Нефергук

27 октября 2026 года. Вторник. Заняв негласно своё место на дальнем, потертом складном стульчике у полевой кухни под натянутым, выгоревшим на солнце брезентом, Тэхён медленно пил крепкий, обжигающий губы чай, глубоко и безнадёжно утопая в водовороте собственных мыслей: четыре прошедших дня, превратившихся в один сплошной, лишённый счётности временной отрезок, он буквально не вылезал из сырого мрака гробницы, расшифровывая настенный текст, и найденная правда, тяжёлая и неумолимая, не давала ему покоя ни на секунду. С каждым новым проведённым там часом Тэхён всё лучше и быстрее понимал кривой почерк отчаяния, привыкнув к своеобразному стилю и нервным особенностям письма Тэкхара и научившись с почти интуитивной точностью отличать намеренные линии от естественных трещин и неровностей камня, которые нужно было игнорировать. Однако причина тому, что Тэхён взял в итоге достаточно высокую, почти лихорадочную скорость перевода, крылась ещё и в другом, более пугающем факте — он уже знал всю ту историю, которую с такой щемящей болью описывал Тэкхар. Вот только Тэкхар рассказывал о своём фараоне, о Нефергуке, а Тэхён до этого читал те же самые события, те же подвиги в сухих учебниках и отчётах, но приписанные другому — Нефериркару. Понимая, что пишет на пороге скорой, мучительной смерти, Тэкхар с потрясающей, леденящей душу щепетильностью точно и чётко указывал все важные вехи, события, даже годы, вдавливая их в камень, как в совесть мира. Переводя указанное им летоисчисление на современное понимание времени в рамках периода до нашей эры, Тэхён каждый раз, с холодком под ложечкой, получал даты, которые падали аккурат на тот самый тёмный, двадцатилетний провал в официальной хронологии, и эта картина выглядела настолько безупречно реалистичной, что меркла любая, даже самая устоявшаяся академическая версия. Версия, где фараон Нефериркар за какие-то десять лет своего правления, закончившегося его смертью около пятидесяти лет от роду, успел совершить столько невероятного, что было физически невозможно успеть в такой срок и уже в таком возрасте, особенно с учётом того, что исследование той самой, выброшенной в коридор мумии Нефериркара ясно показывало слабое здоровье фараона и полное отсутствие у него достаточной физической силы и подготовки для того, чтобы годами возглавлять столь масштабные военные походы и быть воспетым в них как великий, непобедимый воин. Находя в нервных, сбивчивых записях Тэкхара уже известную ему информацию, Тэхён обнаруживал в его корявых символах и нечто совершенно новое, переворачивающее всё с ног на голову. Вопреки скептическим словам Юнги о том, что никто тогда не мог наверняка знать, кто от кого родил, Тэкхар в своих посмертных исповедях утверждал с абсолютной, почти фанатичной уверенностью, что фараон Нефергук не был кровным сыном Усеркафа, а был дарован, вложен в чрево царя Хенткауса самим богом Ра, чтобы его истинный сын даровал процветание Египту и возвеличил не только династию Усеркафа, но и своего настоящего Ити-Аа — самого Ра. Уже зная по трудам коллег про знаменитые Абидосские папирусы, Тэхён видел в дрожащем тексте Тэкхара не просто сухие слова о бюрократии, а живую, пульсирующую идею о порядке, о справедливости и законе, о железных правилах, которым подчинялись все без исключения, что навсегда прекратило прежнюю, коррумпированную практику, когда судьи и чиновники меняли законы под себя. Знаменитая, почти мифическая крупнейшая пирамида в Абидосе, о которой так много написано, но так мало что сохранилось внятного, в записях Тэкхара обретала плоть: она обладала прорывной для того времени, революционной формой — это была первая пирамида, при строительстве которой окончательно отошли от устаревшего ступенчатого устройства, создав ту самую гладкую, классическую форму, по которой теперь весь мир и узнаёт эти усыпальницы. Величественный солнечный храм «Сети-иб-Ра» — «Место сердца Ра», переставал быть просто очередным культовым сооружением, а представал как величайший дар сына своему небесному родителю, дар, который поднял культ бога Ра до невиданных, божественных высот, навсегда изменив религиозный ландшафт. Сейчас Тэхён, продираясь сквозь гущу символов, остановился на том участке текста, где Тэкхар с гордостью и болью говорил о международной торговле и великих военных походах, и он, Тэхён, уже даже не сомневался, что там будет детально описано всё то, что современные учебники приписывали заслугам Нефериркара. Крепко, до побеления костяшек, сжимая жестяную кружку в руках, Тэхён смотрел перед собой в пустынный пейзаж остекленевшим взглядом, хотя внутри него, под рёбрами, пылал немой, всепоглощающий огонь и бушевала слепая, беспомощная буря: картина была ясна, как светлый день. Фараона Нефергука зверски убили, лишили посмертного покоя, присвоили все его земные и божественные заслуги, стёрли его священное имя из истории, и сделал это всё никто иной, как его же единоутробный брат, жаждущий власти Нефериркар. Тэхён не знал этого человека, никогда не видел его при жизни, но сейчас чувствовал, что ненавидит его всей душой, каждой клеткой, мысленно зло и по-чёрному шутя сам с собой, что ему, Тэхёну, в таком состоянии категорически нельзя ехать в Каир и приближаться к той самой хранимой в музее мумии узурпатора, иначе он может не сдержаться и в припадке ярости отпинает эти бесчувственные останки гадкого братца. Но если с расшифровкой древнего крика всё шло пугающе гладко, словно он читал современный текст, просто написанный неразборчивым почерком, а работа основной экспедиции под надзором Чимина и Юнги кипела полным ходом даже без его, Тэхёна, непосредственного руководства — стажёры оказались удивительно сплочённым и эффективным тандемом, — то вот за свои собственные, пронизывающие ночи сны Тэхён переживал всё сильнее. Каждую ночь, едва голова касалась подушки, он проваливался в прошлое, как в глубокий колодец, отшучиваясь перед сном для самого себя, что у него, видимо, открылась очень богатая, кинематографичная фантазия, которая позволит ему на археологической старости стать неплохим писателем исторических романов. Вот только эти одинокие, горькие шутки не могли прогнать нарастающую, липкую взволнованность и сжимающую виски напряжённость: то, что он видел за закрытыми веками, то, во что погружался, несмотря на размытые границы и хаотичные скачки событий, было пугающе, до мурашек реалистично. Уже на следующую ночь после первого сновидения Тэхён вновь увидел, как он теперь понимал, предысторию первой встречи Нефергука и Тэкхара, проживая её в теле молодого лекаря. Видя сон словно глазами Тэкхара, Тэхён смутно различал, а скорее внутренне знал образ своего, его, Тэкхара, Ити-Нежд, омегу из знатной семьи, который вышел замуж, но чей супруг умер ещё до рождения сына. В сменившейся, как страница в книге, сцене сна Тэхён понял, что овдовевший Ити-Нежд Тэкхара оказался на положении наложника, по всей видимости, у альфы-правителя какой-то периферийной области в Египте, судя по убранству дома, его вызывающей, грубой роскоши. Смотря на этот призрачный мир глазами подростка Тэкхара, Тэхён видел перед собой разложенные на низком столе свитки, глиняные банки с травами, ступки с порошками и сосуды с бальзамами, всем своим существом понимая, что это и было то самое обучение искусству лекаря. Но очередной, резкий переворот во сне, будто лист пергамента, изменил всю жизнь Тэкхара, показав Тэхёну сцену, от которой сжалось горло: законный, ревнивый супруг правителя области в припадке ярости убил Ити-Нежд Тэкхара, отчего сам Тэкхар, ещё не будучи взрослым, остался совсем один, вынужденный в одно мгновение превратиться из почти что члена дома в бесправного слугу, несмотря на то, что его кровь, его происхождение были не хуже, чем у многих знатных людей при дворе. Понимая увиденную трагическую историю по отрывкам, по ощущениям унижения и горечи, Тэхён в конце этого ночного путешествия увидел расширенную, более детальную версию самого первого сна, где он, уже как Тэкхар, лечил в боковой комнате раненого слугу, услышал отдалённый шум и грохот, пошёл навстречу хаосу и против течения обезумевшей толпы слуг, чтобы в конце коридора встретить взгляд фараона, который только что обезглавил того самого правителя области. Зная теперь этот сон наизусть, Тэхён уже почти не сомневался, что в тексте Тэкхара на стене будет подробно рассказано о том, как Нефергук железной рукой подавил волнения и восстания мятежных номархов — правителей областей, ведь не мог же Тэкхар, будучи писцом, не описать такое судьбоносное событие и не указать точный день их роковой встречи. Думая об этих всплывающих в памяти обрывках, сидя в прохладной утренней тени, Тэхён с ужасом понимал, что теперь почти боится переводить стену дальше, потому что если все его бредовые, немыслимые догадки не найдут подтверждения в холодном камне, то ему, Тэхёну, нужно будет срочно и очень серьёзно подумать о визите к психиатру, а если же более четырёх тысяч лет тому назад Тэкхар описал именно то, что Тэхён видит в своих снах как наяву… То Тэхён был морально готов поверить даже в самое дурацкое проклятие пирамид, в те дешёвые газетные страшилки про вскрывших гробницу людей, которые погибали, чаще сходя с ума. И эту ночь Тэхён вновь провёл в цепких объятиях странных снов, уже в третий раз видя один и тот же обрывок сцены, которая с каждым разом ненамного удлинялась. Однако сегодня случилось то, отчего его сердце, уже во сне, сбилось с ритма и начало отбивать какой-то странный, двойной, дробный звук, не выравнивая бешеный пульс даже через несколько долгих часов после пробуждения. В этом новом витке кошмара Тэхён шёл по бесконечно просторному, залитому светом залу, несомненно дворцовому, несомненно тронному, двигаясь вперёд по направлению к возвышению, где на троне из чёрного дерева и золота сидел фараон. И если в первый день Тэхён лишь смутно понимал, что там на троне кто-то есть, вчера он увидел его размытую, силуэтную фигуру, то сегодня… Сегодня Тэхён увидел его лицо. Не только глаза, те самые пронзительные, чёрные, впивающиеся в душу, а всё лицо — красивое, волевое, властное, с теми самыми густыми, иссиня-чёрными волосами, обрамляющими высокие скулы, с мягкой, едва уловимой, но оттого ещё более опасной ухмылкой на губах, с оценивающим, ощупывающим до глубины души взглядом, направленным прямо на него, Тэкхара. Тэхён проснулся от вибрации телефона, но в его голове, параллельно дребезжащему звуку будильника, звучало и нарастало, как морской прибой, всё то же нежное, гортанное «Ка-и», которое было последним, что он успел услышать, вырываясь из мира своих снов. Вздрогнув всем телом от внезапного громкого взрыва хохота и оживлённой перебранки рабочих, обсуждавших что-то явно очень смешное, Тэхён вновь, на автомате, поднёс кружку с уже порядком остывшим, горьким чаем к губам и сразу же, поморщившись, отставил её на перевёрнутое металлическое ведро, которое использовал как импровизированный столик. Он тут же начал нервно, почти яростно чесать правое предплечье, чувствуя под пальцами нарастающий, противный зуд, и с досадой подумал, что его, видимо, всё же кто-то укусил за ночь — москит или паук, — и стоило бы, прежде чем идти в гробницу, намазать руку противовоспалительной и противоаллергической мазью. Вылив остатки холодного чая в песок, где жидкость мгновенно впиталась, оставив лишь тёмное пятно, Тэхён поднялся, намереваясь отнести кружку в свою палатку, взять сумку и вернуться в гробницу дописывать строки перевода, как у стоящего неподалёку Ахмеда резко, пронзительно зазвонил спутниковый телефон. Остановившись на полпути, чтобы хотя бы со стороны, по репликам бригадира, послушать суть разговора, Тэхён удивился, когда Ахмед, кивнув и пробормотав в трубку что-то неразборчивое, направился с тяжёлым устройством прямо к нему. — Да, — нейтрально по-арабски произнёс Тэхён, принимая в руку прохладный пластиковый аппарат и не зная, то ли он так обозначает, что слушает, то ли спрашивает, кто вы и что вам надо. — Привет, — выдал на том же языке голос Намджуна, без лишних пауз и церемоний сразу переходя к делу, его тон был ровным, но в нём чувствовалось скрытое