем хотел, мысленно не понимая остроту своей реакции, но решив, что извинения тут лишние: Юнги действительно сказал глупость. — Несите всё в палатку, — отдал Тэхён окончательный приказ, уже услышав за спиной торопливые шаги Чимина, возвращавшегося с аппаратурой. ***** 21 октября 2026 года. Среда. Резкий, безжалостный вибрирующий звук вырвал Тэхёна из водоворота дурманного, тяжёлого сна, где он бесконечно метался в каком-то безвременном пространстве. Перед его внутренним взором проносились ускоренные картины: ослепительное солнце сменялось холодной, огромной луной на чёрном бархатном небосводе, тени от невидимых строений тянулись и укорачивались, песчаные дюны наливались золотом и серебром, словно само время то ли мчалось вперёд с безумной скоростью, то ли отчаянно пятилось назад, закручиваясь в тугую, болезненную спираль. Выпустив протяжный стон из самой груди, он протянул ватную и непослушную руку к тумбочке, нащупывая телефон: бесполезный кусок пластика и металла, который только и мог в пустыне выполнять роль будильника и часов. Ударив пальцем по стеклу, заглушая вибрацию, Тэхён тяжело, прерывисто выдохнул. Упав лицом в тонкий, пропахший пылью матрас, Тэхён лежал неподвижно, лишь веки тяжело моргали, пытаясь прогнать остатки тягучих, тревожных образов. Лёжа на животе, Тэхён смотрел прямо перед собой, совершенно не понимая причин своего состояния: все его тело, каждый мускул, каждый сустав отзывались глухой, разлитой тяжестью, будто он не спал, а всю ночь таскал каменные блоки. С утренней ленностью обдумывая абсурдную гипотезу на тему того, мог ли он устать, наблюдая за физической работой куфти, Тэхён плавно перешёл к мыслям о том, что даже чёрное облако он не может обвинить в своем состоянии: проведённые замеры воздуха не показали ничего опасного — обычная древняя пыль, споры безобидной плесени, немного повышенный углекислый газ. Ничего, что могло бы объяснить этот свинцовый пресс на плечах, эту странную слабость в конечностях. Собрав волю, он приподнялся на локтях, сонно прищуриваясь, осматривая залитую мягким сизым светом раннего утра палатку: складной столик, заваленный бумагами, металлический сундук с инструментами, его походная сумка. Медленно повернув голову, заглядывая себе за спину, Тэхён убедился, что его обычное армейское тонкое легкое одеяло за ночь не превратилось в ныне модное утяжеленное, якобы помогающее лучше спать. Мысленно посмеявшись, что, может, дело в аномалиях гравитации, он резким движением поднялся, понимая, что не может позволить себе даже утро без работы. Сменив пропотевшую футболку на свежую, Тэхён взял свою походную косметичку и зубную щётку и вышел наружу, в прохладный предрассветный воздух. В лагере уже кипела жизнь. Слышался запах жареной лепёшки и крепкого чая, доносился сдержанный гул голосов на арабском — рабочие и часть его команды уже завтракали под большим брезентовым навесом. Тэхён, как правило, пропускал утреннюю трапезу, ограничиваясь зелёным чаем из термоса, который ему каждый день с почти сыновней заботой готовил Чимин. Он уже автоматически повернул в сторону ряда биотуалетов и импровизированной умывальни — большой пластиковой раковины на подставке, — надеясь по дороге туда, как всегда, окончательно стряхнуть остатки сна, но в этот раз его шаг прервался. Скользнув взглядом в сторону раскопа, Тэхён замер, зацепившись взором за невозможное, едва не выронив всё то, что держал в руках. Вглядываясь в предрассветное марево, стелющееся над холодным песком, он видел размытые контуры приземистых, с неровными гранями пирамид. — Чимин, — выдохнул он хрипло, боясь моргнуть или даже повернуть голову в сторону лагеря, опасаясь, что видение растворится, как мираж, которым, вероятно, и являлось. — Быстро дай мне карту и ручку. Или что угодно, чтобы нарисовать, — выдал Тэхён, но, не слыша резвости выполнения своего поручения, хлестко скомандовал: — Быстро! Слыша за умолкающим звуком своего голоса, пронесшегося над лагерем, торопливые шаги и запыхавшееся дыхание, Тэхён продолжал неотрывно смотреть на пирамиды, на ощупь сунув Чимину свои гигиенические принадлежности, а освободившейся рукой забирая поданные ему лист с картой и толстый маркер. Несмотря на начавшие слезиться глаза, он продолжал держать их открытыми, запоминая расстояние между строениями и их ориентировочное расположение относительно раскопа. Опустив взгляд на бумагу, Тэхён стал спешно, угловатыми квадратами, обозначать самые крупные силуэты, а там, где был менее уверен, ставил вопросительные знаки и намечал контуры пунктиром. Вскинув голову, чтобы еще раз свериться, он разочарованно, почти болезненно опустил плечи, потому что мираж поплыл, заколебался и растаял, как дым, в более ярком, чем секунды назад, солнечном свете. Словно сбросив с себя оцепенение, Тэхён механически обменялся с ошарашенным Чимином предметами обратно и распорядился: — Проверьте с рабочими эти места, — твердо сказал он, уже делая шаг к умывальнику. — Мне кажется, там должны быть ещё гробницы. — Это… — выдохнул Чимин, растерянно оглядев пустыню, затем снова уставившись на профессора. — Это как вы определили? — Приснилось, — буркнул Тэхён, почти не солгав, идя по лагерю в сторону туалетов. — Но эти мумии и гробница? — бросил ему вдогонку Чимин, не понимая смены приоритетов. — Этим я займусь сам, — Тэхён ответил уже на арабском, громко и чётко, чтобы его услышали и рабочие, копошившиеся у походной кухни. — Вы пока ищите другие захоронения. Мы не можем тратить оставшееся время экспедиции на одну точку. Совершая утренние процедуры почти на автомате, Тэхён так и не отвёл взгляд от горизонта, стоя у раковины и водя щёткой по зубам с резкими, почти яростными движениями. Он ждал, надеялся, что видение вернётся, что пирамиды проступят сквозь утреннюю дымку вновь, но пустыня хранила свой секрет упрямо и безжалостно. Вернув вещи в палатку, он забрал у Чимина термос, отдал краткие распоряжения бригадиру, оставив стажёров временно руководить поисками новых пустот с помощью георадара, и направился в исследовательскую палатку. Её белый брезент выделялся среди песка, как саван, выстиранный до противоестественной белизны. Внутри царил прохладный полумрак и стерильный, чуть химический запах, смешанный с едва уловимым, сладковатым и тошнотворным ароматом древнего тлена, который, казалось, намертво въелся в ткань палатки. Всё, что нашли вчера, было аккуратно размещено на столах, застеленных мягким синим войлоком: золотая крышка саркофага под мягким светом специальных ламп, отбрасывающая длинные, дрожащие тени, контейнеры с осколками каноп, тщательно пронумерованные, обломки защитного короба, сложенные в мозаику, ожидающую реставрации. И в центре, на деревянных подпорках, стояла нижняя часть золотого саркофага с его немыми, ужасающими обитателями. Возможности полевой лаборатории были мизерны, жалки по сравнению с масштабом загадки. Мумии нужно было как можно скорее везти в Каир, в его лабораторию в музее Египетской цивилизации, где с ними будут работать профессионалы с самым современным оборудованием, томографами, способными заглянуть под каждый слой бинта, не повредив их. Но Тэхён не мог ждать. Ему нужно было самому прикоснуться к тайне, получить хоть какие-то предварительные данные, найти ключ, хоть один щербатый и ржавый, к расшифровке того кричащего текста на стене, который теперь казался ему единственным криком правды из кромешной тьмы веков. Надев латексные перчатки с тихим резиновым щелчком, он устроился на табуретке у саркофага. Его движения были точными, выверенными годами практики, но под кажущимся спокойствием скрывалась лихорадочная, тонкая дрожь ожидания, пробегавшая по кончикам его пальцев и заставлявшая тень от скальпеля плясать на золотой крышке. Взяв инструмент с тончайшим лезвием, он отрезал крошечный, почти невесомый локон чёрных, как смоль, волос у виска естественной мумии, ощущая, как сухие, хрустящие волосинки сопротивляются лезвию, и столь же микроскопический фрагмент высохшей, похожей на старую пергаментную кожу, ткани сердца. Образцы, помещённые в стерильные контейнеры, отправились в миниатюрный портативный анализатор ДНК и спектрометр — дорогущие игрушки, которые он с боем выбил для своих экспедиций, доказывая чиновникам, что наука не терпит промедления. Пока машины тихо жужжали, обрабатывая данные, а их монотонный гул сливался с ударами его собственного сердца, Тэхён взял диктофон, включил его и начал говорить. Монотонный, нарочито лишённый эмоций голос фиксировал наблюдения, описывал детали, строил предварительные гипотезы. Это был его старый, проверенный способ упорядочить хаос в голове, загнать бушующие инстинкты и смутные предчувствия в клетку логики и фактов. — Бальзамирование проведено откровенно халтурно, — звучал его голос в тишине палатки, голос, который казался ему чужим, плоским. — Смолы использованы низкого качества, нанесены неравномерно, комками. Ткани под бинтами разрушены больше от агрессивного, едкого состава, чем от времени. Хотя… — он наклонился ближе, вглядываясь в беспорядочные, хаотичные витки потускневшего льна вокруг расчленённых конечностей, и его дыхание на мгновение спёрлось, — есть признаки вторичного вмешательства. Бинты не просто истлели от времени — их местами разорвали, с силой стаскивали, а потом снова намотали кое-как, небрежно. Особенно вокруг головы. Их оттянули от лица, освободив нос, рот… Будто кто-то хотел дать ему