напряжение. — Ты в Каир в ближайшее время не собирался? — Нет, — ответил Тэхён, машинально почесав бровь пальцами свободной руки, на которых болталась ручка жестяной кружки. — А что, надо? — Не помешало бы, — произнёс Намджун, слегка растягивая слова, что было для него признаком либо сильной усталости, либо серьёзной озабоченности. — Мы тут уже неплохие, очень интересные данные по здоровью собрали, да и Хосок поигрался со своим ИИ, Нефергука уже почти сделал. Получилось… впечатляюще. — Я приеду, — решительно, почти отрывисто заявил Тэхён, почувствовав, как в груди что-то ёкнуло — смесь жгучего любопытства и ледяного предчувствия. — Да это не срочно, не бросай всё, — сразу же выдал Намджун, как бы пытаясь сбалансировать свою просьбу, его голос в трубке слегка хрипел от плохой связи. — Я же просто на перспективу звоню, вдруг потом забуду сказать. — Я приеду, — повторил Тэхён уже твёрже и добавил, чтобы немного успокоить друга и самого себя: — Как раз на квартиру заеду, проверю всё там и нормально, по-человечески помоюсь. — Ок, — коротко выдал Намджун, не собираясь более уговаривать или распинаться, приняв решение Тэхёна как данность. — Значит, ждём. Давай, хорошей дороги. — Спасибо, — сказал Тэхён и прервал звонок, возвращая тяжёлое устройство Ахмеду, который и без его слов, судя по обрывкам фраз, должен был всё понять, но для формальности Тэхён сообщил на чистом диалекте: — Я ненадолго уеду в Каир, нужно кое-что проверить в лаборатории. Что-то нужно оттуда привезти для лагеря? — Нет, — спокойно ответил Ахмед, забирая телефон и засовывая его в глубокий карман своего просторного галабеи. — Пополнять основные запасы будет машина только к концу недели. Всё есть. — Хорошо, — просто выдал Тэхён, кивнув, и развернулся, направившись к своей палатке быстрым, решительным шагом. Он на ходу, почти не заходя внутрь, схватил свою лёгкую сумку, проверил на ощупь в кармане документы, вложил туда телефон и направился к пыльному «Линкольну», по пути бросив Чимину и Юнги, копошившимся у стола с картами, короткую, но весомую фразу: — Вы тут за главных, я к вечеру вернусь. И проверю, сколько вы за сегодня накопаете. Держите оборону, — добавил он, кивая на соседний лагерь. И даже не дожидаясь их ответа, лишь увидев в ответ два почти синхронных, серьёзных кивка, он направился к машине, где потом уселся за руль, грузно захлопнул дверь и запустил двигатель, глухое урчание которого на секунду заглушило всё — и шум лагеря, и навязчивый шёпот прошлого в его собственной голове. ***** Оставив пыльный автомобиль на почти пустой служебной парковке, Тэхён быстрым, нервным шагом направился внутрь прохладного, пахнущего озоном и антисептиком исследовательского корпуса, попутно машинальным жестом, уже привычным за годы, лохматя свои свежевымытые, ещё слегка влажные у висков волосы, испытывая продолжающееся, почти детское чувство блаженства от воспоминаний о горячем, долгом душе, который он с наслаждением принял в своей тихой каирской квартире. Заворачивая за знакомый угол, выходя в длинный, ярко освещённый коридор, ведущий к зоне, которую занимала его команда, Тэхён провёл слегка дрожащими ладонями по свежей, прохладной хлопковой рубашке, приглаживая несуществующие складки и наслаждаясь приятным, чистым чувством прикосновения к коже свежих, пахнущих кондиционером вещей. Фоново, глубинно радуясь этим простым, цивилизованным благам, Тэхён почти бесшумно добрался до тяжёлой двери основного зала лаборатории, толкнул её плечом и замер на пороге, видя, что его уже ждали — точнее, погружены в свои дела были все трое его сотрудников. — Привет, — сказал Намджун, поворачиваясь на скрип двери и коротко кивая, сразу после возвращая взгляд на плотную стопку бумаг в папке, которую он держал в руке, вновь сосредоточенно сводя брови. — Здравствуйте, — ответил Тэхён, и его голос практически в параллель слился с прозвучавшими, но более рассеянными «Здрасьте» от Сокджина и Хосока, которые сидели, сгрудившись у большого монитора, и увлечённо, жестикулируя, обсуждали то, что было выведено на экране. — Что это с ними? — спросил Тэхён у Намджуна, подходя к нему и останавливаясь рядом, его взгляд скользнул по спинам увлечённых сотрудников. — Играются с моделью Нефергука, — коротко, с лёгким раздражением и усталостью хмыкнул Намджун, протягивая Тэхёну папку, которую до этого листал. — Одевают его в разную одежду, причёску ему переделывают, освещение меняют. Короче, как дети в куклы играют, только кукла — воссозданный фараон. Хмыкнув в ответ, но без настоящей улыбки, Тэхён опёрся ягодицами о холодный край ближайшего стола, повторяя расслабленную позу Намджуна, и открыл документы в папке, спрашивая, не глядя на него: — Что это? — выдал он, не подразумевая ничего конкретного, потому что арабская вязь отчётов для его уставших глаз пока сливалась в сплошной мелькающий текст, оформленный в строгие таблицы и графики. — Результаты углублённых анализов на Нефергука и Тэкхара, — сдавленно и явно напряжённо ответил Намджун, снова скользнув взглядом по Сокджину и Хосоку, которые сейчас смеялись над чем-то, казались взрослыми, серьёзными учёными, но вели себя как дети, дорвавшиеся до конфет и новой игрушки. — Ты же из-за них меня вызвал? Их отравили? — уточнил Тэхён, уже пролистав все листы до конца и возвращаясь к первой странице, начиная вчитываться более внимательно, даже не заметив, что Намджун на его вопрос не ответил, уже полностью погрузившись в молчаливый разбор пугающих показателей. — Может, прибор сломался? Ты вызывал техников? Перепроверял? — продолжил он, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать холодом. — Вызывал, — рвано, с усилием выдохнул Намджун, отрывая взгляд от пола и глядя прямо на Тэхёна. — И это результаты уже третьего, контрольного анализа. На разных аппаратах. Всё сходится. — Такое вообще возможно? — тихо, почти шёпотом выдохнул Тэхён, долистывая до результатов Тэкхара и видя в них абсолютно идентичную картину, с чуть другими цифрами, но по своему ключевому наполнению и смыслу — ту же самую, невероятную историю. — Может, в то время питались лучше, экология была нормальной, — гулко, с напряжённой, неловкой попыткой пошутить бросил Намджун, но из-за тотальной серьёзности ситуации его тональность вышла совершенно не предполагающей даже формальный, облегчающий смех. — Или… может, он правда был чем-то большим, чем человек? — задумчиво, скорее риторически спросил Намджун, смотря куда-то перед собой, в пространство, заполненное тенями от оборудования. Тэхён ничего не ответил, вновь возвращаясь в начало папки, снова начиная читать, впиваясь в цифры и проценты, как в шифр. Проведённое исследование показывало с пугающей однозначностью, что предполагаемый биологический возраст фараона на момент смерти был чуть больше сорока, вероятнее, сорок три, вот только состояние найденных останков, точнее, то, что можно было восстановить по костной и тканевой структуре, было поразительно, неестественно идеальным. Словно этот человек никогда за всю жизнь по-настоящему не болел, не получал серьёзных ран, не страдал от возрастных дегенеративных изменений или типичных для элиты того времени проблем вроде артрита или кариеса. Идеальный, даже слишком идеальный, как медицинский манекен. Единственное, что безжалостно портило эту картину, — это то самое варварское, наспех проведённое «бальзамирование», которое просто испортило, практически сожгло и высушило верхний слой тканей. Ещё раз бегло, но уже с леденящим пониманием просматривая результаты, Тэхён с ужасом подумал, что если бы не это уродливое посмертное вмешательство, то они, возможно, нашли бы эти расчленённые части тел практически в том же состоянии, в каком они были в момент убийства. — А ничего странного не случалось? Здесь, в лаборатории? — сдавленно, через силу спросил Тэхён, сводя брови на переносице, стараясь за маской профессиональной сосредоточенности спрятать нарастающее личное волнение за свои собственные, всё более яркие сны. Хмыкнув, Намджун усмехнулся уголком рта и с дружеской, но усталой подначкой выдал: — Что, профессор Ким проникся наконец-то фильмами-ужастиками про мумий? — выдал он с лёгким сиплым смешком, но сразу же, увидев отсутствие реакции, продолжил серьёзно: — Нет. Его руки-ноги по лаборатории по ночам не бегают, нас не пинают и не душат и вообще не двигаются с места. Всё тихо и спокойно. Но согласись, — его голос стал ниже, — это правда чертовски странно. Даже у современного здорового альфы за сорок есть какие-то мелкие болячки, старые травмы, а этот… Он столько времени провёл в военных походах, а здоров как бык, которого только что вырастили в идеальных условиях. Причём он действительно был таким, — добавил Намджун, кивнув в сторону компьютера, за которым возились Хосок и Сокджин. — Хосок и тело смоделировал по всем антропометрическим параметрам, которые мы вычислили. Там настоящий Голиаф, крупный, мощный, с развитой мускулатурой, ни намёка на то, что тяготы походной жизни его как-то подкосили. — Что, думаешь, я не прав в своей гипотезе? — спросил Тэхён, поворачивая голову к Намджуну, чувствуя, как по спине пробегают знакомые ледяные мурашки. — Он не был тем самым вычеркнутым фараоном, который всё это совершил? — Я такого не говорил и не думаю, — скривив губы, почти раздражённо выдал Намджун. — Да и куда более вероятно, что такие грандиозные военные победы и масштабные стройки мог затеять и довести до конца человек вот такого здоровья, такой физической силы и выносливости, а не тот тщедушный, болезненный альфа, каким был Нефериркар. Его бы, судя по останкам, убили в первом же походе и в первой же стычке. Просто… это странно. Более четырёх тысяч лет прошло, а у него показатели, как у идеального учебного образца из медицинских атласов. — У Тэкхара немного иначе, — заметил Тэхён, пролистывая до нужной страницы, где графики показывали иной, но столь же загадочный путь. — Да, — кивнул Намджун, подтверждая. — У него всё же, похоже, был довольно длительный период, где-то в юности, когда его организм недополучал какие-то ключевые микроэлементы и витамины, скорее всего, во время взросления… «Пока был лекарем-рабом в доме того самого правителя области», — мысленно, с полной уверенностью дополнил Тэхён, ориентируясь на свои сны, но вслух озвучивать это не стал, стиснув зубы. — …Ему на момент смерти было где-то двадцать три, двадцать четыре, — задумчиво, аналитично выдал Намджун, продолжая, — и вот что интересно: в последние год-два перед смертью его показатели резко выравниваются до того же… идеального уровня. Будто кто-то его откормил, вылечил, подарил ему идеальное здоровье. — Может, у них было что-то, что они принимали? — предположил Тэхён, отводя взгляд в сторону, чтобы скрыть дрожь в веках. — Лекарство какое-то, эликсир… Или что-то из этой серии. — Может, — неопределённо выдал Намджун, задумчиво пожав плечами в жесте полного непонимания. — Но в таком случае этот рецепт был безвозвратно утрачен, потому что, смею заявить, это самые здоровые, анатомически безупречные мумии из всех, которые когда-либо попадали в руки науки. И знаешь, что тут ещё парадоксальнее всего? — Его голос стал почти шёпотом. — Что? — спросил Тэхён, закрывая папку с лёгким шуршанием и откладывая её на стол за своей спиной, ощущая, как ладони стали влажными. — Как их тогда, чёрт возьми, смогли убить? — выдал Намджун, поворачивая голову к Тэхёну, и Тэхён увидел в его тёмных, умных глазах целую гамму смешанных чувств — растерянный научный азарт, глубочайшее недоумение и тень суеверного страха. — Кому вообще оказалось под силу убить вот это… воплощение первозданной физической силы? — вновь риторически, не требуя ответа, выдал Намджун, но давая ему, Тэхёну, тяжёлую, раскалённую пищу для размышлений. — Во! — довольно, почти ликующе выдал Хосок, выпрямляя спину и радостно ёрзая на вращающемся стуле. — Вот этот образ, его уже можно смело показывать директору Фаруку. Ему точно понравится, он же любит всё монументальное и харизматичное, — заверил Хосок, торжествующе отбивая «пять» с хихикающим Сокджином. — Директору? — удивился Тэхён, вопросительно переводя взгляд с них на Намджуна. — Зачем ему? — Ты что, забыл, кто у нас тут главный по медиа и пиару? — усмехнулся Намджун, отталкиваясь от края стола и выпрямляясь. — Как только он узнал от смотрителей, что ты лично привёз какие-то сенсационные находки, то он прибежал сюда на максимально возможной для своего почтенного возраста скорости, — пошутил Намджун, намекая на известную всем медлительность и степенность директора, о котором ходило множество добрых шуток про песок и мумии, но который сам по себе был проницательнее и энергичнее многих молодых. — Мы ему в общих чертах, под большим секретом, рассказали про твои догадки про забытого фараона, и он тут только что не прыгал от радости. Просил передать, что ждёт тебя с новыми открытиями и готов организовать пресс-конференцию по первому твоему слову. — Пресс-конференцию? Сейчас? Зачем? — недоумённо, почти раздражённо выдал Тэхён, делая шаг к компьютеру, за которым сидели сотрудники. — Экспедиция ещё не закончена, мы же всегда выступаем только после полного цикла исследований, после публикации статей. Это наш принцип. — Я не знаю, что у него в голове, — пожав плечами, искренне ответил Намджун. — Можешь сам к нему после зайти и спросить, но он очень, прямо горит желанием объявить об этой находке миру первым. Уже мысленно распланировал, какие крупные СМИ позовёт, какие научные центры и музеи пригласит на трансляцию, в общем, деятельность развернул нешуточную, пока ты в песках пропадал. — Можно подумать, что кто-то другой сможет объявить об этом раньше нас… — начал Тэхён в шутку, но резко оборвал себя на полуслове, потому что, оказавшись прямо за спиной Хосока, бросил поверх его головы взгляд на огромный монитор, и оттуда, с экрана, на него смотрел тот самый альфа из его снов. — Это… — сдавленно, хрипло выдал Тэхён, чувствуя, как воздух перехватывает в горле. — Нефергук, — горделиво, как будто представляя собственное творение, выдал Сокджин, откидываясь на спинку стула. — Красавец, да? Я тоже прям впечатлился, когда он окончательно собрался. И знаешь, теперь я даже отчасти могу понять этого Тэкхара, который упал, судя по всему, в эту запретную однополую любовь с альфой старше его на двадцать лет. Взгляд таких глаз не каждый выдержит. Я вообще думаю, что после анонса открытия на эту реконструкцию будет дрочить полмира, — посмеялся он, получая несильный, но меткий тычок от подошедшего Намджуна и ойкнув, насупившись, потирая место удара. — Глаза, — хрипло, преодолевая внезапную сухость во рту, выдал Тэхён, сглатывая ком, подкативший к горлу, и чувствуя, как по коже на руках и спине побежали ледяные, противные мурашки. — Сделай глаза… тёмно-карими, практически чёрными, — указал он, сейчас видя у трёхмерной модели обычные карие глаза, которые были близки к его снам, но всё же были не теми, в них не было той глубины, той бездны. — О, классная идея, — оживлённо выдал Хосок, быстрыми движениями меняя параметры в программе, и изображение на экране мгновенно преобразилось. — Так реально круче, опаснее. Вообще теперь прямо пугающий и крутой альфа, меня даже так, через экран, до костей пробирает, — взбудораженно, с искренним восхищением говорил он, разглядывая свою работу. — И волосы, — продолжил Тэхён, не отрываясь рассматривая своё наваждение на экране, которое одновременно пугало и гипнотически манило его. — У него… — начал он, но тут же понял, как дико, как двусмысленно прозвучит его следующая фраза, и резко сменил её: — Исправь их длину. Пусть у него они будут до плеч, вот здесь, чтобы кончики волос лежали на ключицах. Не короче. — Ага, согласен, так определённо лучше, — кивая, поддерживал Сокджин, прищуриваясь и критически рассматривая на мониторе обновлённый образ Нефергука. — Я тоже сначала подумал, что у него должны были быть длинные волосы, но потом мы сориентировались на самую длинную сохранившуюся прядь при сканировании и оставили как бы по челюсть… — Что это значит? — настороженно, резко выдал Тэхён, переводя взгляд на Сокджина, в его голосе прозвучала металлическая нота. — А, так мы же делали детальное 3D-сканирование обеих мумий, виртуально «залезли» как бы под бинты, — пояснил Сокджин, его тон стал более деловым. — И у него, у фараона, часть волос на голове сохранилась, а часть — нет, вырвана, сбрита, срезана, непонятно, но мы для реконструкции просто взяли за основу самую длинную из уцелевших прядей. Она была примерно до мочки уха. — Ну, вообще, если эта была самая длинная из обрезанных или испорченных, то логично предположить, что изначально они были длиннее, — выдал Хосок, признавая их возможную оплошность, крутя мышкой модель Нефергука, уже выведя её в полный рост и демонстрируя его мощное, атлетическое телосложение, широкие плечи, крепкие бёдра. — Вообще, надо брать этого парня, делать на его основе виртуального инфлюенсера, ии-блогера, и зашибать огромные деньги в соцсетях. Гарантированный хит. — Ага, — хмыкнул Сокджин, снова смеясь, — а потом тебя настигнет самое страшное и непредсказуемое египетское проклятие фараона, и у тебя вся задница покроется невыводимыми историческими бородавками. — Можешь распечатать мне это изображение? Только его лицо, крупно, — попросил Тэхён, вновь начиная чувствовать странную, знакомую манеру биения собственного сердца, но только теперь пульс был не сдвоенным, а каким-то более сильным, мощным, глухим, гоняющим кровь по телу с усиленной, почти болезненной силой. — О, — понимающе, с игривым подмигиванием протянул Сокджин, — понимаю, профессор, я бы тоже себе эту фоточку под подушку на ночь сунул, не будь у меня своего альфы, — посмеялся он, поворачиваясь к Хосоку и продолжая шутить уже с ним: — а то мой найдёт это фото и, как бедный Тэкхар, влюбится в свой же пол без памяти. — Вы… как-то смогли найти подтверждения, что они действительно были любовниками? — спросил Тэхён, стараясь контролировать каждый звук в своём голосе, беря из рук Хосока только что распечатанный, ещё тёплый лист с изображением Нефергука. Он невольно сглотнул, когда те самые чёрные глаза оказались так близко, в сантиметрах от его лица. — Нет, — твёрдо и серьёзно выдал Намджун, не давая ответить балагурящему Сокджину. — За такой колоссальный период времени любые биологические следы… близости… уже бесследно исчезли. Но, согласись, учитывая контекст их смерти, их позу, весь этот ужас и нежность вместе — это одна из самых очевидных и логичных версий. Молча, лишь коротко кивнув, потому что говорить было нечем, Тэхён согласился. Он не в силах был отвести взгляд от чёрных, гипнотических глаз на бумаге, рассматривая немного слишком гладкое, немного цифровое, но до жути знакомое лицо — именно то самое, которое он видел этой ночью в своём сне, вглядываясь в точные линии губ, разрез глаз, гордый изгиб бровей. И он не понимал, не мог и боялся понять, какие жестокие и изощрённые шутки с ним теперь играет неумолимая судьба, стирая границу между прошлым и настоящим, между учёным и его находкой, между сном и явью. *****     28 октября 2026 года. Среда. Переступая порог всё того же бескрайнего тронного зала, залитого слепящим золотым светом, будто само солнце пленником томилось в его высоких сводах, Тэхён неотрывно впивался взглядом в фигуру альфы, восседающую на возвышении. Шаг за шагом, ощущая, как подошвы его сандалий бесшумно касаются отполированного каменного пола, он приближался к трону, не в силах оторвать глаз от знакомых черт, теперь обретших пугающую, абсолютную конкретность. Разум его, пытавшийся судорожно цепляться за остатки логики, метался в тщетной попытке найти хоть малейшее различие между тем, что он видел на экране монитора в Каире, и тем, что сейчас представало перед ним в этом гиперреалистичном сне. Сравнивая каждую деталь — разрез глаз, гордый изгиб бровей, форму губ, тронутых лёгкой, властной усмешкой, — Тэхён с леденящим внутренним содроганием не находил ни одной. «Или это я уже сам себе всё додумал-придумал?» — пронеслось в голове лихорадочной, обрывистой мыслью, пока его тело, не спрашивая согласия, продолжало двигаться вперёд, уже преодолевая пространство, отделявшее его от трона. Поднимаясь по невысоким ступеням к фараону без тени раболепия, но с какой-то необъяснимой уверенностью, он боком, плавным, исполненным внутренней грации движением опустился ягодицами на колени Нефергука, ощутив, как сильные, тёплые пальцы альфы властно, но нежно обвили его талию, притягивая ближе. Запах — дикого шафрана и черного перца — ударил в сознание, перекрывая все остальные ощущения. — Ах-и, — выдохнул он губами Тэкхара, и звук собственного голоса, произносящего это древнее, интимное обращение, отозвался в нём самом двойным эхом — реальным и сновидческим. В тот же миг фокус восприятия перевернулся с головокружительной быстротой, будто камера в умелых руках оператора резко сменила ракурс. Теперь он смотрел не на Нефергука, а из него. И если бы Тэхён мог потрясённо выдохнуть, воздух бы сорвался с его губ ледяным паром от переполнявшего его изумления. Перед ним сидел Тэкхар — в белоснежных, тончайших льняных одеждах, сквозь которые угадывались контуры стройного, сильного тела, усыпанный тяжёлыми золотыми украшениями, хладными бриллиантами и лазуритовыми бусинами, чьи длинные, иссиня-чёрные волосы были убраны в замысловатую, тщательно заплетённую причёску. Но главным были глаза — ярко подведённые сурьмой, огромные, тёмные, и в них бушевала целая вселенная чувств: бездонная нежность, пляшущие искры страсти и такая откровенная, незащищённая любовь, что от неё перехватывало дыхание где-то в глубине души Тэхёна. — Ка-и, — сыто, с глубинным, бархатным удовлетворением протянул Нефергук его — Тэхёна — собственными устами, и ладонь, его ладонь, скользнула по бедру Тэкхара, легко задирая край легкой одежды. Опустив взгляд вслед за движением своей — чужой — руки, видя, как смуглая кожа под пальцами покрывается мурашками, Тэхён в ужасе рванулся прочь из этого тела, из этого сна, из этого объятия. И проснулся. Резко, с коротким, сиплым вдохом, который тут же превратился в спазматический кашель. Он попытался перевернуться на бок, отшатнуться от призрачных прикосновений, но правая сторона тела ответила тупым, чугунистым неповиновением, будто на неё положили невидимую гирю. Сдавленно откашлявшись, чувствуя, как в горле стоит ком от паники и нехватки воздуха, Тэхён уставился в темноту потолка палатки, едва различая в ней знакомые тени от складок брезента. Разум, отринув кошмар, лихорадочно пытался придумать на происшедшее рациональное объяснение, но вновь и вновь Тэхён возвращался к неутешительному для себя выводу, что он просто сошел с ума, раз натягивает свою внешность на образ Тэкхара. У него, Тэхёна, никогда не было таких длинных волос, к тому же он красил их с юности и никогда так не подводил глаза… Но какое-то смутное, интуитивное знание шептало, что стоит лишь отрастить волосы, вернуть им натуральный цвет и позволить руке с сурьмой коснуться век — и отражение в зеркале сольётся с тем призраком из сна воедино, ведь… улыбка и глаза у Тэкхара были именно такими, какие Тэхён всю свою жизнь видел у самого себя. «Ка-и», — раздалось в голове не как эхо, а как живой, тёплый, зовущий голос, идущий из самых глубин подсознания. И словно по этой команде мир вокруг провалился в бездну. Он рухнул обратно в сон с такой стремительностью, с какой падает в пропасть подстреленная птица, не успев даже почувствовать потерю высоты. Оказавшись снова в лабиринте дворцовых комнат, на этот раз в просторных, богато убранных личных покоях, Тэхён в панике резко обернулся на месте, испуганно вглядываясь в полумрак, нарушаемый лишь мягким светом масляных ламп. На очередном неловком повороте он с размаху врезался в чью-то твёрдую, крепкую грудь, и сильные руки тут же обвили его, прижали к себе. Краем затуманенного сознания он успел отметить лишь то, что комната изменилась: за широким арочным проёмом, ведущим на балкон, теперь зияла бархатная, усыпанная звёздами ночь. Смотря в лицо Нефергука, чувствуя, как каждое дыхание альфы касается его кожи, Тэхён с ужасом осознал свою полную беспомощность: он снова был заперт в теле Тэкхара, словно марионетка в руках чужой памяти. Утопая в бездонной черноте глаз Нефергука, он застыл, не в силах