возможность дышать в последние мгновения. Или… увидеть. Он замолчал, и во внезапно наступившей тишине зазвучало лишь его собственное немного учащённое дыхание и далёкий гул генератора снаружи. Взгляд его, скользнув по ужасной сюрреалистичной композиции внутри саркофага, наконец сложил очевидное, что мозг отказывался принять раньше. Расчленённые части были разложены не как попало, не в случайной куче. Нога лежала рядом с ногой, рука — у плечевого сустава, таз — на своём приблизительном месте, даже голова была повёрнута лицом к юноше. Органы лежали кучно, но примерно там, где должны были находиться внутри грудной клетки и живота. Это была не просто свалка, не акт окончательного глумления. Это была отчаянная, безнадёжная, трогательная в своём ужасе попытка собрать человека заново, восстановить то, что было намеренно и злобно уничтожено. — Ты надеялся, что его тело срастётся вновь и он оживёт? — прошептал Тэхён, обращаясь к юноше, застывшему в вечном, неподвижном объятии. Слова сорвались с его губ тихо, шёпотом, пропитанным пылью веков, но в них, сквозь профессиональную скорлупу, прозвучала вся бездонная, всепоглощающая жалость и леденящий ужас от осознания этой любви, пережившей саму смерть. Едва он их произнёс, как в его собственной груди, чуть левее солнечного сплетения, вспыхнула острая, режущая боль, будто кто-то вогнал туда раскалённый гвоздь. Воздух вырвался из лёгких коротким, сдавленным стоном, сменившись ледяной, пугающей пустотой. А следом снизу, из самого подбрюшья, поднялась волна ярости — слепой, бессильной, всесокрушающей, такой плотной и горячей, что горло сжалось спазмом. Живот свело таким мучительным, крутящим спазмом, что Тэхён согнулся пополам, а на лбу и висках мгновенно выступила ледяная, липкая испарина. Он свалился с табуретки, грузно упав на ладони и колени, тщетно пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл, будто лёгкие превратились в камень. Перед глазами поплыли тёмные, бархатистые пятна, звуки лагеря снаружи — голоса, лязг металла — стали приглушёнными, далёкими, словно доносились из-под толстой воды. Через секунду, длившуюся вечность, спазм отпустил так же внезапно, как и нахлынул. Воздух с шумным, хриплым всхлипом ворвался в лёгкие, мир вернул резкость и цвет, но теперь всё казалось слишком ярким, слишком шумным. Тэхён, тяжело и прерывисто дыша, попытался резко вскочить, но тело, будто и вправду налитое свинцом, отозвалось вяло, непослушно, мышцы дрожали мелким, предательским тремором. Он поднялся медленно, с усилием, прислонившись к холодному краю стола, чувствуя, как под ладонью скользит гладкий пластик. «Отравление? Стресс? Или что-то посерьёзнее? — лихорадочно метались мысли, путаясь и наскакивая друг на друга. — Надо бы в Каир, к врачу, сделать полное обследование». Его взгляд, помимо воли, снова упал на саркофаг. Два тела лежали неподвижно, ничто не изменилось, пыль продолжала медленно оседать на золото и камень. Но теперь их молчаливая трагедия ощущалась как что-то глубоко личное, врезавшееся в его собственную плоть и душу острым, зазубренным лезвием, а не как безличная, пыльная строчка в многотомнике истории. Мысль прервал мягкий, но настойчивый сигнал ноутбука. На экране возникали первые строчки предварительных результатов, зелёные буквы на чёрном фоне. Отбросив в сторону трясущимися пальцами мысли о своём здоровье, Тэхён переставил табурет к компьютеру, скрипящий звук ножек по полу показался ему невыносимо громким, и впился взглядом в текст. Он пробежался по данным раз, другой, третий, и постепенно его лицо, вместо воодушевления, озарилось не пониманием, а ещё большим, густым недоумением, смешанным с настороженностью. — Оба альфы, — пробормотал он себе под нос, и слова повисли в тихом воздухе, обретая вес и конкретность. Результат определения пола был однозначен, не оставляя места для иных трактовок. Предположение Юнги о «возлюбленных», брошенное вчера почти что в шутку, теперь висело в воздухе палатки, обретая зловещую, скандальную, невероятную плоть. Такое — двое альф в таком явно интимном, трагическом, соединившем их даже после смерти контексте — египтология, насколько он помнил, ещё не знала. Он снова подошёл к саркофагу, внимательно, почти пристально впиваясь взглядом в детали естественной мумии. Да, при ближайшем рассмотрении, для альфы одежда была слишком изысканна, почти омежья в своей демонстративной роскоши и внимании к деталям: тончайший, почти прозрачный лён, мягко драпирующий тело, обильное, массивное золото, не просто как статусный символ, а как украшение, сапфиры и изумруды, сверкавшие тусклым, глубоким блеском в серьгах и многослойном ожерелье, изящные ажурные браслеты на щиколотках. Причёска — эти длинные заплетённые косы — тоже была нетипична, вызывающа. Альфы знати, воины и правители чаще брили головы, носили парики в церемониальных случаях. Такой тщательный, бережный уход за собственными роскошными волосами, да ещё и украшенными вплетёнными золотыми нитями, говорил о совершенно особом статусе, о внимании к своей внешности, которое выходило за рамки обычного, практичного. Экспресс-тест не давал точного возраста, но по состоянию костей и зубов мумии, по едва уловимым признакам на лице Тэхён, полагаясь на опыт, предположил, что юноше было чуть больше двадцати. Молодой, должно быть, невероятно красивый альфа, облачённый в роскошь, предназначавшуюся, возможно, для совершенно иного статуса, умер, держа в тесных, не желающих отпускать объятиях расчленённого собрата по полу, по сословию, а может — по чему-то гораздо большему. Возвращаясь к ноутбуку, ощущая под ногами зыбкость, Тэхён запустил следующий тест — на ближайшее родство. Он кусал сухую, потрескавшуюся кожу на большом пальце, нервно, почти болезненно следя, как мучительно медленно ползёт вверх процент выполнения анализа. Ожидание стало невыносимым, физическим грузом на шее и плечах. Чтобы отвлечься, заглушить внутреннюю тревогу, он снова подошёл к саркофагу и начал медленно обходить его по кругу, рассматривая под разными углами, под разным светом. Голова расчленённой мумии лежала так близко к лицу юноши, что их лбы, казалось, почти соприкасались, разделённые микроскопической прослойкой вечности. Пальцы правой руки юноши, тонкие и изящные даже в высохшей мумификации, едва-едва дотрагивались до места неровного, грубого отреза на шее другого альфы. Бинты на голове расчленённого были действительно распутаны сильнее, сдвинуты назад с лица, обнажая часть тёмного, высохшего черепа. Взяв мощный фонарик с узким лучом, Тэхён попытался заглянуть в щель между бинтами, присев на корточки и задерживая дыхание. В одном просвете мелькнул чёрный, туго завитый локон, в другом — тёмная, как старая кожа, поверхность черепа. Но что-то было не так, щёлкало на уровне подсознания. Волосы? Их вроде бы не должно было быть под бинтами на затылке, если бальзамирование проводили по классическим, строгим правилам, предполагавшим удаление мозга через нос и умащение головы… Или голова была повреждена ещё до бальзамирования? Он пытался найти другой угол, приноровиться, но поза была неудобной, а тело юноши, лежавшее рядом, своим положением намертво закрывало лучший обзор, будто охраняя последнюю тайну своего спутника. С досадой, граничащей с яростью, Тэхён вернулся к компьютеру, потирая затекшую шею. Процент выполнения был 79. 80. 85… Каждая цифра казалась пыткой. Погружённый в водоворот версий, которые рождались и рушились в его голове с калейдоскопической скоростью — заговор знати, казнь за преступление, тайная кара за запретную, позорную связь, политический переворот с устранением неугодного, — он вздрогнул всем телом, когда экран ярко вспыхнул, открывая финальные результаты. Его глаза, привыкшие выхватывать суть из тысяч иероглифов, мгновенно нашли нужную строку, выделенную жирным шрифтом. «Степень родства: не обнаружена в пределах первого колена (родители/дети, братья)». Они не были близкими родственниками. Это окончательно выбивало почву из-под ног у версии о семейной мести, о борьбе за наследство внутри одной семьи. «Неужели любовники…» — мысль пронеслась, как короткий, яркий и обжигающий разряд тока, оставив после себя не тепло, а ледяное, пронизывающее оцепенение. Он смотрел на саркофаг, и теперь эти двое, эти молчаливые свидетели, обретали новую, невероятную, пугающую историю. Любовь, связь между двумя альфами, за которую в Древнем Египте, судя по некоторым отрывочным текстам и суровому осуждению в отдельных главах «Книги мёртвых», могла ждать страшная посмертная кара, небытие. Сердце тяжелее пера Маата, и Аммит, пожиратель душ, ждущий в Чертоге Двух Истин… Это объясняло бы и ужасную, показательную казнь одного, и добровольную, отчаянную смерть второго, не пожелавшего остаться в живых. Но как они оказались здесь, в этой грубой, недостроенной гробнице? Почему один — в золоте фараона, а другой — в лохмотьях наспех наброшенных бинтов? Пробежавшись глазами по остальным, менее значимым показателям — содержанию минералов в тканях, остаточным следам веществ, — Тэхён решил действовать, больше не в силах ждать. Он сделал серию детальных, максимально чётких фотографий саркофага и мумий со всех ракурсов, щёлканье затвора звучало в тишине как дробный пулемётный огонь, и принял твёрдое, не терпящее возражений решение, что завтра, как только приедет специально оборудованная машина из Каира с группой сопровождения от Министерства, он повезёт