моргнуть, пропуская первые слова и лишь с запозданием уловив их смысл, словно звук дошёл через толщу воды. — Ты когда-нибудь был с альфой? — спросил Нефергук, и его ладони, горячие и твёрдые, начали медленное, недвусмысленное путешествие по телу Тэкхара снизу вверх, цепко сжимая и отпуская плоть сквозь тонкую ткань, намеренно, дразняще приподнимая её по пути. — Нет, — выдохнул Тэкхар, и Тэхён почувствовал, как это тело под его — их — кожей мелко, предательски задрожало, как каждый мускул напрягся и покрылся гусиной кожей от прикосновения. — Тебе понравится, — многообещающе, с низким, грудным смешком выговорил Нефергук, и его пальцы, ловкие и быстрые, щёлкнули золотыми застёжками на плечах одежды Тэкхара. Ткань, потеряв опору, бесшумно соскользнула, опав к ногам белой волной, оставив тело обнажённым, уязвимым и прекрасным в колеблющемся свете огня. То, что началось дальше, не поддавалось описанию в категориях последовательности. Для Тэхёна это превратилось в безумный, головокружительный калейдоскоп страсти, где ощущения, образы и звуки мелькали, сменяя друг друга с немыслимой скоростью, как в бешеном монтаже. Он лишь урывками, краем сознания, успевал схватывать отдельные моменты: ослепительную вспышку наслаждения, когда толстый, мощный член впервые грубо и в то же время бережно вошёл в него, и это ощущение было иным — не таким, какое он знал как омега, роскошь комнаты с фресками, мерцание золота, податливую мягкость перин под спиной, ритмичный плеск воды о корпус царской лодки где-то вдалеке или же всепоглощающее наслаждение от сильных, умелых ласк, которыми Нефергук исследовал, покорял, обожал каждую точку его тела. Тэхён плавился в этом аду и раю одновременно, переживая, казалось, сотни соитий за один миг, захлёбываясь в этой дикой, животной похоти, смешанной с таким нежным обожанием, что от него перехватывало дух. И сам Тэкхар в эти мгновения, задыхаясь, разбито и страстно, звал его — Нефергука — «Ах-и», и Тэхён с трудом, обрывистыми мыслями вытаскивал из глубин памяти знания, осознавая, что это значит: «Моё Солнце». И это солнце жгло его изнутри. Чувствуя, как его ласкают, будто десятки рук и губ принадлежат одному-единственному всепоглощающему существу, Тэхён кончил в первый раз с глухим, сдавленным стоном и тут же, не успев отдышаться, почувствовал, как волна возбуждения накатывает вновь, и снова, и снова, уже теряя счёт, теряя границы между сном и собственной физиологией. Они сливались то в царском саду под сенью пальм, то на берегу Нила, вправду ли, в бреду ли, он уже не понимал. Руки, губы Нефергука были повсюду — ласкали, кусали, сжимали с такой настойчивой силой, что сознание начало дробиться, уплывать. Когда один оргазм, не утихнув, тут же перетекал в другой, уже в несчётный раз, Тэхён наконец сорвался в бездну, провалился в тёмную, беззвёздную пустоту, а оттуда был вышвырнут обратно в реальность, резко и безжалостно. Распахнув глаза, он снова увидел перед собой потолок палатки, скупые лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь ткань. Не понимая, что произошло, Тэхён лежал, пытаясь убедить себя, что это был лишь чудовищно яркий, детализированный сон, порождение его переутомлённого, забитого мыслями о Нефергуке мозга. Протяжно выдохнув, он попытался перевернуться на бок, но замер на полпути, внезапно осознав странную, непривычную текстуру на своей коже. Прислушиваясь к ощущениям, он застыл на несколько долгих секунд, пока сознание, наконец, не сформулировало ужасную догадку. Медленно, с неохотой, он сел, не решаясь включить свет. Дрожащими пальцами он стал ощупывать ткань своих пижамных штанов, а затем, движимый отчаянным любопытством и страхом, стянул их под одеялом, вытащил наружу. Тактильная память не обманула: хлопок был обильно пропитан засохшей, липкой субстанцией, придавшей ткани жёсткую, «деревянную» фактуру. Отшвырнув штаны к ногам, Тэхён погрузился в гробовое молчание: осознание накрыло его тяжёлой, холодной волной. Это случилось на самом деле. Ему приснился дикий, сумасшедший секс с фараоном, умершим четыре тысячи лет назад, влюблённым в другого человека, в альфу, и это сновидение оказалось настолько мощным, что его тело отреагировало так… — Я сошел с ума, — сдавленно, с отчаянием прошептал он в темноту, подтягивая под себя ноги и пытаясь запустить пальцы в волосы в знакомом жесте бессилия. Но правая рука отказалась подчиниться. Вместо того чтобы подняться к светлым прядям, она мягко легла ему на щеку, ладонь прижалась к коже, большой палец принялся нежно, с ужасающей уверенностью гладить скулу, касаться уголка губ. Тэхён замер, парализованный, допуская лишь одну мысль: он всё ещё спит. Контролируемой, дрожащей левой рукой он ущипнул себя за бок — сильно, до боли. Резкое, ясное жжение пронзило плоть, и он прошипел, втягивая воздух. Это была реальность. И в этой самой реальности его правая рука сползла с щеки на шею, слегка надавила, и Тэхён, потеряв равновесие, грузно упал на спину, замирая в ожидании худшего — удушья, насилия, смерти. Но ладонь вновь вернулась к ласкам. Она нежно провела по щеке, по линии челюсти, кончики пальцев скользнули по футболке к ее низу, ловко проникли под ткань. Холодные от ночного воздуха подушечками они провели по животу, вызывая мурашки, поднялись выше, к груди, и начали сжимать небольшую плотную омежью грудную мышцу, теребя сосок, вызывая предательский, стыдный прилив тепла и возбуждения. Тэхён не знал, что делать. Его разум разрывался между попытками убедить себя, что это продолжение кошмара, и живой, острой болью от недавнего щипка. Погружаясь в этот хаос, он чувствовал, как между его ягодиц снова становится влажно, тепло, тело предательски откликается на прикосновения. Он попытался свести ноги вместе, сжать бёдра — бесполезно. Правая нога не двигалась навстречу, лишь мягко, но твёрдо отталкивала левую, когда он пытался её прижать, тем самым намертво фиксируя позу открытости, уязвимости. Пытаясь хоть как-то справиться с нарастающей паникой и ужасом, он начал мысленно твердить, как мантру: «Я сплю. Это сон. Я сплю. Это сон». Но его собственный внутренний голос был безжалостно вытеснен другим — низким, бархатным, исходящим из самых тёмных глубин его же черепа. «Ка-и…» — звал его, маня, завораживая, и за этим голосом, убаюкивающим и страшным, Тэхён даже не сразу почувствовал, как его собственная правая кисть опустилась ниже, обхватила его уже полувозбуждённый член. Лишь когда чужие-свои пальцы резко, без предупреждения, вторглись в его обильно смазанный, готовый вход, он хрипло, сдавленно выдохнул. В новой отчаянной попытке взять контроль он схватил левой рукой запястье правой, пытаясь вытащить пальцы, остановить это, но мышцы правой руки напряглись с неестественной, стальной силой. Он не мог сдвинуть их ни на миллиметр. Настойчивые, умелые пальцы продолжали своё дело: они трахали его изнутри, растягивали, надавливали в определённых, чутко найденных точках, ласкали с пугающим знанием дела. Окончательно осознав свою абсолютную беспомощность, Тэхён оторопело замер и почти тут же едва слышно простонал, немедленно заглушив звук, прикусив губу, ведь он не мог позволить никому в лагере услышать. Но тело предавало: когда пальцы с силой надавили на петлю, провели по ней с грубым нажимом, а затем начали интенсивно массировать, волны удовольствия стали неодолимы. Сдавленно рыча, он зажал левой ладонью себе рот, надеясь заглушить хоть какие-то звуки, стараясь дышать рвано и тихо, но вскоре сдался, начав мелко, предательски двигать бёдрами навстречу неумолимым пальцам, которые уже через несколько точных движений довели его до очередного, мучительного и постыдного оргазма. Проваливаясь в очередную мгновенную, беспамятную тьму, Тэхён краем угасающего сознания, уже не веря собственным ощущениям, уловил в глубинах своего разума голос. Голос Нефергука, довольный, сытый, с ленивой усмешкой в каждом звуке, который произнёс: «Омегой ты ещё чувствительнее». ***** Противная, назойливая вибрация будильника, пробивающаяся сквозь свинцовую пелену беспамятства, вырвала Тэхёна из небытия, заставив его вздрогнуть всем телом. Метнувшись к тумбочке движениями резкими и некоординированными, словно нервные импульсы с опозданием доходили до конечностей, он нащупал гладкий пластик телефона и с силой заглушил дребезжащий звук, резавший слух и порождающий в висках новую, тошнотворную волну. Сидя на краешке продавленного матраса и щурясь от слабого, пыльного света, что пробивался сквозь плотную ткань палатки, Тэхён чувствовал, как спина ноет от непривычной, глубокой напряжённости, будто всё тело провело ночь в тисках, а в голове стоял тяжёлый, плотный туман. Проведя ладонью по лицу, причмокнув пересохшими, потрескавшимися губами и собравшись с силами, он подался ягодицами вперёд, намереваясь подняться, но замер на полпути, внезапно осознав странную, неприятную прохладу в нижней части тела. Взгляд его нехотя опустился к ногам, и под скупыми лучами утра он различил скомканную тёмную массу — свои пижамные штаны, сброшенные у изножья его походной постели в ночном беспамятстве. Воспоминания, как лезвие скальпеля, вонзились в сознание: отшвырнутая ткань, липкая и отвердевшая на ощупь, чудовищная, неоспоримая реальность того, что случилось с его телом, пока разум блуждал во снах. Тихий, сдавленный стон, больше похожий на хрип, вырвался из его перехваченного горла, когда волна стыда — жгучего, унизительного — и первобытного ужаса перед потерей контроля накрыла его с новой, сокрушительной силой. «Это был сон. Только сон. Мой мозг, перегруженный информацией, стрессом, этими проклятыми находками… Он просто создал слишком яркую проекцию», — судорожно, почти истерично пытался он убедить себя, поднимая правую руку перед лицом и сжимая пальцы в кулак, затем медленно разжимая, наблюдая за движением сухожилий под кожей, проверяя подконтрольность своей воле. Но стоило ему поднести ладонь ближе к лицу, как нос уловил едва уловимый, но отчётливый и совершенно недвусмысленный запах: забродившего граната, сладкий и терпкий, смешанный с тяжёлой, дурманящей нотой смолы лотоса — его собственный, природный омежий аромат, который исходил от кожи пальцев, особенно от подушечек указательного и среднего. Он сглотнул комок, подкативший к горлу, ощущая, как по спине, от копчика до затылка, пробежала холодная, противная, липучая рябь, и в животе ёкнуло от внезапной слабости. Опустив взгляд ниже на правое предплечье, Тэхён заметил слабые, размытые, но тёмные разводы на коже. Облизав большой палец левой руки, он с нажимом, до побеления ногтя, попытался стереть один из разводов, водя по нему кругами, но тёмный след не поддался, не размазался, не осветлился. Сердце, только-только начавшее успокаиваться на короткой дистанции между паникой и отрицанием, снова забилось частой, неровной, срывающейся дробью где-то под самыми рёбрами, отдаваясь глухими ударами в ушах. «Душ. Мне срочно нужен душ, там я всё это отмою», — панически подумал Тэхён, спешно подскакивая с матраса, надевая чистые пижамные штаны, при этом старые судорожно заталкивая на самое дно сумки с грязным бельём. Схватив комок свежей одежды — простую хлопковую рубашку и лёгкие брюки — и скатанное в валик тонкое полотенце, он выскользнул из палатки, стараясь двигаться быстро, целенаправленно, но не бежать, чтобы не привлекать внимания, не рождать вопросов в этом маленьком, тесном мирке лагеря, где каждый вздох был на виду. Утренний лагерь только-только начинал шевелиться, просыпаясь под алым, ещё нежарким светом солнца, только поднимавшегося над линией пустынного горизонта. Где-то вдалеке, у полевой кухни под выгоревшим брезентовым навесом, позвякивала металлическая посуда, доносился жирный, бодрящий запах свежесваренного кофе и лепёшек, поджариваемых на раскалённой сковороде. Кто-то из рабочих, уже начавших свой день, негромко, нараспев переговаривался на быстром египетском арабском, и звук этих привычных, земных голосов, смешанный с утренней суетой, казался Тэхёну сюрреалистичным, доносящимся из другого, нормального, понятного мира, в который у него не было больше пропуска, в который его не пускала эта липкая пелена стыда и ужаса, обволакивавшая плотнее любой одежды. Он почти вбежал в тесную пластиковую кабинку полевого душа, захлопнул за собой дверь на щеколду с таким звуком, будто заклинал вход в склеп, и прислонился спиной к прохладной, слегка липкой от конденсата стенке, закрыв глаза, пытаясь отдышаться, втягивая воздух рваными, неглубокими глотками, чувствуя, как лёгкие отказываются расширяться до конца. Вода, когда он наконец повернул скрипящий кран, была прохладной, почти холодной — неслыханная роскошь в пустыне, где каждая капля на счету. Он подставил под упругие струи голову, чувствуя, как мурашки, острые и живые, бегут по коже головы, по шее, по плечам, смывая часть физического напряжения, но оставляя нетронутым тот камень страха, что лежал на дне желудка. Затем с остервенением, исступлённой тщательностью Тэхён принялся намыливать тело, снова и снова, вновь и вновь проводя жёсткой мочалкой по правой руке, особенно по предплечью, скребя кожу до красноты, до лёгкой боли. Мыльная пена, густая и белая, покрывала кожу, скрывая её на мгновение, но когда он смывал её, проводя ладонью, тёмные, неровные, извилистые линии проступали вновь, не стёртые, не ослабленные, а, напротив, еще более чёткие, чем прежде. Они не были грязью. Они не были синяком. Они были под кожей. Отключив воду одним резким, отчаянным движением, от которого пластмассовый кран вздрогнул и жалобно запищал, Тэхён замер в тесной кабинке. Капли воды, одна за другой, стекали с его подбородка, с кончиков пальцев, с волос на пластиковый, слегка прогибающийся под ногами пол, и звук их падения — тихий, размеренный — отдавался в давящей тишине гулким, многократным эхом, будто отсчитывая последние секунды его прежней, нормальной жизни. Сердце колотилось теперь уже не под рёбрами, а где-то в самом горле, мешая дышать, сдавливая его изнутри, и каждый вдох давался с трудом, со свистом. Он поднял руку, вглядываясь в приглушённом, рассеянном свете, проникавшем сквозь мутный пластик крыши. Да, это были они. Те самые линии, что он мельком видел на предплечье фараона Нефергука. И тогда, в абсолютной, давящей тишине, нарушаемой лишь его собственным тяжёлым, рваным, позорно громким дыханием, из самых глубин его сознания донёсся голос. Не громкий, не повелительный, не угрожающий, а спокойный, тёплый, убаюкивающий. Всего несколько слов, произнесённых с такой интимной, такой привычной нежностью, что от них сжалось сердце: «Всё хорошо, Ка-и». Сорвавшись с места, будто его ударили током, Тэхён наспех, грубо вытерся жёстким полотенцем и натянул чистые одежды, не обращая внимания на то, как они сидят, как застёгиваются, стремясь как можно быстрее закрыть тело, при этом особенно тщательно застёгивая пуговицу на манжете рубашки, плотно, до боли прижимая ткань к запястью. Вернувшись в палатку, он с силой швырнул вещи на матрас, и от этого потока воздуха блокнот, лежавший на столе, с лёгким шуршанием упал на пол. Несколько долгих секунд Тэхён просто стоял посреди тесного пространства, глядя перед собой в никуда, в точку на брезентовой стенке, чувствуя, как внутри него идёт титаническая, немая борьба двух несовместимых, взаимоисключающих сил: дикое, паническое желание сжечь всё дотла, бежать без оглядки, кричать, пока голос не сорвётся, звать на помощь, которую некому оказать, и другая, новая, только что родившаяся из пепла страха сила — холодная, методичная, неумолимая жажда понять. Докопаться. Распутать этот клубок, даже если он затянется на шее удавкой. Наконец, сдавленно выдохнув, выпуская воздух вместе с частью парализующего ужаса, он расстегнул манжет и, взяв в левую руку телефон, сделал фото слегка покрасневшей от трения мочалки кожи. Видя неровные линии и на снимке, но допуская, что его безумие может сказываться на восприятии себя во всех плоскостях, Тэхён открыл приложения для редактирования фотографий, желая убедиться, что техника тоже различает эти силуэты на его коже. Выбрав инструмент автоматического выделения объекта, он ткнул пальцем на изображение своего предплечья, переставая дышать, когда неровные линии забегали мерцающим контуром по граням отголоска чужой татуировки. — Ничего не хорошо, — отбросив телефон на матрас, прошипел Тэхён сквозь стиснутые челюсти, и его голос в гробовой тишине палатки прозвучал хрипло, чуждо. — Что тебе от меня нужно? Прислушивался к тишине в собственной голове, к тихому шелесту песка за стенкой палатки, подгоняемого утренним ветерком, к отдалённым, приглушённым голосам лагеря, к собственному неровному дыханию, Тэхён ждал ответа. Ничего. Только эта тихая, навязчивая пульсация под кожей, теперь, казалось, чуть более сильная, более уверенная, будто откликаясь на его вопрос. — Что тебе нужно?! — повторил он громче, с вызовом, с той самой яростью, вырывающейся наружу, сжимая левую руку в кулак так, что ногти впились во влажную от нервного пота ладонь, оставляя на ней полумесяцы. В ответ — лишь безмолвие. Но безмолвие это было обманчивым, тяжёлым, насыщенным, как воздух перед ударом молнии. Оно не отрицало присутствия. Оно его подтверждало. С раздражённым, почти животным, низким рычанием, вырвавшимся из самой груди, Тэхён нагнулся, поднял с пола блокнот и карандаш. Если дух, или память, или проклятие, или что бы это ни было, не хочет говорить прямо, он найдет ответ сам через символы на стене гробницы. Выскочив из палатки, он почти побежал в сторону тёмного, зияющего в песчаном грунте входа в гробницу, не обращая внимания на удивлённый, а затем настороженный взгляд Чимина, завтракавшего у полевой кухни и застывшего с лепёшкой на полпути ко рту. Прохлада подземелья, пахнущая сыростью, камнем и вечностью, встретила его, как объятие старого, коварного врага, знающего все его слабости. Он почти сбежал вниз по грубо вырубленным ступеням, к участку стены, который за последние дни превратился для него в центр вселенной, в ось, вокруг которой вращался весь его мир, весь его кошмар. И теперь, сжимая в потной ладони блокнот с помятыми страницами, ощущая под тканью рубашки на правом предплечье жгучее, живое клеймо, Ким Тэхён, доктор археологии, профессор, лауреат премий, охотник за утраченными историями, начал свою самую важную, самую страшную и самую личную раскопку. Раскопку правды, которая, как он теперь с ледяной ясностью понимал, могла похоронить не только древнего фараона, но и его самого. ***** 1 ноября 2026 года. Воскресенье. Потирая глаза, Тэхён медленно, с усилием проморгался, чувствуя, как веки слипаются, будто их склеила невидимая смола, и резко мотнул головой, пытаясь сбить с себя навязчивое, тягучее желание пойти спать, забыться, укрыться от этого давящего полумрака хоть на несколько часов. Сосредоточившись снова, он продолжил всматриваться в рваные, нервные линии на стене гробницы: все прошедшие дни, слившиеся в один бесконечный, лишённый чётких границ временной поток, он провёл здесь, в этом малом, душном пространстве последнего пристанища мумий, которые лишили его не просто покоя, а самого фундамента реальности, отвлекаясь лишь на редкие, короткие контрольные инспекции к рабочим и своим стажёрам, автоматически отдавая распоряжения, в то время как его мысли целиком принадлежали холодному камню и тем видениям, что приходили по ночам. Уже привыкнув к своеобразному, сбивчивому стилю и лихорадочным особенностям письма Тэкхара, перевод давался ему теперь более легко, почти интуитивно, вот только скорости это не прибавило, потому что он, Тэхён, периодически проваливался в глубокие, бесплодные размышления о своих снах — этих мучительных и в то же время жгуче-сладостных ночных путешествиях, что разрывали его на части, оставляя по утрам чувство опустошённой, вывернутой наизнанку неловкости и странной, стыдной радости. Каждую ночь, погружаясь в беспамятство, он пытался обратиться к тому, чьё присутствие ощущал теперь постоянно, — к Нефергуку, — но мог лишь бессильно думать в своей голове, формируя вопросы и мольбы, которые не находили выхода наружу, застревая где-то в горле, будто перекрытые невидимой рукой. Хотя у Тэхёна и были догадки, что Нефергук должен слышать и его мысли, ведь как иначе объяснить те ночные диалоги и видения, тот голос в голове, тот холодок на коже, он, этот древний дух, так упрямо, так вызывающе молчал в ответ на прямые мысленные обращения, не реагировал на них, что Тэхён постепенно пришёл к единственной, более-менее объяснимой, хоть и невероятной мысли: он проживает воспоминания. Сцены из чужой, давно отыгранной жизни, которые нельзя изменить, в которые нельзя вмешаться, как в старую киноленту, прокручивающуюся вновь и вновь перед его внутренним взором. Часть его снов вторила, дополняла и оживляла то, что он узнавал со стены, показывая ему глазами бестелесного, но всевидящего наблюдателя грандиозные походы Нефергука, его триумфальные въезды в Мемфис, его яростные, кровавые битвы в песках Нубии и на скалах Синая, в которых его, Нефергука, казалось, никто даже ранить не мог — он носился на колеснице, словно воплощённая буря, меч в его руке сверкал, как луч солнца, рассекая врагов с неестественной, почти божественной лёгкостью. Но вторая, более сокровенная и оттого более тревожная половина сновидений показывала то, что Тэкхар, по всей видимости, счёл слишком личным или ненужным для посмертного отчёта и не отразил в своих записях: первый, осторожный, изучающий флирт со стороны фараона, первое его личное, интимное внимание — взгляд, задержавшийся на секунду дольше положенного, прикосновение к руке под предлогом передачи свитка, подарки, сначала скромные, потом всё более роскошные — украшения, сосуды с благовониями, тончайшие ткани. Комплименты, произносимые низким, задумчивым голосом, когда они оставались наедине. Ласки, которые поначалу обескураживали, смущали Тэкхара до дрожи в коленях, потом постепенно очаровывали, покоряли, а затем разжигали внутри него целый пожар противоречивых, запретных чувств. В этих снах Тэкхар переживал за их связь, пытался говорить, предупреждать фараона, что такая любовь — между двумя альфами — запретна, греховна в глазах людей и богов, на что Нефергук, лежа рядом с ним в огромной постели под балдахином, мягко перебирая пряди его длинных чёрных волос, разбросанных по их ложу как ещё одно шёлковое покрывало, лишь тихо, сокрушённо посмеивался, уверяя его, что запретность такой любви — выдумка мелких, трусливых людей, зацикленных на продолжении рода, и что на суде Осириса не наказывают за чувства, идущие от сердца, за любовь к человеку своего же пола. Тэкхар на это лишь протяжно вздыхал, но не спорил больше с сыном бога Ра, доверяя его слову, его мудрости, его силе, после чего засыпал в тёплых, солнечных, всепоглощающих объятиях своего фараона, не переживая больше за будущее, будучи уверенным, что его Ах-и защитит их, их любовь, их союз от всего мира. В других, более отрывистых снах Тэхён видел, что Тэкхар действительно занимал не просто почётное, а уникальное положение при фараоне, будучи единственным, кому Нефергук доверял записывать свои указы — те самые декреты, что устанавливали новые законы, регулировали торговлю, назначали наказания и миловали, — и с кем советовался об их содержании, подолгу беседуя в библиотеке или в саду, прислушиваясь и часто соглашаясь с умными, взвешенными словами Тэкхара. И в тот момент, когда Тэхёну начало казаться, что он наконец понял истинный, глубокий статус Тэкхара при фараоне — не просто любовника, но доверенного лица, почти соправителя, — этой ночью ему показали нечто, что пока никак не укладывалось в рамки его, Тэхёна, рационального, научного мировоззрения. Ему приснилось, как он, будучи в теле Тэкхара, бежал по бесконечным, прохладным коридорам дворца за группой перепуганных слуг, которые что-то кричали, что-то рассказывали, но Тэхён не разбирал слов, слыша только гулкий, сливающийся воедино шум голосов, полных паники. В итоге он выбежал в широкий, колонный зал, где услышал громкий, раздирающий душу вой-плач омеги-слуги, который, рыдая, держал на своих руках маленького, хрупкого ребёнка с окровавленной, неестественно выгнутой головой, в то время как осколки от некогда огромной, а ныне разбитой вдребезги алебастровой вазы валялись вокруг них на полированном