их сам, лично, не доверяя никому. Всё остальное, все его прошлые находки, даже самые громкие, теперь казались ему мелкими, незначительными бусинами, поблёкшим стеклярусом по сравнению с этой разорванной, кровавой жемчужиной трагедии, которая лежала перед ним. Закончив, он вышел из палатки, морщась от ослепительного полуденного света, и убедился, что хозяйственные рабочие на месте и посторонних — а особенно любопытных глаз из лагеря того выскочки Чона — близко не подпустят, направился к работающей в некрополе группе. Найдя бригадира, он попросил его через спутниковый телефон, единственную стабильную связь с внешним миром, немедленно связаться с Министерством в Каире и заказать на завтра специальный транспорт с климат-контролем и вооружённую группу сопровождения для ценного хрупкого груза. Получив кивок и краткое, полное фатализма «иншалла», Тэхён вернулся в лагерь, забрал себе остывшую тарелку с оставшейся лепёшкой и фасолью, сел в тени у полевой кухни на складной стул и стал жевать, почти не ощущая вкуса, перемалывая пищу механически. Его мозг продолжал лихорадочно работать, примеряя новые данные на шаткий, трещащий по швам каркас известной истории, и каждый раз, когда мысленный взор возвращался к двум телам, замершим в саркофаге, в горле вставал тот самый предательский, тугой ком, а глаза начинали жечь, но, к счастью, новых приступов физической боли, слава всем богам, больше не было. Убедившись, что охрана у исследовательской палатки удвоена и Ахмед лично контролирует ситуацию, Тэхён вооружился профессиональным фотоаппаратом с макрокольцом, планшетом, куда предварительно сбросил вчерашние снимки надписей со стены, и своим толстым, потрёпанным полевым блокнотом в кожаном переплёте. Предупредив бригадира коротким «спускаюсь один», он снова направился к чёрному, зияющему провалу входа, который теперь казался ему не просто дырой в земле, а порталом в застывшую агонию. Включив свет, он прошёл по узкому, холодному коридору, где ещё витал запах вчерашних действий — пыли, пота, металла, — и остановился перед стеной, испещрённой посланием отчаяния, которое теперь, в свете новых данных, читалось как обвинительный акт. Тяжело вздохнув, ощущая, как холод сырого камня проникает даже через подошвы ботинок, он сложил вещи на каменном постаменте, где всего сутки назад стоял саркофаг, и где теперь остался лишь прямоугольный след от его тяжести, и подтащил к стене оставленную здесь рабочими алюминиевую складную лестницу, металл которой холодно блестел под лампами. Расположив планшет и открытый блокнот на верхней ступеньке, он уселся пониже и вгляделся в первые, самые чёткие, глубоко вырезанные символы. Рука сама потянулась к острому карандашу, и он начал перерисовывать их один за другим, стараясь сохранить пропорции и наклон, сверяя с известными грамматическими формами из своей памяти, которая сейчас работала с предельным напряжением. Стилистика, архаичные, почти забытые обороты, специфическая форма знаков — всё, как один, указывало на ранний, самый рассвет Пятой династии. И тут, словно вспышка молнии в ясный день, ударила мысль. Мысль простая, очевидная, которую он, как египтолог с двадцатилетним стажем, никогда не должен был упускать из виду, но которая затерялась в шоке от находки. Нефериркар. Тот самый Нефериркар, чьё имя было выбито на золотой крышке саркофага, который, согласно официальной, канонической истории, был величайшим фараоном начала Пятой династии, сыном её основателя Усеркафа и царя Хенткауса. Первый, кто дерзко и открыто провозгласил себя «сыном Ра», проведший грандиозные административные реформы, укрепивший бюрократию до невиданного уровня, оставивший после себя Абидосские папирусы — одни из древнейших административных документов в мире. Он построил крупнейшую для своего времени пирамиду в Абидосе и величественный солнечный храм Ра, «Место сердца Ра». Справедливый, добрый, мудрый правитель, оставивший указ о защите жрецов от принудительного труда. При нём Египет совершил грандиозные, победоносные походы в Нубию за золотом, слоновой костью и рабами, отбросил ливийские племена вглубь пустыни, установил протекторат в Синае и Ханаане, подавил мощное, опасное восстание номархов внутри страны. Его правление — золотой век, расцвет династии, искусства и культа Солнца. Учебники пестрели его именем. «Вот только…» — мысль Тэхёна замерла, повиснув в тихом, спёртом воздухе склепа, и этот воздух вдруг показался ему ледяным. Его взгляд медленно, как против воли, скользнул с исписанной криками стены на пустой постамент, где всего день назад лежал саркофаг с именем этого великого, легендарного правителя, успевшего совершить все эти невероятные подвиги за какие-то… десять лет правления? Десять лет, которые отводили ему хронологические таблицы. «Вот только его гробницу, — холодная, безжалостная логика пробивалась сквозь туман привычного восхищения официальной историографией, — его царскую гробницу, полностью разграбленную ещё в древности, с разбитым саркофагом и изувеченной, брошенной в коридор мумией, которую с трудом идентифицировали, обнаружили почти двадцать лет назад. В Дахшуре. В царском некрополе, в двадцати шести километрах к югу от Каира. Не здесь. Не в Медуме». Лёд, острый и неумолимый, пробежал по всему позвоночнику, сжал рёбра. Эмоции — изумление, недоверие, а затем растущее, как лавина, понимание — взвились такой бурей, что о спокойном, методичном переводе текста не могло быть и речи. Он буквально спрыгнул с лестницы, едва не опрокинув её, схватил свои вещи, планшет и блокнот, и почти бегом, спотыкаясь о неровности пола, бросился обратно в исследовательскую палатку, внутренне воздавая славу всем богам Египта за то, что в его локальной, зашифрованной базе данных на ноутбуке хранилась полная копия архива музея Египетской цивилизации, включая результаты всех ДНК-анализов, проведённых за последние десятилетия, в том числе и над останками из той самой «гробницы Нефериркара» в Дахшуре. Вбежав в палатку, сбив дыхание, он грубо, почти с ненавистью ткнул кнопку включения ноутбука, внутренне ругая его за медлительность, за каждую лишнюю секунду ожидания. Когда система наконец загрузилась, издав привычный мелодичный сигнал, который сейчас резанул слух, он запустил программу сравнительного анализа. Загрузил свежие, только что полученные генетические профили обоих альф из саркофага и начал поиск совпадений в обширной базе, затаив дыхание. Минуты ожидания, пока алгоритм перебирал тысячи записей, растягивались в мучительную, изощрённую пытку. Он закусил губу до боли, чтобы не начать грызть ногти, чувствуя, как реальность, та самая, в которой он жил сорок лет, начинает трещать по швам, ломаться и перестраиваться в какую-то новую, пугающую, неизвестную конфигурацию, где правда оказалась страшнее любого вымысла. Экран мигнул, выводя результаты. Тэхён бросился к клавиатуре, лихорадочно, дрожащими пальцами листая страницы с таблицами и графиками. Сначала он не увидел, не понял, от волнения взгляд прыгал по строчкам, не задерживаясь. Потом… нашёл. И выдохнул. Длинно, шумно, сдавленно, будто получил прямой удар в солнечное сплетение, от которого перехватывает дух и темнеет в глазах. Он откинулся на спинку стула, и тот жалобно, пронзительно скрипнул под его весом, угрожая развалиться. Профиль расчленённого альфы — того, чьи останки лежали вперемешку с органами, — показал близкое, несомненное родство с генетическим материалом, извлечённым несколько лет назад из останков мумии, найденной в Дахшуре и официально атрибутированной как Нефериркар. Родство по омежьей линии. Единоутробный брат. У них был один Ити-Нежд, омма. А вот профиль юноши с косами, того, кто держал сердце, не имел с «фараоном из Дахшура» ничего общего, ни одной значимой аллели. — Профессор! — радостный, сбивчивый от возбуждения голос Чимина ворвался в гробовую тишину палатки, разрезая её, как нож. Он влетел внутрь вместе с Юнги, его лицо, загорелое и покрытое пылью, сияло от предвкушения нового открытия, глаза блестели. — Мы проверили всё по вашим указаниям, по тем наброскам, и там, во всех отмеченных точках, действительно везде пустоты на радаре! Похоже, целый, нетронутый некрополь, может даже… — Что-то случилось? — перебил его Юнги, чутко, как животное, уловив странную, застывшую, почти кататоническую позу Тэхёна и его смертельную бледность, контрастирующую с загаром. Его вопрос, тихий и настороженный, заставил Чимина мгновенно замолкнуть и тоже насторожиться, оглядывая профессора с растущим беспокойством. — Они оба альфы, — хрипло, через силу, будто слова вытаскивал клещами, выдавил Тэхён, не отрывая остекленевшего взгляда от экрана, где горели роковые строчки. — А тот, кого расчленили… является единоутробным братом Нефериркара. Второго фараона Пятой династии. — Это… того самого, первого, кто назвал себя богом? Сыном Ра? — уточнил Чимин, больше для себя, риторически, голос его потерял радостные ноты, стал глуше. — Но ведь на саркофаге… — задумчиво, растягивая слова, протянул Юнги, медленно подходя ближе к столу и пальцем указывая на золотую крышку, где красовалось выбитое царское имя, сверкавшее даже в тусклом свете. — То есть брата фараона похоронили в золотом саркофаге самого фараона? В какой-то… недостроенной, заброшенной гробнице на окраине некрополя? — Но это же гробница Нефериркара, — вклинился Чимин, и тон его был странно уверенным, как у человека, констатирующего очевидный