полу, сверкая злыми гранями. Добежав и упав на колени перед ребёнком, Тэхён-Тэкхар ощупал его тонкую шею, проверяя пульс, и, убедившись, что хоть слабый, прерывистый, но он есть, начал его, этого малыша, лечить. Но не так, как лечил бы обычный врач древности. Он положил свои ладони на окровавленный лоб и грудную клетку ребёнка, и из его рук, из самих кончиков пальцев полился ровный, тёплый, золотой свет, мягкий, как жидкое солнце. Никакого мгновенного, сказочного исцеления не было — он выпускал из себя этот странный свет долго, очень долго, плетя пальцами в воздухе над телом ребёнка сложные, невидимые глазу паутины символов, совершая ритмичные, отточенные движения, что даже солнце за окном успело пройти по небу и зайти, уступая место на небе холодной, безучастной луне. Только глубокой ночью, когда в зале уже гудела тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием и тихими всхлипами омеги, Тэкхар опустил ладони, истощённый, бледный, и малыш под ними шумно, с хрипом втянул воздух, сразу после начав испуганно, но уже громко плакать и лепетать что-то про обещания больше никогда не прыгать на вазы. Тэкхар тогда попытался встать, пошатываясь, как пьяный, но не сделал и шага, сразу утопая в водовороте смены кадра и оказываясь уже в своих собственных покоях, в крепких, надёжных руках Нефергука, который, сидя рядом с ним на краю ложа, держал уставшего, обессиленного Тэкхара, тихо хвалил его за самоотверженность, за доброе, великое сердце, при этом его собственная широкая ладонь лежала на его, Тэкхара, груди, именно там, где билось сердце, вот только между ладонью Нефергука и кожей Тэкхара тоже пробивалось, пульсировало то самое золотое свечение, давая понять, что лечит сейчас не Тэкхар, а наоборот — его, Тэкхара, лечит сам фараон, делится с ним своей силой, своей божественной энергией. Будучи в том теле, Тэхён чувствовал, как живое тепло мягкими, убаюкивающими потоками наполняет его тело, словно по нему, по Тэкхару, пускали волны чистой, концентрированной энергии, давая ему силы, восполняя затраченное, укрепляя самую его суть. Этот сон, более яркий и детальный, чем все предыдущие, совершенно выбил Тэхёна из колеи на следующее утро, потому что он не мог уложить его ни в какую реалистичную, рациональную картину мира, вновь загоняя Тэхёна в трясину мучительных размышлений о том, не сходит ли он, Тэхён, просто с ума, придумывая для себя какие-то мистические, красивые оправдания своей одержимости и нервному истощению. Выдохнув, ощущая, как в висках пульсирует усталость, Тэхён встал со ступеньки лестницы, на которой до этого сидел, подложив под себя маленькую вышитую подушку, которую привёз из своей каирской квартиры, положил потрёпанный блокнот на верхнюю ступень и подошёл к стене максимально близко, почти вплотную, всматриваясь в таинственные линии, водя по ним подушечками пальцев, ощущая шершавость камня и едва уловимые углубления, мысленно примеряя варианты перевода очередного сложного места. Через какое-то время, не отрывая взгляда от стены, он привычно протянул руку назад, к лестнице, чтобы взять блокнот и записать догадку, но вместо шершавой бумаги его пальцы нащупали холодный, гладкий металл пустой ступеньки. Резко, с внезапным холодком под ложечкой повернув голову, Тэхён впился взглядом в пространство перед собой, на мгновение ослеплённый простой, бытовой невозможностью происходящего: блокнота на ступеньке не было. И уже краем глаза он уловил движение, чужой, посторонний силуэт. — Лекарь? — едко, с неподдельным, ядовитым интересом хмыкнул Чон, не торопясь листая первую страницу блокнота, где было записано лишь самое начало текста с именем и титулами. — Что, профессор, опять какой-то лекарь? — протянул он, и его голос, гулкий в каменном мешке, звучал как скрежет железа по стеклу. Он сделал паузу, пробежав глазами дальше. — А, — снисходительно, с театральным разочарованием протянул он, увидев продолжение, — лекарь и писарь. Нефергук? — насмешливо, с утрированным недоумением выдал Чон, фыркая коротко, как раздражённый скакун. — Это вообще кто? — гадко, уже с открытым презрением посмеялся он, и его смех, пустой и громкий, отскочил от стен, вернувшись множеством неприятных эхо. — Отдай, — решительно, без лишних слов, но с такой стальной интонацией, от которой воздух в гробнице словно загустел, заявил Тэхён, делая шаг в сторону Чона, который пакостно, с издевательской медлительностью убрал блокнот за спину, продолжая ухмыляться. — Я не дочитал, — с нотами откровенного глумления, растягивая слова, выдал Чон, и его улыбка, белая и ровная на фоне загорелой кожи, казалась теперь оскалом. — А это так интересно, такой сюжет, такие персонажи. Настоящий древнеегипетский роман. — Это не твоё, верни, — с нажимом, низким, предупреждающим тоном указал Тэхён, совершая требующий жест, протягивая вперёд правую ладонь. — Так нельзя, — снисходительно, с фальшивой печалью в голосе заговорил Чон, который, хоть и был чуть ниже Тэхёна, не испытывал от этого ни малейшего смущения и даже с этой физически более низкой позиции вёл себя так, будто это он, Чон, смотрит на Тэхёна сверху вниз, с высоты своего положения и связей. — Вы же работаете для просвещения мира, для науки, а вы всё темните, скрываете, не учите молодое поколение, — он покачал головой, делая вид, что огорчён. — Ещё и ведёте себя по-детски с этими… типа пугающими ловушками, — ухмыльнулся он, кивнув в сторону входа, где по вечерам хозяйничал Юнги. — Хотя да, без лампочек было неудобно, но что ж, пришлось потом прийти со своей. Правда, ну, я совсем не впечатлился увиденным. Видимо, ваша профессиональная удача совсем вас покинула, если вы занимаетесь этим, — выдал он, кривя губы в брезгливой гримасе и выразительно кивая на стену с посланием Тэкхара. — Лекарь и писарь, у которого даже гробницы нормальной не было. Фараон его явно… — Блокнот верни, — грубым, низким, уже лишённым всяких оттенков тоном, каким говорят, когда терпение лопнуло, выдал Тэхён, зло, не отрываясь, смотря прямо в глаза Чону, и в его взгляде что-то дрогнуло, потемнело, стало опасным. — А то что? — вызывающе, с азартом глупого подростка выдал Чон, поднимая подбородок, будто подставляя его под удар. И правая рука Тэхёна взметнулась вверх — стремительно, точно, меньше чем за мгновение, с нечеловеческой, отточенной быстротой, которой он сам никогда не обладал. Его ладонь с силой, железной хваткой сомкнулась на шее Чона, а большой и указательный пальцы впились под его челюсть, приподнимая и фиксируя голову в жёстком, неудобном положении. Чон ахнул, захрипел, глаза его округлились от шока и мгновенно наступившей паники. — А что мешает мне прикопать тебя здесь, в песках? — цокнув языком, с ледяной, почти любопытной задумчивостью выдал Тэхён, демонстративно, медленно оценивающе осматривая дергающегося Чона, который трепыхался на узком угле между большим и указательным пальцами, цепляясь своими ладонями за его, Тэхёна, предплечье, беспомощно стуча по нему и хрипя какие-то невнятные, захлёбывающиеся слова, которые Тэхён даже не слушал, не удостаивал вниманием. — И ведь сюда даже следователей не пустят, пока раскопки всего некрополя не закончатся полностью, — продолжал он тем же ровным, показно задумчивым тоном, наблюдая, как цвет лица Чона из загорелого переходит в багровый, а затем начинает отливать синевой. — А я этот некрополь, знаешь ли, могу ещё лет тридцать-сорок раскапывать. Не спеша. Тщательно. Разжав пальцы с той же внезапностью, с какой сжал, Тэхён отпустил Чона, который, потеряв опору, грузно приземлился на каменный пол с небольшой высоты, на которую был поднят, и тут же согнулся пополам, давясь судорожным, хриплым кашлем, хватая ртом воздух, а руками растирая шею, на которой уже проступали красные, зловещие отпечатки пальцев. Тэхён же стоял над ним неподвижно и смотрел свысока, но в его взгляде теперь не было злости или торжества — только брезгливое, холодное любопытство, словно он наблюдал за тараканом, который упал на спинку и беспомощно дёргает лапками, пытаясь перевернуться. — Да я… — поднявшись на ноги, но всё ещё шатаясь, держась за горло и хрипя, пытался говорить Чон, его голос был сорванным, сиплым. — Да вы… Да я… — выдавал он рвано, обрывисто, не в силах подобрать ни угроз, ни оправданий, его уверенность испарилась, оставив лишь животный страх и унижение. — Мне закончить начатое? — размеренно, степенно, без угрозы, но с убийственной уверенностью протянул Тэхён, не двигаясь с места, только его взгляд, тёмный и непроницаемый, скользнул по лицу Чона, и у того от этого взгляда по спине побежали ледяные, противные мурашки, а в животе всё сжалось в комок. — У вас крыша поехала, — выпалил наконец Чон почти визгливо, резко, как плетью, разворачиваясь и почти бегом уходя к выходу из гробницы, спотыкаясь на неровностях пола, его шаги, сначала частые и нервные, затем перешли в быстрый топот, который постепенно стих, растворившись в тишине подземелья. Как только звук шагов по камню окончательно затих, плечи Тэхёна сами собой, против его воли, опустились в жесте глубокого, животного расслабления, но сам он внутренне напрягся ещё сильнее, смотря на свою правую ладонь, медленно сжимая и разжимая пальцы, ощущая в них странную, остаточную дрожь, будто по ним прошёл электрический разряд. — Не смей, — выдал он подрагивающим от выброса адреналина, но уже набирающим твёрдость голосом, обращаясь в пустоту, к тому, кто сидел в нём. — Слышишь, не смей контролировать мое тело. Особенно вот так. По отношению к другим. Он замолчал, прислушиваясь, но в ответ была лишь тишина, теперь уже его собственная, знакомая. Он сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодная рябь уже от другой мысли. — Этот гадёныш теперь явно на меня нажалуется, — протянул он вслух, обречённо, устало простонав, и провёл левой, нормально слушающейся рукой по лицу. — Не создавай мне проблем! Правая рука в ответ дёрнулась — коротко, резко, потянув его, Тэхёна, вперёд, к центру комнаты. Он сделал несколько мелких, неловких шагов, словно марионетка, и оказался рядом с упавшим из рук Чона блокнотом, который лежал раскрытым, со слегка смятыми страницами. Вернувшись к лестнице с блокнотом в левой руке, Тэхён хотел положить его обратно на ступеньку, но правая рука вдруг потянулась к карандашу, лежащему рядом, взяла его твёрдым, уверенным движением, а затем замерла, словно ожидая чего-то. Обескураженно, с внутренней дрожью наблюдая за происходящим, Тэхён медленно отошёл к каменному постаменту, где изначально стоял саркофаг, сел на его прохладный, пыльный край, раскрыл блокнот на коленях, останавливаясь на свободной странице. И тут же, без малейшей задержки, его правая рука, будто обладающая собственным разумом, приступила к записям, к рисованию — быстрыми, точными штрихами она выводила на бумаге египетские иероглифы, но не те, что были на стене, а другие. «Я обещал защитить, но не смог». — Ты путаешь, — с нервным, сдавленным смешком, больше похожим на стон, выдал Тэхён, смотря на свою пишущую руку как на чужую. — Ты мне ничего не обещал. Рука не остановилась и под первой фразой, с той же неумолимостью, вывела еще одно слово: «Обещал». — Когда? — тихо, почти шёпотом спросил Тэхён, уже даже не удивляясь тому, как его собственная, но как будто чужая рука пишет текст, который он не мог предсказать, смысл которого рождался не в его голове. — Почему ты пишешь, а не говоришь? — обескураженно, с искренним недоумением выдал он, не понимая причины использования такого сложного, материального способа коммуникации, когда голос в голове казался куда проще. «Чтобы ты не думал, что сошёл с ума, и я всего лишь твоя фантазия», — прозвучал в его голове тот самый, знакомый, низкий голос, но Тэхён не отреагировал на эту мысленную реплику, потому что его внимание было приковано к иероглифам, которые рука заканчивала выводить. «Я показал тебе эти воспоминания». Прочитав текст, Тэхён замер, действительно понимая, что из всего им, Тэхёном, увиденного во сне можно было сделать именно такой вывод — об обещании любви и защиты. Но… — Но какое отношение это имеет ко мне? — напряжённо, сжимая левую руку в кулак, спросил Тэхён, его голос звучал хрипло от внутреннего напряжения. «Ты Тэкхар», — написал он своей же рукой, и символы вышли чуть более угловатыми, нажим карандаша усилился. — Нет, — нервно, с коротким надломленным смешком ответил Тэхён, мотая головой, отрицая, открещиваясь. — Я не он. Я Ким Тэхён. Археолог. Омега. Из двадцать первого века. Я не он, — продолжал он отрицать, но в его голосе уже слышалась не уверенность, а отчаянная попытка убедить в этом самого себя. Правая рука замерла на секунду, а затем медленно, с какой-то почти нежной тщательностью, вывела последнюю фразу: «Ты мой Тэкхар, Ка-и». Ответить Тэхён не успел. Мгновение тишины и этого чудовищного, сокровенного признания было грубо, внезапно прервано громкими, взволнованными голосами, топотом ботинок по камню и общим шумом, доносящимся из коридора. Вскинув голову, Тэхён практически сразу увидел вбежавших в погребальную камеру Чимина и Юнги, которые, широко распахнув глаза, смотрели на него, на Тэхёна, их взгляды взволнованно, беспокойно бегали по его лицу, по его фигуре, выискивая признаки чего-то нехорошего. — Профессор, — выдохнул Юнги, делая шаг вперёд, в саму комнату, его обычно спокойное лицо было напряжённым, — нам рабочие сказали, что видели, как отсюда выбегал очень злой Чон. — Да, — сдавленно, стараясь придать голосу обыденность, выдал Тэхён, кивая и быстро, почти судорожно закрывая блокнот с теми странными личными записями, которые не были расшифровкой настенного послания. — Он… забрал у меня блокнот без спроса, прочитал начало, посмеялся над тем, какое это, по его мнению, никчёмное открытие, — он сделал паузу, подбирая слова, обходя острые углы правды. — Мы немного повздорили на этой почве. Он назвал меня психом и ушёл. — Какое гадство, — выплюнул Чимин, его кулаки сжались сами собой, а лицо покраснело от возмущения. — Может, мы ему, не знаю, тараканов в палатку подкинем? Или песок в постель? Ммм? — Не надо ничего делать, — выдохнул Тэхён, поднимаясь на ноги и прижимая блокнот к груди. — Пусть всё будет как есть. Чон сейчас думает, что это какое-то бесполезное, мелкое открытие, и было бы просто прекрасно, если бы он продолжил так думать. Пусть пребывает в этом заблуждении. — Но это вообще неэтично с его стороны! — обиженно, с горячностью юности выдал Чимин, разводя руками. — Его поведение просто отвратительно, профессор! — А когда оно было иным? — спросил Юнги, хмыкнув коротко и сухо, его взгляд был усталым и понимающим, намекая на то, что все в узких археологических кругах хорошо знали: доцент Чон всегда шёл по головам, не заботясь о том, ломает ли он при этом чужие шеи, карьеры или репутации. — А если анонимно сообщить в посольство, в МИД Кореи, что сын их посла ведёт себя неподобающе, мешает работе, ворует записи? — отчаянно, с надеждой предложил Чимин, его глаза загорелись идеей справедливого возмездия. — И чем ты это докажешь? — парировал Юнги, пожимая плечами. — У тебя есть аудиозапись? Видео? Свидетели, которые не наши рабочие и которые готовы дать показания против сына посла? У тебя хоть что-то конкретное, неопровержимое есть? — Но ведь в Министерстве древностей, — начал перечислять Чимин, — они сами же говорят профессору, что на них вышли «сверху», попросили «посодействовать»… — Это они профессору говорят, наедине, — перебил его Юнги, повышая голос. — Никому другому, ни в одном официальном документе они это не повторят и не подтвердят. Для отчётности всё было оформлено чисто: дополнительная экспедиция, всё по закону. — Юнги прав, — вклинился Тэхён, не давая Чимину разгорячиться дальше, его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Пока старший Чон так обожает и буквально души не чает в своём единственном сыне, нам со всей этой… ситуацией придётся только мириться. Избирательно игнорировать. Быть осторожнее. — О, — вдохновленно, с внезапной хитрой улыбкой выдал Чимин, — давайте их поссорим! Подстроим что-нибудь, чтобы аппочка разочаровался в своём золотом мальчике! — Сказочник, — прыснул Юнги, но без злобы, а с некоторой долей грустной снисходительности, после чего сразу же обратился к Тэхёну, его тон стал мягче, заботливее. — Может, вы на сегодня всё же закончите? Вы и так тут сутками сидите, не выходя, это в любом случае не очень хорошо для здоровья. Ни физического, ни… — он запнулся, подбирая слово, — психического. Времени у нас достаточно, громкое открытие у вас уже есть, поэтому… — Хорошо-хорошо, — согласился Тэхён, останавливая поток уговоров от Мина, и сам мысленно, с облегчением соглашаясь, ведь он действительно был на пределе — вымотан работой, этими кошмарно-прекрасными снами, этим постоянным внутренним диалогом с призраком. Небольшой, хотя бы двухчасовой перерыв, несколько глотков свежего воздуха, не отягощённого запахом древней пыли и смерти, были ему сейчас необходимы как глоток воды в пустыне. — Вы правы. Пойду проветрюсь, — добавил он с лёгкой, усталой улыбкой, кивая им и направляясь к выходу, чувствуя, как за спиной два преданных взгляда провожают его с беспокойством и надеждой, что их наставник наконец даст себе передохнуть. ***** 2 ноября 2026 года. Понедельник. Метаясь по кабинету директора Национального музея египетской цивилизации, доктора Али Хасана Фарука, Чон сжимал и разжимал кулаки, извергал потоки возмущённых слов, жестикулируя так резко, что воздух свистел у его висков. Подходя к массивному столу из тёмного дерева, заваленному папками, и снова отходя к высоким окнам, за которыми догорал каирский вечер, он казался запертой в клетке хищной птицей, бьющейся о невидимые прутья собственного бессилия и ярости. — Я не понимаю, директор, — с недобрым, шипящим недоумением, сквозь стиснутые зубы протянул Чон, останавливаясь напротив Фарука и упираясь ладонями в край стола, наклоняясь вперёд, — вы мне что, не верите? — зло, с вызовом обозначил он, и его пальцы, дрожащие от гнева, потянулись к шёлковому платку, небрежно повязанному на шее поверх рубашки. Резким движением он оттянул ткань, обнажая кожу, на которой проступали тёмно-багровые, сливающиеся пятна — отпечатки пальцев, образующие зловещий ореол вокруг горла. — А это что? Он меня чуть не убил, чуть не задушил, обещая закопать в пустыне! Вы не можете это просто так оставить. Он опасен. Опасен для общества, для коллег, для себя самого! Это я ещё своему… Доктор Фарук, не двигаясь в своём глубоком кожаном кресле, лишь тяжело, протяжно, с шумным, хрипловатым звуком, будто в его груди перекатывались камни, вздохнул, и этот один-единственный звук, полный усталого терпения и непререкаемого авторитета, грубо, как ножом, перерезал воздух, обрывая на полуслове угрозу-обещание, продолжение которой знали абсолютно все в стенах музея: рассказать своему аппе, послу, чьё влияние простиралось далеко за пределы дипломатического квартала. — Господин Чон, — размеренно, но с ощутимой, отлитой из стали властностью, не повышая голоса, выдал директор Фарук, и его тёмные проницательные глаза, словно видевшие насквозь не одно поколение таких вот выскочек, уставились на молодого археолога без осуждения, но и без малейшей уступки. Этот человек занимал свой пост настолько давно, что самого Чона в те времена даже в проекте не было, и вся его, Чона, ярость разбивалась об эту непоколебимую скалу опыта и власти. — Это не вопрос моей веры или неверия. Это вопрос фактов, доказательств, процедуры. Для того чтобы отстранить профессора Кима от работы, даже временно, мне нужно нечто куда более существенное, чем ваши слова, какими бы искренними они вам ни казались. Он сделал паузу, давая словам осесть, врезаться, и его пальцы, толстые и короткие, покрытые веснушками и старческими пятнами, медленно постукивали по полированной деревянной поверхности. — У вас нет свидетелей, — продолжил Фарук, перечисляя на воображаемых весах доказательства, — у вас нет записей — аудио, видео, ничего, что могло бы зафиксировать инцидент. При этом вы сами, не отрицая, утверждаете, что были на территории, выделенной под экспедицию профессора Кима, без его прямого позволения и ведома, чем уже сами нарушили базовый регламент полевых работ и профессиональную этику. И на основании этого… — он снова помедлил, и в уголках его глаз запряталась лёгкая, едва заметная, но оттого не менее колючая ирония, — вы предлагаете мне вынести этот вопрос на совет директоров? Собрать в срочном порядке всех членов совета, включая самого министра туризма и древностей, чтобы рассказать им, как профессор Ким, омега сорока лет, который, простите за прямоту, весит меньше вас килограмм на десять-пятнадцать, одной рукой, углом ладони, легко поднял вас, взрослого альфу, за шею, оторвал от пола, и вы почувствовали удушье… от собственного веса? — Да! — выкрикнул Чон, его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту, и он снова повернулся, метнув взгляд на Тэхёна, неподвижно сидящего в глубоком кресле напротив стола директора. Тэхён сидел, откинувшись на спинку, устало, почти апатично подпирая висок согнутыми пальцами левой руки, поставив локоть на мягкий подлокотник, и его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, будто он присутствовал здесь лишь физически, а мыслями был далеко, в пыльной гробнице или в золотых видениях прошлого. — Именно так всё и было, слово в слово! Не обманывайтесь его внешностью и тем, что он омега! Он явно намного сильнее, опаснее, чем вы все думаете! Или что, — его голос стал ядовитым, с придыханием, — вы решили его покрывать? Закрывать глаза на угрозу? А вы хоть представляете, что будет, когда станет известно, что… — Что станет известно? — резко, с внезапной стальной хлесткостью в голосе перебил его Фарук, и его спокойствие на миг дрогнуло, обнажив острый, холодный край. — Что я, старый дурак, пытаюсь мягко спустить на тормоза ситуацию с вашим личным сумасшествием? — Моим? — обескураженно и оскорблённо, широко раскрыв глаза, выдохнул Чон, отшатнувшись, будто его ударили. — Вашим, доцент Чон, — хлёстко, безжалостно, отчеканивая каждое слово, обозначил Фарук, и его лицо, обычно добродушное и морщинистое, стало строгим и неумолимым. — Я не вчера родился и не слеп. Я прекрасно понимаю, какие ветра дуют в паруса вашего корабля. Вы сейчас, движимые личными амбициями и, простите, банальной завистью, пытаетесь очернить, оклеветать профессора Кима с единственной целью — чтобы его отстранили и ваша экспедиция получила наконец статус основной, присвоив себе, как добычу, все те открытия, которые уже сделал и продолжает делать мистер Ким, — выдал директор, жёстко, без обиняков уточняя, когда Чон, потрясённо открыв рот, лишь беспомощно выдохнул, не находя слов. — И не смотрите на меня таким взглядом, будто я сказал что-то невероятное. Я не боюсь ни вашей влиятельной семьи, ни вашего абоджи, каким бы высоким его пост ни был. Мне уже столько лет, что мне, честно говоря, уже нечего терять, и я могу при большом желании публично, на пресс-конференции заявить о том, что вы и ваш уважаемый родитель творите, прикрываясь служебным положением. Вот только за этой привычкой к безнаказанности, молодой человек, вы, кажется, совсем забыли, где проходит грань разумного. Выйти с таким… фантастическим заявлением на совет — это поставить под сомнение не профессора Кима, а именно вашу собственную адекватность, потому что ни один здравомыслящий альфа в том зале, а уж тем более министр, не поверит в сказку о том, что мистер Ким, — сказал он, указывая раскрытой ладонью в сторону молчаливого Тэхёна, — смог с вами, молодым, крепким альфой, такое провернуть. А так как вы, хотите того или нет, всё ещё числитесь археологом моего музея, то я не хочу грандиозного скандала на почве того, что часть сенсационных открытий сделал археолог, у которого якобы «проблемы с головой». Вы разрушите в таком случае не только свою, и без того шаткую в профессиональных кругах репутацию, но и поставите под сомнение ценность всех ваших прошлых находок, всех отчётов, всех артефактов, которые сейчас хранятся здесь, в этих стенах! — Голос Фарука набирал силу, становясь гневным, обвинительным, но не крикливым, а тяжёлым, как удар молота по наковальне. — И вот этого, господин Чон, я вам сделать просто не позволю. Я не буду вмешиваться в ваши личные, мелочные разборки