факт. — Что? — Тэхён резко, будто на пружинах, обернулся к нему, не понимая, морща лоб. — С чего ты это взял? — Так там, на входе, на верхней каменной балке над проёмом, выбиты те же самые символы. Я их сегодня утром, когда свет лучше упал, разглядел, — растерянно, оправдывающимся тоном выдал Чимин, а затем, увидев полное, неподдельное недоумение на лицах Тэхёна и Юнги, добавил, пожимая плечами: — Я думал, все видели. Это же прямо перед глазами, когда входишь. Крупно, по центру. — То есть… — продолжил Юнги, медленно вживляя новый, тяжёлый факт в уже перегруженную картину, — брата фараона Нефериркара расчленили и похоронили в саркофаге с именем фараона. В гробнице, которая должна была принадлежать… самому фараону, раз на ней его имя… — Такая гробница никак не могла принадлежать фараону! — парировал Чимин, с горячностью указывая рукой в сторону склепа, будто он был здесь, за стеной палатки. — Она же крошечная, неотесанная, без росписей! Это склеп для знати уровня номарха, в лучшем случае! — Но ты сам только что сказал, что там имя фараона на входе выбито, — вернул ему аргумент Юнги, поднимая брови. — Так, может, просто тёзка? Какой-нибудь местный правитель с таким же именем? — предложил Чимин, цокнув языком, но без особой веры в свою собственную догадку, голос его звучал неубедительно. — А это? — Юнги ладонью, плашмя, указал на экран ноутбука, где всё ещё горели результаты ДНК-теста. — Если даже эта полевая экспресс-проверка, не самая точная, выдала родство с царской мумией из Дахшура, значит, они точно братья. И значит, этот, — он кивнул в сторону саркофага, — из царской семьи. А гробница с царским именем… для члена царской семьи… пусть и недостроенная… — Нефериркар не должен был стать фараоном, — прозвучал голос Тэхёна, низкий, глухой, чуждый, будто говорил кто-то другой, не он. — Он был младшим братом. — Что? — переспросил Чимин, уставившись на профессора широко раскрытыми глазами. Тот вздрогнул от прямого вопроса, словно очнувшись от глубокого транса, и перевёл на них взгляд, с трудом фокусируясь на их лицах. — А, да… — рассеянно, обрывочно пробормотал Тэхён, хмуря брови, пытаясь собрать мысли в кучу. — Это тогда… всё объяснит. Нефериркар, младший брат, но относился к правящей семье, значит, имел право на погребение в некрополе, хоть и не в царском масштабе. Следовательно, эту скромную гробницу он строил для себя как младший сын, не претендующий на трон… Подождите. Он оборвал себя на полуслове, и в его глазах, налитых усталостью и напряжением, вспыхнула новая догадка, ещё более дикая, ещё более разрушительная для учебников истории. Резко развернувшись к ноутбуку, он открыл сводную, детальную хронологическую таблицу, которую годами вёл и дополнял музей, встраивая в неё всех известных правителей и датируемые события, находки, углеродные анализы. — Есть данные, что фараон Усеркаф, основатель династии, умер ориентировочно в 2495 году до нашей эры, — заговорил он быстро, тыча пальцем в строки на экране, — но так как его сын, тот самый Нефериркар из Дахшура, согласно тем же таблицам, взошёл на трон только в 2475 году до нашей эры, многие исследователи считали дату смерти Усеркафа ошибочной, слишком ранней, списывали на погрешности… А получается… — Он прикрыл рот ладонью, медленно, будто в замедленной съёмке, переводя взгляд с цифр на экране на молчаливый, страшный саркофаг, где лежали два тела. Голос его стал тише, шёпотом, но от этого каждое слово звучало весомее, тяжелее, как камень, падающий в бездонный колодец. — Получается, между смертью Усеркафа и восшествием на престол Нефериркара из Дахшура был кто-то ещё. Тот, кто правил эти недостающие двадцать лет. Тот, чьё имя вычеркнули, стёрли со всех памятников, из всех списков. Тот, кого убили так… варварски, — Он не договорил, лишь резко, почти судорожно кивнул в сторону расчленённых останков, и его горло снова сжалось. Чимин и Юнги, следившие за полётом его мысли, за его пальцем, бегающим по датам, тоже уставились на саркофаг, и на их лицах медленно, постепенно проступало понимание, смешанное с леденящим ужасом. Тишина в палатке стала густой, почти осязаемой, давящей на уши. Они смотрели на высохшие, тёмные куски чужого, давно умершего тела, и до них, наконец, доходил чудовищный, невероятный масштаб открытия. Они, возможно, нашли не просто жертву древнего, жестокого злодеяния. Они нашли настоящего фараона, правившего Египтом двадцать лет, чьё имя, чьи свершения, чья сама память, весь его след были украдены, вычеркнуты из истории самым варварским, самым окончательным способом — не только убийством, но и забвением. — Но… — неуверенно, сбивчиво начал Чимин, сводя брови на переносице в тугой комок недоумения и страха. — Они же единоутробные. То есть фараон Усеркаф не был ему Ити-Аа, абоджи. Как он вообще мог быть фараоном? По крови-то он не сын правителя. Разве трон передавался не по альфийской линии? — Ой, да брось ты, — скептически, почти раздражённо фыркнул Юнги, морщась, будто от резкого запаха. — Тогда вообще не было ДНК-тестов, и кто там от кого родил — один бог Ра знал. Тэхён не слушал их, этот спор был для него теперь фоном, далёким гулом. Его взгляд был прикован к юноше в саркофаге, к его прекрасным, даже в смерти и усушке, чертам, к этим длинным, чёрным, как ночь в пустыне, волосам, рассыпавшимся по холодному золоту, к пальцам, вцепившимся в высохшее сердце. И его собственное сердце сжалось от чего-то, что было сильнее научного интереса, сильнее даже профессионального триумфа первооткрывателя. Это было смутное, тяжёлое чувство, похожее на тоску, на боль от давно забытой, но внезапно ожившей раны. — Я завтра отвезу их в Каир, — сказал он тихо, но с той стальной твёрдостью, которая не допускала возражений. — Надеюсь, Намджун и команда в центральной лаборатории найдут больше ответов, смогут сделать полный томографический анализ. А пока… — он обвёл взглядом палатку, полную молчаливых, красноречивых свидетельств древней трагедии, и его голос стал резче, жёстче, — пока нужно охранять это место как зеницу ока. Ни слова никому. Особенно, — и он сделал ударение на этом слове, глядя каждому в глаза, — нашим «соседям». Если Чон или кто-то из его команды сунет сюда нос — гнать в шею. Понятно? Оба стажёра кивнули почти синхронно, лица их стали серьёзными, озабоченными. Они понимали. Открытие было слишком громким, слишком опасным, чтобы позволить ему утечь или быть украденным. Теперь эта палатка, этот раскоп стали не просто местом работы, а крепостью, которую нужно было удержать любой ценой. ***** 22 октября 2026 года. Четверг. Дорога из Медума в Каир промелькнула за окнами «Линкольна» как пыльный, размытый кошмар, несмотря на то, что Тэхён вёл машину с почти автоматической, выверенной годами привычкой, его тело само знало, когда переключить передачу, где притормозить перед внезапной выбоиной. Его физическая оболочка, всё ещё отдающаяся странной, глубинной тяжестью, будто мышцы были налиты не кровью, а холодным, тягучим свинцом, сидела за рулём, пальцы судорожно сжимали кожаную оплётку, а сознание, оторванное от процесса вождения, было намертво приковано к двум немым, ужасающим пассажирам, покоившимся в специальном герметичном контейнере с климат-контролем в кузове автомобиля сопровождения. Он видел их сквозь сталь и пластик — не глазами, а каким-то внутренним, болезненно обострившимся зрением. Каждая кочка на трассе, каждый люфт подвески отзывался в нём немым, но яростным сжатием желудка — не из-за тряски, а из-за иррационального, почти животного страха, что древние, хрупкие останки, пережившие тысячелетия, могут пострадать здесь, сейчас, из-за банальной небрежности асфальта. Он провожал кортеж взглядом, видя в автомобиле перед собой лишь угловатые очертания серых, амортизированных кейсов, но в воображении с пугающей чёткостью проступали очертания каменного саркофага, чёрных, как ночь в пустыне, распущенных кос и обезображенных, тёмных конечностей, лежащих в вечном объятии. Въезд в Каир, с его хаотичным, агрессивным движением, рёвом клаксонов, прорывающимся сквозь закрытые стёкла, и вечным маслянистым смогом, застилающим солнце, стал грубым, резким, но почти желанным возвращением в привычный, оглушительный хаос цивилизации. Здесь был шум, заглушающий внутренние голоса. Кортеж, миновав главные ворота Национального музея египетской цивилизации, нырнул в узкий служебный проезд и направился к глухому, неброскому входу в лабораторный корпус — отдельному, тщательно охраняемому крылу из серого бетона и бронированного стекла, куда имел доступ лишь ограниченный, проверенный до последней запятой в досье круг специалистов. Машины, шины которых тихо зашуршали по гравию, остановились у низкой разгрузочной платформы. Тэхён выскочил первым, его движения были резкими, порывистыми, почти нервными, подошвы ботинок гулко цокнули по бетону. Он не доверял никому здесь, кроме своих людей, и потому пристально, с ледяной, хищной концентрацией наблюдал за каждым движением министерских работников в синих комбинезонах, переносивших бесценные контейнеры на гидравлических тележках с амортизирующими колёсами. Его взгляд, острый и недоверчивый, скользил по их рукам в белых перчатках, по наклонам спин, следя, чтобы не было ни толчков, ни перекосов, ни малейшей, самой микроскопической небрежности, которая могла бы привести к непоправимому. «Медленнее. Левее. Здесь порог высокий», — его голос, хриплый от двухдневной усталости, от сжатых в комок нервов, звучал как метроном, отбивающий чёткий, не терпящий возражений ритм этой деликатной, почти хирургической операции. Внутри, в залитом холодным светом люминесцентных ламп преддверии их личной лаборатории, его уже ждали. Ким Намджун, его правая рука, альтер эго и ведущий научный сотрудник, стоял неподвижно, скрестив на груди руки в белом, идеально отглаженном халате, и только лёгкое, почти незаметное подрагивание маленькой мышцы в напряжённой скуле выдавало бушующее внутри профессиональное нетерпение, смешанное с тревогой. А рядом — Ким Сокджин и Чон Хосок, старшие научные сотрудники, вели себя как мальчишки перед закрытой дверью в сладкую лавку, куда вот-вот пропустят: Сокджин, высокий и утончённый, беспокойно переминался с ноги на ногу, его длинные пальцы нервно теребили край халата, закатывая его в рулончик, а Хосок, хаотичный и живой, широко распахнув тёмные, жадные до чуда глаза, едва сдерживался, чтобы не прильнуть к матовому стеклу двери, за которой уже слышались шаги и скрип колёс. Когда контейнеры, наконец, внесли в святая святых — просторное помещение, заставленное блестящим оборудованием, — и бережно установили на специально подготовленные, устойчивые лабораторные столы, а служащие, получив подписанную Тэхёном расписку, удалились, в лаборатории на мгновение воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом холодильных установок и компьютеров. Трое сотрудников, словно по сигналу, столпились вокруг столов, с почти благоговейной осторожностью снимая крепёжные ремни и отстёгивая клипсы с самого массивного корпуса, жадно, с затаённым дыханием рассматривая содержимое и перешёптываясь между собой обрывками фраз, полных профессионального азарта и священного трепета. Тэхён, сбросив с себя пропылённую, пропахшую пустыней и бензином ветровку и на ходу, одним резким движением накидывая свой поношенный лабораторный халат, подошёл к ним. Его появление, его фигура, источающая напряжение и усталость, заставила Сокджина и Хосока резко, почти виновато замолкнуть и вытянуться по струнке, их взгляды, полные неудержимого любопытства и почтительного трепета, устремились на него, выискивая подсказки. Намджун же даже не обернулся, его проницательный, тёмный, как старое вино, взгляд был уже намертво прикован к контейнеру, где лежали мумии в саркофаге. — Что уже удалось выяснить на месте? — спросил Намджун, не отводя глаз от неживых тел, но вопрос, низкий и ровный, явно предназначался Тэхёну. В его голосе слышалось то самое сдержанное, профессиональное нетерпение, которое двигало ими всеми, та искра, что заставляла часами сидеть над микроскопом или расшифровывать стёршиеся иероглифы. — Лишь догадки, обрывки, — обозначил Тэхён, подходя ближе и ощущая, как знакомый, давящий комок начинает медленно, неумолимо подползать к горлу при виде этих безжизненных, но невероятно выразительных тел. — Но я хочу, чтобы вы это проверили, перепроверили, поставили под сомнение и проверили снова. Мне кажется, это… — он указал пальцем, слегка дрогнувшим, на расчленённое тело, — фараон, который правил между Усеркафом, основателем Пятой династии, и его официально признанным сыном Нефериркаром. Предварительный анализ на месте показал, что этот альфа — единоутробный брат Нефериркара. Скорее всего, старший. Потому что гробница, фото которой я вам сбрасывал, изначально, судя по архитектуре и расположению, строилась для Нефериркара, альфы царской крови, но не наследника, не фараона. Гробница его, саркофаг его, — Тэхён резким кивком указал на отдельный короб, где покоилась массивная золотая крышка, — но саму гробницу не достроили. Бросили. Скорее всего, именно потому, что старшего брата, действующего фараона, убили и спрятали там, в этой яме, а Нефериркар, узурпатор, уже начал строить для себя новую, царскую гробницу в Дахшуре, чтобы легитимизировать свою власть в вечности. — То есть он правил целых двадцать лет, и о нём абсолютно ничего неизвестно? — вырвалось у Хосока, который был уже не в силах сдерживать жгучий интерес, его глаза округлились от изумления. — Стерли, — выдал Сокджин, пожимая плечами с видом человека, повидавшего в истории всякое, человека, для которого подлость и забвение были такими же движущими силами, как и величие. Его жест был выразительным, почти циничным: мол, ничего удивительного, такова природа власти. — А второй? Второй кто? — Второй тоже альфа, — начал Тэхён, но резко оборвал себя на полуслове, почувствовав, как на него поворачиваются три пары глаз, в которых смешались изумление, жгучий научный интерес и смутная, ещё не осознанная до конца тревога. — Да, это альфа. Несмотря на всю эту роскошь, на красоту, на эти косы и украшения. Юнги в поле предположил, что они были… любовниками, и я, изучив всё, что есть, склонен принять эту версию как одну из самых вероятных. Возможно, единственную, которая объясняет весь этот кошмар. — Тогда это даже слишком хорошо объясняет такую смерть и тотальное исчезновение фараона из истории, — согласился Намджун, медленно, многозначительно кивая, его мозг уже с холодной скоростью выстраивал логические цепочки: скандал, позор, угроза династии, необходимость полного, тотального забвения, вычёркивания даже из памяти богов. — Именно так, — подтвердил Тэхён, и в этой короткой фразе звучала не только уверенность, но и тяжёлое, гнетущее предчувствие, будто он прикасался к чему-то запретному, к ране, которая до сих пор сочится. — Я ещё не успел как следует расшифровать текст на стене, — продолжил он, переведя взгляд на аккуратную коробку с пронумерованными осколками каноп. — Он явно писал в страшной спешке, в агонии, и очень быстро повредил руку острым краем осколка канопы, которым царапал камень. Поэтому очень чёткие, ясные там буквально только первые символы, а дальше — хаос, смазанные линии, кровавые кляксы. Но я почти уверен, что он к самой смерти фараона не причастен. Он такая же жертва. Может, даже большая. — Если они действительно были любовниками… — начал Намджун, собираясь развить мысль, но был перебит Сокджином, который с исключительной осторожностью, будто держал живую птицу, открыл коробку с осколками и взял в руки крупный фрагмент алебастра. — А тут, смотрите, какие-то символы нанесены прямо на стенки каноп, — заметил Сокджин, поворачивая белый, прохладный осколок под светом мощной направленной лампы, чтобы лучше видеть мелкую резьбу. — Да, — согласился Тэхён, прищуриваясь. — Чимин и Юнги на месте пытались собрать пазл. Не все осколки смогли подобрать, часть, видимо, разлетелась, но по тому, что есть, очень похоже, что там то же самое, что и вокруг входа в камеру. Те же слова про запрет, силу, не-выход. — Этого фараона ещё и в колдовстве, в чёрной магии обвинили? — удивился Хосок, отрываясь от гипнотизирующего вида саркофага и подходя к столу с канопами, его лицо выражало живейший интерес. — Или юношу, что был с ним, — добавил Намджун, мысленно примеряя версии. — Могли подумать, что он приворожил фараона, подчинил его волю с помощью запретных практик. Это давало бы прекрасное официальное обоснование для расправы. — Тогда бы расчленить, осквернить и запереть в гробнице должны были бы только парня, «колдуна», — не согласился Хосок, с лёгким вызовом указывая открытой ладонью в сторону естественной мумии, его тон был уверенным, почти задиристым, в нём чувствовался азарт молодого учёного, спорящего с авторитетом. — Фараона же, даже скомпрометированного, могли «тихо» убрать, объявив о болезни, и похоронить с почестями, чтобы не будоражить народ. А тут явный, демонстративный акт надругательства над царским телом. Это личное. Это месть или… ритуал. — Да, возможно, ты прав, — подумав пару секунд, медленно согласился Намджун, кивнув, и Хосок, горделиво выпрямившись, с видом знатока победно повернулся обратно к канопам, которые Сокджин уже рассматривал в лупу. — Что ты хочешь, чтобы мы сделали в первую очередь? — спросил Намджун, возвращая внимание к Тэхёну, демонстрируя готовность к работе. — Проверь причины смерти обоих, — начал Тэхён, и его собственный голос зазвучал твёрже, уходя в привычную, успокаивающую колею научного протокола. — Особенно фараона. Может, это был яд, что-то медленное или быстрое. Также посмотри, как именно проводилось бальзамирование, если это можно так назвать. Потому что мне на месте показалось, что его прям свежеумершего, ещё тёплого, разрезали, вытащили органы, обмазали какими-то отбросами вместо смол и просто забинтовали. Тут вообще не было никакой методики, никакого уважения к риту… — А то, что распутано, размотано? — спросил Намджун, кивая на контейнер, где были хорошо видны свободно лежащие, частично размотанные, истлевшие концы бинтов на дне саркофага, рядом с останками. — Мне кажется… — начал Тэхён и почувствовал, как подкатывает тот самый ком, перекрывая дыхание. Он сделал паузу, сглотнул, заставив себя продолжить. — …что он пытался его оживить, — озвучил он наконец, и слова, тихие, но отчётливые, повисли в стерильном воздухе лаборатории, наполненном гулом приборов и запахом озонователя. Он кивком предложил Намджуну посмотреть на саркофаг. — Смотри, всё разложено не как попало. Части тела лежат примерно там, где должны были быть у живого человека. Открыты места распила, как будто он надеялся, что они срастутся. А у лица… Он открыл ему рот и нос, отодвинул бинты… Будто хотел дать возможность дышать, если душа вернётся… — Тэхён сделал неуверенный, скупой жест рукой над головой мумии фараона, и от какой-то неловкости, от непреодолимого, глубокого порыва его пальцы, всё ещё не защищённые перчатками, сами потянулись и коснулись того места на бинтах, где под грубым льном должен был скрываться рот фараона. Коснулся — и вздрогнул всем телом, словно от внезапного, сильного удара током, ледяного и жгучего одновременно. Перед его внутренним взором, чётко и ярко, как кадр из сна наяву, на долю секунды возникли живые, бездонно-чёрные, полные такой нечеловеческой, древней боли и немой, всепоглощающей ярости глаза, что кровь буквально застыла в его жилах, а сердце пропустило удар. Он отшатнулся, инстинктивно прижав руку, которой коснулся мумии, к собственной груди, в шоке уставившись на саркофаг. В ушах зазвенела высокая, пронзительная нота, заглушающая все остальные звуки. — Что с тобой? — настороженным, низким, приглушённым голосом спросил Намджун, его брови медленно поползли вверх, образуя глубокую складку на лбу. Сокджин и Хосок тоже замерли, оторвавшись от своих занятий, почуяв неладное, их лица отразили внезапную тревогу. — Я забылся, — сдавленно, через силу выдавил Тэхён, опуская руки и с силой, до побеления костяшек, сжимая их в кулаки, чтобы скрыть предательскую мелкую дрожь. Он чувствовал, как по спине, от копчика до шеи, пробежали ледяные, противные мурашки. — Забыл, что без перчаток. Просто задумался и… немного задел бинт. Ничего страшного. Намджун пожал плечами, его лицо выразило лёгкое, сугубо профессиональное неодобрение, смешанное с пониманием — такие моменты рассеянности, провалы в протоколе из-за эмоционального перегруза, случались со всеми, даже с лучшими, в моменты высочайшего напряжения, когда находка переставала быть артефактом и становилась чем-то личным. Ничего страшного, просто нужно взять себя в руки. — Хорошо, — кивнул Намджун, принимая указания и мысленно уже составляя чёткий пошаговый план работ, распределяя задачи между собой и другими. — Что-то ещё? Что приоритетно? — Попробуй… — неуверенно, голос его дрогнул, но он собрал волю в кулак, вдохнул полной, хоть и дрожащей грудью и выдавил с силой, пробиваясь сквозь внутреннее сопротивление: — Попробуй реконструировать их внешность. Обоих. Мне нужно… мне нужно увидеть их лица. — Попробуем, — кивнул Намджун, и в его глазах мелькнула искорка азарта перед сложной технической задачей. — Хосок как раз занимается новой программой, куда встроил свеженаписанный алгоритм на основе искусственного интеллекта для таких целей. На них, — он кивнул на саркофаг, — как раз и будем обкатывать. Должно получиться. — Он секунду помолчал, изучающе глядя на лицо Тэхёна, на тени под глазами, на напряжённую линию губ, а затем спросил о другом, более приземлённом: — Как там дела с этим… Чоном? На месте? — Не спрашивай, — зло, с неподдельным, накипевшим за недели раздражением выдал Тэхён, и это возвращение к привычной, раздражающей, но такой земной проблеме было почти благодатью, якорем в реальность. — Этот выскочка, этот мажор мне все нервы изотрёт к концу экспедиции. После того как понял, что я не собираюсь с ним мило общаться, играть в одну команду и тем более дружить, переключился на остальных — на Чимина, на Юнги, на рабочих. Весь такой приятный, обходительный, как сахарная булочка, только глаза хищные, — с отвращением и едким сарказмом в тоне выдал Тэхён, передёрнув плечами. — Вечно пытается что-то узнать, выведать, подкатить с якобы невинным вопросом. Я поэтому и увез всё так быстро оттуда. Не хватало ещё, чтобы он пронюхал про масштаб находки и влез, куда не надо, со своими связями. — Может, когда его абоджи перестанет быть послом и потеряет влияние здесь… — начал Намджун, но его с короткой, безрадостной усмешкой прервал Тэхён. — Я к тому времени уже состарюсь, поседею и спокойно умру от старости в своей постели, — бросил Тэхён зло, хорошо зная, что Чон-старший был ненамного старше его самого, а дипломатическая карьера, подпитываемая деньгами и связями, могла тянуться до глубокой, почтенной старости. — Ладно, мне нужно обратно. — Не останешься? Хотя бы на первые процедуры? — удивился Намджун, его брови снова поползли вверх, выражая искреннее недоумение. Он явно предполагал, что Тэхён, одержимый этой находкой, захочет лично присутствовать при первых, самых волнующих и важных этапах исследования, при осмотре саркофага в лабораторных условиях. — Нет, — ответил Тэхён, резко, почти отрывисто мотнув головой, и в этом движении была не только усталость, но и какое-то бегство, инстинктивное желание вырваться из этого помещения, где призраки казались ещё ближе. — Меня ждёт незаконченный текст на стене. Каждая минута на счету. И я не уверен, что этот Чон, с его наглостью, до него ещё там не добрался под каким-нибудь предлогом. — Там же Юнги остался караулить, — усмехнулся Намджун, и в его обычно строгих глазах мелькнуло одобрение и тёплая, почти родительская снисходительность. Посмеявшись в ответ коротким, сухим, но искренним смешком, Тэхён смягчил тон и выдал, понизив голос, будто делясь секретом: — Знаешь, что этот хитрец придумал для охраны? — риторически спросил Тэхён, и на его губах дрогнула тень улыбки. — Он на ночь ставит вокруг входа в палатку с находками и к самой гробнице самые дешёвые мышеловки, натягивает на уровне щиколоток почти невидимую верёвку и… выкручивает все лампочки в фонарях вокруг. А утром, чуть свет, возвращает лампочки на место и забирает свои «капканы», — он сделал пальцами в воздухе выразительные кавычки, — которые, конечно, пустые. — Ну знаешь, — рассмеялся Намджун тихо, но от души, — этого вполне может хватить, чтобы трусливая, изнеженная натура нашего господина Чона, привыкшего к удобствам, развернула его обратно к своей палатке при первом же подозрительном шорохе. Особенно в темноте. — Вот на этот его, как ты выразился, «трусливый характер» Юнги и делает основную ставку, — озвучил Тэхён, уже по-настоящему улыбаясь, и на миг тяжёлая, давящая атмосфера лаборатории, запах смерти и древности рассеялись, уступив место знакомому, почти домашнему подтруниванию над общим врагом. Перебросившись ещё несколькими ничего не значащими бытовыми фразами о поставках, о погоде в Каире, о новых бюрократических проволочках — словно пытаясь заговорить, отогнать тот ледяной ужас и жгучее видение, что мелькнули у контейнера, — Тэхён попрощался со своими сотрудниками, коротко кивнув каждому. Он вышел из прохладной, тихой, искусственной атмосферы лаборатории в удушливый, плотный, насыщенный выхлопами и пылью воздух каирской улицы. Его массивный «Линкольн» стоял там же, на парковке, уже покрытый новым, серым слоем городской дорожной пыли. Он сел на водительское место, тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за ним, и внезапная, относительная тишина салона, нарушаемая лишь далёким, приглушённым городским гулом, обрушилась на него, давя на уши. Он запустил двигатель, знакомое глухое урчание мотора заполнило небольшое пространство. Сложив руки на ещё тёплом от стоявшего под лучами солнца руле, он опустил на них лоб. Веки, налитые свинцом усталости, сами собой сомкнулись. И сразу же из-под них, из чёрной глубины, всплыли они — те самые глаза. Не просто глаза, не абстрактный образ. Взгляд. Пронзительный, древний, неумолимый, полный невысказанной, клокочущей боли и чего-то ещё… Чего-то требовательного, властного, цепкого, что впивалось в душу, как крюк. Они стояли перед ним, будто выжженные на внутренней стороне век раскалённым железом, и смотреть в них было невыносимо. С резким, почти рычащим выдохом, от которого заболела грудная клетка, Тэхён откинулся на спинку кресла. Его пальцы с силой, до хруста в суставах, вцепились в кожу руля. «Галлюцинация. Чистейшей воды. Стресс, перегруз, недостаток сна, лёгкое отравление спорами плесени, всё что угодно, рациональное, объяснимое, только не…» — он оборвал сам себя на полуслове, не желая, боясь договаривать мысль до конца. Резко дёрнувшись, он включил радио. Из динамиков хрипло, с помехами полилась арабская поп-музыка, нарочито бодрая, ритмичная и беззаботная, с залихватским мужским вокалом. Он выкрутил громкость почти на максимум, до боли в ушах, надеясь, что этот навязчивый, чужой ритм, эти незнакомые, весёлые голоса задавят мысли в его голове, смоют наваждение, заглушат эхо того взгляда, и тронулся с места, выезжая на переполненную, гудящую трассу, которая, петляя, вела обратно в пустыню. Обратно к молчаливой стене с криком, написанным кровью и отчаянием. Обратно к месту, где тень от пирамид-призраков уже легла на песок его сознания, и где выскочка Чон, как шакал, ждал своего шанса унюхать слабину. Но сейчас всё это — и Чон, и экспедиция, и сроки — казалось почти неважным, ирреальным, как декорации. Гораздо реальнее, гораздо ближе, будто в соседнем кресле, были те чёрные, бездонные глаза, что преследовали его теперь уже наяву. И он, учёный, рационалист, человек фактов, до костей боялся, что это не конец, а только самое начало. Начало чего-то, для чего у него не было ни названия, ни объяснения. ***** Устроившись у стены в гробнице на холодной ступеньке складной лестницы так же, как и в прошлый раз, положив потрёпанный кожаный блокнот на колени и зажав между пальцев остро отточенный карандаш, Тэхён продолжал с почти маниакальным упорством перерисовывать символ за символом, пытаясь силой воли и логики выявить их правильную, изначальную форму, чтобы эти кривые, рваные линии обрели наконец чёткость и читабельность, сложились в связный, пронзительный смысл. Предварительно перечитав в уме все известные правила и грамматические особенности письменности раннего периода Пятой династии, вновь и вновь прокручивая их, как чётки, Тэхён впивался взглядом в шершавую поверхность камня и с горечью понимал, насколько ничтожно мало они, современные археологи, на самом деле знали о том времени, — потому что теперь он, со всем своим опытом и интуицией, не мог с ходу определить: то ли текст был слишком сложен из-за своей грамотности, из-за использования редких, архаичных оборотов, то ли он просто не поддавался лёгкому прочтению из-за множественных ошибок, сделанных в состоянии агонии, дрожащей рукой. Вспоминая юношу с косами, его изысканные одежды, Тэхён мысленно, почти против воли, допускал простую, циничную версию, что фараон всего лишь дорого одел свою временную забаву, развлечение, живую игрушку, но всё его естество, каждая клетка, воспитанная годами уважения к прошлому, яростно сопротивлялась такому приземлённому выводу, желая принять более сложный и неутешительный для него самого, для его профессионального эго факт — что это он, Ким Тэхён, просто не обладает достаточными, исчерпывающими знаниями, чтобы прочитать это отчаянное древнее послание, этот крик, застывший в камне. Перерисовывая строчку за строчкой в разных вариациях, меняя наклон, пробуя разные комбинации знаков, пытаясь выявить спрятанный под наслоениями смазанных линий истинный смысл, Тэхён внезапно замер, уставившись на испещрённый каракулями лист бумаги, где в одной из многочисленных строчек, среди хаоса чёрточек и точек, проступила наконец связная, ясная последовательность. Его сердце на мгновение остановилось, а пальцы непроизвольно сжали карандаш так, что деревянная оболочка затрещала. «Меня зовут Тэкхар…» Ахнув беззвучно, лишь резко выдохнув струйку воздуха, понимая, что нашёл первый, самый важный ключ, и тут же мысленно отмечая для себя одну из роковых особенностей текста, Тэхён внутренне выругался за собственную недогадливость, за то, как он мог забыть такую очевидную деталь! Этот юноша, Тэкхар, был левшой — об этом говорили и расположение осколка канопы, и характерные сколы на камне, — и из-за этого многие символы имели непривычный, зеркальный наклон, который он всё это время путал, принимая за совершенно другие иероглифы. Проверив следующие несколько символов, срочно исправив в них свою же ошибку, Тэхён прочитал начало текста целиком, и слова сложились в ясную фразу, от которой по спине пробежали мурашки: «Меня зовут Тэкхар, я лекарь, ученик Хесира», — сложились символы в слова, и Тэхён с изумлением узнал в этом имени того самого лекаря из начала Пятой династии, в гробнице которого он несколько лет назад и нашёл смутное упоминание о Медуме. Вернув всё внимание символам на стене, Тэхён придвинул лицо практически вплотную к холодному камню, ощущая на коже век дыхание вековой пыли, пытаясь понять направление каждой линии, её глубину, отличая следы намеренного нажима от естественных неровностей и трещин камня, додумывая продолжение, примеряя на символы возможности стены, острого края канопы и незащищённых, израненных человеческих рук. Видя связующий, стандартный символ, Тэхён понимал, что дальше должна была идти ещё одна должность, но следом за ней, видя иероглифы, которые были выведены с такой огромной, яростной силой, с таким давлением, что камень местами крошился, он догадался — здесь Тэкхар явно и повредил руку в первый раз, потому что следующий символ был начат уже слишком мягко, линия дрогнула. Вспоминая в уме написание всех профессий, которые хоть как-то могли быть связаны с фараоном, Тэхён методом простого, но отчаянного перебора пришёл к выводу, что этот рваный, неловкий символ — это «писец», и сразу же, по общим линиям и неумолимой логике повествования, догадался о продолжении — «фараона». «Меня зовут Тэкхар, я лекарь, ученик Хесира и писец фараона…» — продолжил Тэхён мысленно, разглядывая следующие символы, уже чувствуя, как знакомый тугой ком начинает медленно подползать к горлу, сдавливая дыхание. Он не сдержался, и его пальцы без перчаток сами потянулись и приложились к вырезанным символам, мягко, почти благоговейно касаясь шершавой поверхности стены, пытаясь по контурам, по памяти угадать продолжение, затаив сердце, которое билось теперь где-то в висках, осознавая, что начало имени такое же, как и на золотой крышке саркофага — «Нефер…». Выдохнув с глухим потрясением, мгновенно обдумывая мысль, судорожную и пугающую, — мог ли Тэкхар быть лекарем и писцом Нефериркара, того самого из Дахшура, — Тэхён резко мотнул головой, отгоняя эту слишком простую, не сходящуюся с общей картиной идею, потому что продолжение, которое прощупывали его подушечки пальцев, было иным, другим. Проблемой было лишь то, что, стараясь как можно чётче, навеки врезать в камень это имя, Тэкхар в отчаянии раз за разом лишь дублировал линии, проводил их снова и снова, делая имя более плотным, но и более сложным для прочтения, превращая его в почти абстрактный узор. — Нефер, — испытывая необъяснимую, глубинную потребность, Тэхён зашептал вслух, выдыхая продолжение, вторя скольжению своих пальцев по извилистым, глубоким линиям, — гук. Нефергук, — произнёс он отчётливо, не веря сначала своим ушам, но после, осознав, тихо, счастливо рассмеялся коротким, сдавленным смешком, понимая и с лёгкостью принимая то, что он наконец-то нашёл имя того, кто был настоящим фараоном, чьё тело лежало расчленённым в саркофаге. — Меня зовут Тэкхар, я лекарь, ученик Хесира и писец фараона Нефергука, — прочитал он уже чётко, вслух, для самого себя, и внутри него, под рёбрами, вспыхнуло странное, давно забытое тепло и необъяснимый, бодрящий прилив сил, будто он выпил глоток крепкого, горького кофе. Посмеиваясь про себя от чистого, почти детского восторга, Тэхён, несильно сдерживая эмоции, потопал ногами по ступеньке ниже, понимая, что сильно раскачивать шаткую алюминиевую лестницу нельзя, и продолжил с новым рвением рассматривать символы, перерисовывать их в блокнот, пытаясь понять, чего не достаёт или что лишнее. Видя повторяющиеся, на первый взгляд бессмысленные элементы, обрывки линий, Тэхён мысленно совместил их, наложил друг на друга в блокноте, и из хаоса проступили короткие, но странно мощные фразы: «Запомни имя. Расскажи имя». Нахмурившись, Тэхён ещё раз перечитал предыдущий текст, допуская, что подобное продолжение, этот призыв, может быть абсолютно логичным, ведь перед этим действительно было произнесено имя фараона, которого, скорее всего, действительно стёрли из всех анналов и забыли намеренно. Переведя взгляд чуть дальше, на следующий участок стены, Тэхён с лёгкостью, почти на автомате прочитал следующий символ, который его мозг, натренированный годами, определил мгновенно: «В нём сила». — Запомни имя. Расскажи имя. В нём сила, — выдохнул Тэхён шёпотом, чувствуя в этих словах не просто послание или просьбу, а настоящую мантру, заклинание, магическую формулу, на которую всё его нутро, каждая клетка отзывалась странной, гуляющей по жилам эйфорией открытия — той самой эйфорией, которую он уже давно, много лет не испытывал в такой чистой, ослепительной тональности и краске. — Профессор, — раздался негромкий, осторожный голос Чимина прямо сзади, из-за которого Тэхён вздрогнул всем телом, лестница под ним скрипнула, а сам он едва удержался от рефлекторного, яростного желания швырнуть своим тяжёлым блокнотом в сторону неожиданного нарушителя тишины, вовремя напомнив себе о педагогической неприемлемости такого поступка. — Простите, — сдавленно, виновато выдал Чимин, и в его голосе слышалось искреннее смущение. Оборачиваясь, Тэхён успел уловить краем глаза, как выпрямлялся Чимин, явно вжавший перед этим голову в плечи, и как рука Юнги, стоящего чуть позади, только что скользнула обратно в карман брюк — скорее всего, Мин только что наградил коллегу лёгким, предупредительным подзатыльником. — Ужин готов, — спокойно сообщил Юнги, внимательно, изучающе смотря на Тэхёна, но краем глаза всё же заметив свежие записи на раскрытом листе блокнота профессора. — Как ужин? — удивился Тэхён, морща лоб, его мозг, полностью погружённый в древность, с трудом переключался на бытовые категории. — Уже? — Вы тут уже очень долго сидите, профессор, — замялся Чимин, слегка переминаясь с ноги на ногу, его взгляд блуждал между Тэхёном и тёмным проёмом коридора. — Я потерял всякий счёт времени, — выдохнул Тэхён, понуро и с внезапной печалью оглядываясь на исписанную стену, осознавая, сколь ничтожно мало текста он смог перевести за эти часы, сколько тайн ещё оставалось под слоями пыли и неверных прочтений. — Вы что-то разобрали? — не удержавшись, спросил Юнги, попутно настороженно выглядывая в коридор, проверяя на слух, нет ли там каких-нибудь лишних, слишком любопытных корейских ушей из соседнего лагеря. — Меня зовут Тэкхар, я лекарь, ученик Хесира и писец фараона Нефергука, — озвучил он, взглядом скользя по знакомым теперь символам, читая их уже как открытую книгу. — Запомни имя. Расскажи имя. В нём сила, — закончил он и почувствовал, как пальцы на его правой руке невольно дрогнули в коротком, резком движении. — Вау, — впечатлённо, почти благоговейно выдал Чимин, подходя ближе и вглядываясь в загадочные иероглифы на стене, пытаясь в этом хаосе линий увидеть уже известный ему оживший текст. — Фараон Нефергук и его писец Тэкхар, — задумчиво, растягивая слова, озвучил Юнги, его взгляд медленно перевёлся на пустой каменный постамент, где всего пару дней назад стоял саркофаг с их телами. — Как они вообще могли сюда попасть? — Надеюсь, дальше он это объяснил, — вздохнул Тэхён и тут же услышал громкое, предательски урчащее звучание своего пустого желудка, настойчиво напоминающего о биологических потребностях. Он захлопнул блокнот, чёткий звук страниц прозвучал в тишине гробницы как выстрел, и начал осторожно спускаться с лестницы, чувствуя, как долгое неподвижное сидение на жёстком алюминии отозвалось в мышцах затекшей, ноющей болью, и сделал мысленную пометку, что завтра нужно будет притащить сюда какую-нибудь подушку или хотя бы свёрнутую футболку. Забрав свои вещи, Тэхён направился к выходу, видя за своей спиной оставшегося в камере Юнги, который уже с привычной, почти ритуальной сосредоточенностью начинал расставлять вокруг входа свои незамысловатые, но психологически эффективные ловушки, и Тэхён не смог сдержать лёгкой усмешки, отмечая про себя эту странную, детскую, но практичную черту в характере, казалось бы, молчаливого и всегда серьёзного Мина. Отнеся вещи в свою палатку и с наслаждением размяв онемевшие мышцы спины, Тэхён направился к полевой кухне, где под большим брезентовым навесом уже собрались почти все рабочие, и тихий гул их голосов, смешанный с запахом тушёной фасоли и свежего хлеба, нёсся в прохладный вечерний воздух. Попутно кивнув Ахмеду, стоявшему чуть в стороне с неизменной самокруткой, Тэхён на чистом египетском арабском попросил его после ужина подготовить спутниковый телефон для короткого звонка в Каир, своему сотруднику — Ким Намджуну. Получив привычный, неторопливый согласный кивок и краткое «маалеш, доктор», Тэхён взял свою порцию ужина — лепёшку, миску с горячей фасолью и стакан крепкого сладкого чая — и устроился в укромном углу, на складном стуле, спиной к лагерю, лицом к уходящему в багровую дымку заката пустынному пейзажу. Он медленно жевал, почти не ощущая вкуса, его мозг снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивал найденные слова — «Запомни имя. Расскажи имя. В нём сила», — размышляя над их буквальным и скрытым смыслом, скептически отмахиваясь от мистических намёков, но в то же время странно, почти инстинктивно желая исполнить этот древний завет — рассказать их имена, не только Нефергука, но и Тэкхара, пока хотя бы своим, самым доверенным людям, вот этим двоим стажёрам и команде в Каире. А потом, чуть позже, когда всё подтвердится, — и всему миру, чтобы стёртое имя вновь зазвучало. И от этой мысли, от этого тихого решения внутри него зародилось странное, глубокое, почти физическое чувство удовлетворения, похожее на тихое, довольное урчание, на низкое мурчание, что вибрировало где-то глубоко в груди, под рёбрами, согревая изнутри. ***** Видя мир вокруг себя в размытых, плывущих границах, где стены древнего богатого дома то ли дышали, то ли колебались в такт невидимому пульсу, Тэхён с полной, леденящей душу внутренней отрешённостью наблюдал за бешеным, паническим бегством людей, стремящихся ему навстречу по широкому, залитому солнцем коридору с полами из отполированного известняка, по которым их босые ноги шлёпали с мокрыми, лихорадочными звуками. Не различая их лиц, видя лишь мелькающие пятна испуганной кожи, раскрытые в беззвучных криках рты, Тэхён шёл против этого потока, медленно, будто через густой сироп, отдалённо, сквозь вату в ушах, слыша их вопли, хотя они пробегали прямо рядом, почти задевая его плечом своими дрожащими телами, — но ни один звук, ни одно прикосновение не долетало до него по-настоящему, будто его обволакивал невидимый глухой кокон. Комната, вернее, просторный зал, в который он в итоге вошёл, шатался на его глазах, стены то сжимались, то разбегались, и на их светлой поверхности то тут, то там, как страшные цветы, распускались брызги алой, почти чёрной в тени крови, но ни одна её капля, ни один тёплый след не касался Тэхёна, оставаясь частью этого безумного немого спектакля. Выйдя в основную, самую большую комнату, Тэхён остановился в высоком, украшенном резьбой проёме, и его взгляд, холодный, как у стороннего наблюдателя, упал на пол, где на тёмном запёкшемся пятне лежало безголовое тело в разорванных льняных одеждах, а рядом, в липкой, уже густеющей луже, плавала сама голова, её распущенные волосы слиплись с кровью и слетевшим с неё церемониальным париком, образуя отвратительный студенистый комок. Видя тело перед собой, Тэхён не понимал, не мог и не пытался понять, кто это и что он, собственно, должен от этой картины испытывать. Наклоняя голову то вправо, то влево, с отстранённым любопытством, как любопытный, лишённый эмоций попугай, разглядывающий яркую, но непонятную игрушку, он изучал вопиющую в своей жестокой наготе картину, воспринимая её исключительно как объект научного, почти клинического интереса. — Не боишься, что и тебе сниму голову? — раздался голос, который Тэхён даже не мог опознать: ни тембр, ни тональность, ни малейшая узнаваемая нота не зацепились в его сознании, это был просто голос, чистый и безликий, звучащий где-то в самой глубине его черепа без видимого первоисточника, без губ, из которых он исходил. Поднимая взгляд от кровавой лужи, Тэхён лишь на короткую, промелькнувшую как вспышка секунду увидел смутные, не в фокусе очертания высокого, крепко сложенного мужчины в царском переднике и золотых браслетах на мускулистых предплечьях, но ещё через мгновение, прежде чем образ успел сложиться, он уже видел только глаза. Те самые чёрные глаза. Не просто тёмные, а абсолютно чёрные, как ночь без звёзд, острые в своём пронизывающем внимании, горящие сконцентрированной, почти физически ощутимой силой и безраздельной властью. Те самые чёрные глаза, искусно подведённые тёмной, блестящей краской, в обрамлении густых, иссиня-чёрных волос, падающих по обеим сторонам высоких скул мягкой, тяжёлой волной. — Меня зовут Тэкхар, — без его собственного желания, будто чья-то чужая воля нажала на клавиши его голосовых связок, заговорил Тэхён, и мир вокруг закружился, закачался, словно он сделал резкий, неподконтрольный скачок во времени — вперёд или назад, на секунды или на целые годы, продолжая или только начиная фразу, которая уже была произнесена или ещё только должна была прозвучать: — Сочту за счастье, если вы, мой повелитель, будете последним, что я увижу в своей жизни. «Нефергук! Нефергук! Нефергук!» — услышал, вернее, ощутил всем телом Тэхён мощное, ритмичное скандирование многотысячной толпы, ликующего народа на пыльных улицах древнего, сияющего в солнце богатого города. Он стоял на высокой, украшенной золотом и лазуритом царской колеснице, держась за её резной, полированный деревянный край, видел и в то же время не видел размытые, восторженные лица людей вокруг, их поднятые руки, развевающиеся одежды. А после, повинуясь внутреннему импульсу, обернулся к тому, кто твёрдой рукой правил лошадьми и стоял с ним рядом в колеснице, но вновь не смог разглядеть его целиком, уловив лишь мелькнувшую перед глазами изящную чёрную татуировку-вязь на смуглой коже правого предплечья, и вновь наткнувшись на тот самый цепкий, всевидящий взгляд чёрных глаз, вновь услышав обезличенный, но на этот раз наполненный странной, тёплой глубиной голос, зная — это слова фараона, обращённые к нему: — Я так скучал, Ка-и. Колесница резко дрогнула, наскочив на скрытую в пыли кочку, и Тэхён проснулся. Вернее, не проснулся в полном смысле, а лишь открыл глаза в кромешной, густой темноте своей палатки, не чувствуя в себе ни малейших сил, чтобы пошевелиться, подняться, вернуться в реальность. Отдышавшись, ловя ртом липкий, спёртый воздух, дождавшись, когда бешено колотившееся о рёбра сердце постепенно вернётся к мерному, глухому стуку, Тэхён, превозмогая странную, тянущую тяжесть в правой руке и лопатке — тяжесть, которую он списал на то, что просто отлежал эту сторону во сне, — поднялся и сел. Запуская пальцы левой, дрожащей руки в собственные, спутанные и влажные от холодного пота волосы, он пытался уцепить ускользающие обрывки сна. Сюжет расплывался, таял, как мираж на рассвете, но слова, фразы, особенно это гортанное, нежное «Ка-и», засели в мозгу, жгли изнутри. Он знал, что это означало: сочетание слова «Ка» — жизненная сила, дух-двойник, и суффикса принадлежности. Формально — «мой Ка», а в более личном, интимном прочтении — «моя душа», «моя сущность». Чувствуя, как ночной холод пустыни, просочившийся сквозь брезент палатки, начал тонкими, цепкими лезвиями скользить по его коже, открытой из-за сползшего одеяла, Тэхён, вместо того чтобы наклониться и укрыться, инстинктивно обнял сам себя правой рукой. Он не понимал, откуда взялся этот жест, в чём его измученный организм увидел способ согреться, но уже через мгновение, прижав ладонь к левому плечу, он действительно ощутил прилив странного, глубокого тепла, разлившегося изнутри, будто кто-то влил в его грудь густой, золотой мёд. Это тепло потянуло его обратно в пучину сна, сознание поплыло, и лишь краем угасающей мысли он уловил, как его тело, непослушное и расслабленное, грузно упало обратно на тонкий матрас, а правая рука, будто сама по себе, натянула скомканное одеяло до самого подбородка. Последней, прочертившей в темноте искрой, промелькнула мысль, ясная и нелепая: «Я же левша». И тьма сомкнулась над ним вновь.