с профессором Кимом, но я не дам своего одобрения, ни формального, ни неформального, на такую вопиющую глупость, которая не только не позволит вам добиться желаемого, но и ударит слишком сильно, слишком болезненно по всему археологическому миру, по репутации музея, по доверию к нам! — Вы даже не представляете, как ошибаетесь, — напряжённым, дрожащим от сдерживаемых эмоций — ярости, унижения, страха — голосом выдал Чон, и его взгляд, резкий, полный ненависти, впился в неподвижное лицо директора. — Я не вру. Каждое слово — правда. — Даже если так, — твёрдо, не колеблясь ни секунды, заявил директор Фарук, откидываясь в кресле и складывая руки на животе, — даже если это чистейшая правда, что маловероятно, но допустимо, ситуация от этого не меняется. Если вам не поверил я, то совет тем более не поверит. О последствиях для музея и науки я вам уже рассказал. А теперь сами додумайте, подумайте хорошенько, — его голос стал тише, но оттого только опаснее, — как на репутации господина Чона-старшего, уважаемого дипломата, отразится новость о том, что его единственного, обожаемого сына отстранили от серьёзной работы в виду нестабильного, буйного психологического состояния и склонности к фантазиям. Чон замер. Его дыхание, ранее частое и прерывистое, на миг остановилось. Он пристально, не отрываясь, смотрел на директора, его взгляд метался по морщинистому, непроницаемому лицу, выискивая слабину, намёк на сомнение, готовность к торгу. Но не находил ничего, кроме твёрдой, гранитной решимости и усталой, но несгибаемой воли. Видя, что Фарук не собирается отступать ни на йоту, не собирается менять свою позицию под давлением, Чон медленно, с театральным, показным достоинством расправил плечи, поднял подбородок и, не проронив больше ни слова, резко, отрывисто развернулся на каблуках и вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная перегородка в книжном шкафу задребезжала. В наступившей тишине, густой и напряжённой, как смола, послышалось лишь тяжёлое дыхание Фарука и лёгкий скрип его кресла. — Он расскажет своему абоджи, — понуро, с глубокой, усталой обречённостью выдал Тэхён, не меняя позы, только его взгляд опустился на собственные колени, и он вздохнул, звук выдоха был тихим, но отчётливым в тишине кабинета. — Не расскажет, — напряжённо, но с уверенностью человека, знающего людей, выдал директор Фарук, проводя ладонью по лицу, будто стирая с него маску официальной строгости. — Он избалованный, изворотливый мальчишка, наделённый всеми мыслимыми и немыслимыми комплексами, но отнюдь не дурак. И он прекрасно осознаёт, что его абоджи, при всей своей слепой любви, тоже не поверит в эту… глупость. Не захочет верить. Именно поэтому он пришёл ко мне сам, без родительской подсказки. Надеялся, что получится уговорить, надавить, постращать одним лишь намёком на имя аппы, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая усмешка. — Поверь мне, Тэхён, все свои настоящие проблемы, которые он мог решить через абоджи, он всегда решал именно так — через него. Он никогда не лез в серьёзные разборки сам, первым. Это его стиль — прятаться за широкой спиной. Так что не беспокойся насчёт эскалации этой… ситуации. Занимайся своими исследованиями, своей гробницей, своим фараоном. Но будь с Чоном осторожнее, — добавил Фарук, и его взгляд стал серьёзным, предупреждающим. — Всё же с моральными качествами и понятием о границах у нашего молодого доцента, как я понимаю, всё очень и очень плохо. Обиженное эго — опасная штука. — Спасибо, директор, — искренне, с чувством глубокого облегчения, смешанного с остатками напряжения, поблагодарил Тэхён, наконец отрывая взгляд от своих коленей и встречаясь глазами с Фаруком. — Я буду осторожен. Постараюсь. — Как идёт расшифровка? — сразу же, без паузы, перескочил Фарук на более интересующую, животрепещущую тему, и его лицо преобразилось — усталость сменилась живым, жадным профессиональным интересом, глаза загорелись знакомым Тэхёну внутренним огнём учёного, который чует великое открытие. — Ким, конечно, держит меня в курсе общих моментов, докладывает, но мне нужно услышать всё от тебя, из первых уст. Всё подтверждается? — Да, директор, — кивнул Тэхён, чувствуя, как привычная тема работы вытягивает его из трясины переживаний о Чоне, возвращая в более понятное, хоть и не менее сложное русло. — Текст Тэкхара… Он писал, явно понимая, что происходит, что его и его фараона пытаются стереть из истории. Поэтому он писал очень чётко, информативно, без царской пафосной воды, без лишних восхвалений. Его рассказ, его хроника — они куда более реалистичны, детальны, чем данные о правлении Нефериркара, которые у нас есть. Они просто не сходятся, эти картины. — Там указано, кто это сделал? — понизив голос, хотя в кабинете кроме них никого не было, поинтересовался Фарук, наклонившись вперёд через стол, его пальцы сцепились в замок. — Имена заговорщиков? Имя брата? — Пока что… нет, — медленно, с лёгкой досадой ответил Тэхён, мысленно пробегаясь по переведённым фрагментам. — Тэкхар, судя по всему, выстроил свой рассказ очень методично. Сначала — кто такой Нефергук, его происхождение, его законные права. Потом — его достижения, реформы, стройки, военные походы, один за другим. Ему было явно важнее сначала восстановить, увековечить имя и славу своего фараона, вписать его в историю, а уже потом, возможно, указать на тех, кто эту историю пытался уничтожить. Виновных, думаю, он назовёт в конце, если… если успел. — Любимого, — вдруг странно-неопределённым, задумчивым тоном, глядя куда-то мимо Тэхёна, озвучил Фарук. — Что? — не понял Тэхён, моргнув. — Любимого фараона, — уточнил-повторил Фарук, и его взгляд вернулся к Тэхёну, полный какого-то почти мистического потрясения. — Судя по тому, как и что он пишет, как он берег его сердце… Это же надо, — потрясённым, сдавленным тоном хмыкнул он, покачивая головой. — За столько лет работы с наследием предков я много чего видел. Преданность, обожествление, страх перед правителем. Но такое… Такую личную, такую сокровенную, такую… человеческую боль и преданность в послании, написанном на пороге смерти… Впервые. Впервые сталкиваюсь с подобным. Это не просто писец о своём господине. Это… Он не договорил, лишь развёл руками, словно не находя слов, достаточно точных. — Но у нас, — сдавленно, с внутренним укором произнёс Тэхён, мысленно комментируя, что свои сны он не может предъявить в качестве научных аргументов, — нет прямых вещественных доказательств именно этой… стороны их отношений. Только контекст, только намёки. — Поэтому я и надеюсь, что сам Тэкхар чуть позже, в следующих фрагментах, об этом прямо напишет, — с горячим, нетерпеливым предвкушением выдал Фарук, смотря на Тэхёна с таким нажимом, будто тот мог волшебным образом обеспечить появление этих строк на стене. — Когда примерно ты закончишь полный перевод? Мне нужно понимать, когда начинать готовить официальный анонс, созывать пресс-конференцию, оповещать крупные журналы. — Но к чему такая спешка, директор? — недоумённо, с искренним вопросом, который мучил его ещё с прошлого разговора с Намджуном, спросил Тэхён, наклоняясь вперёд. — Мы же всегда придерживались правила — полный цикл исследований, публикация статьи в рецензируемом журнале, и только потом — публичные заявления. Чтобы не сглазить, чтобы всё было выверено, перепроверено. Директор Фарук медленно, многозначительно указал раскрытой ладонью на то место перед столом, где до этого метался, жестикулировал и кипел от злости доцент Чон. На пустое теперь пространство, где ещё витал, казалось, запах его дорогого парфюма и разгорячённого гнева. — Тебе правда нужны уточнения, Тэхён? — с лёгкой, но горькой нотой насмешки в голосе выдал он. — Хочешь дождаться, пока этот молодой и очень амбициозный человек найдёт-таки способ, лазейку или просто нужного подкупленного чиновника, чтобы присвоить твоё открытие себе? Чтобы объявить о нём первым, стряхнув пыль со своего имени? — Он сделал паузу, давая вопросам вонзиться. — Из его сегодняшней истерики я понял одно: он пока не знает истинного, колоссального масштаба того, что ты нашёл. Для него это пока «какой-то лекарь и писарь». Но представь себе его напор, его натиск, количество звонков и давление, когда до него эти сведения — о забытом фараоне, переписанной истории — дойдут по своим, тёмным каналам. Мы всё равно не сможем скрывать это вечно, стену не спрячешь. Поэтому я настаиваю и буду настаивать: как только ты переведёшь основной корпус текста, подтверждающий твою гипотезу, мы сразу объявляем об этом миру. И объявлять, зачитывать этот перевод, стоять перед камерами будешь именно ты, Тэхён. Ты это заслужил. И мы не дадим это украсть. — Хорошо, — сдавленно, после недолгого молчания, согласился Тэхён, кивая, и в его груди, поверх усталости и тревоги, теплилась слабая искра признательности и понимания. Он даже не подумал о таких, сугубо практических и политических, причинах решения директора. — Я понял. Спасибо, директор. Постараюсь ускориться. — Не торопись до головокружения, — мягче сказал Фарук, поднимаясь из-за стола с лёгким стоном, разминая поясницу. — Но и не затягивай. У времени, как выясняется, бывают очень неприятные сюрпризы. Ещё недолго поговорив с директором на общие, отвлечённые темы — о текущих буднях музея, о новых, менее сенсационных, но любопытных открытиях других экспедиций, о предстоящем визите какой-то европейской делегации, Тэхён, чувствуя, как свинцовая усталость начинает снова наползать на плечи, но теперь уже смешанная с облегчением, попрощался и вышел из кабинета. Он направился в сторону крыла, где располагалась его лаборатория, потому что, узнав утром по телефону, что он, Тэхён, приедет в Каир по вызову директора, Намджун настойчиво, с какой-то загадочной нотой в голосе, попросил его обязательно зайти к ним, как только он освободится. И теперь, идя по длинному, ярко освещённому коридору, Тэхён чувствовал, как к остаточному нервному напряжению от разговора с Чоном и Фаруком добавляется новое, щемящее предчувствие. Что ещё могло случиться? Что ещё нашли? ***** Заходя в свою небольшую каирскую квартиру, ощущая, как за спиной с тихим щелчком захлопывается тяжёлая дверь, отсекая шум улицы и давящее дыхание ночного мегаполиса, Тэхён на мгновение замер в прихожей, прислонившись спиной к прохладной поверхности, и закрыл глаза, позволяя знакомой, скудной тишине пустого жилья обволакивать его, как тонкий саван. Ехать обратно в пустыню, в лагерь, ночью, по тёмным, плохо освещённым дорогам, где каждый поворот мог таить в себе яму или стаю бродячих собак, было бы чистым, беспросветным безрассудством, и даже его одержимость отступала перед лицом простой, животной усталости и инстинкта самосохранения. Поставив на кухонную тумбу из светлого, потёртого временем дерева бумажный пакет с едой, купленной по дороге у знакомого продавца, — тёплые лепёшки, хумус, овощи и пару пластиковых бутылок с водой, — потому что чего-либо съедобного в его квартире, покинутой несколько недель назад, не было и в помине, он устало, почти обмякши, опустился на стул около маленького, застланного ситцевой скатертью кухонного стола. Он сидел, не двигаясь, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня — нервное напряжение в кабинете Фарука, ядовитый взгляд Чона, навязчивые образы из лаборатории — давит на плечи, на виски, на веки, а после медленно, почти механически, потянулся к тонкой картонной папке, которую принёс с собой из музея, и вытащил оттуда ещё одну, свежую распечатку: с нее, в холодной чёткости цифрового изображения, на него смотрел Тэкхар. Когда он пришёл в лабораторию после разговора с директором, Хосок и Сокджин, завидя его, буквально взорвались взволнованной, перебивающей друг друга суетой, забегали вокруг главного монитора, включая программы, нажимая клавиши, попутно наперебой, с горящими глазами рассказывая, что теперь они, наконец, понимают и Нефергука, и мотивы, и всю эту древнюю, запретную драму. «Понятно же, смотри, просто посмотри, кто бы устоял!» — восторженно твердил Хосок, в то время как Сокджин, хихикая, добавлял что-то про «вкусы фараонов» и «стандарты красоты, которые не меняются тысячелетиями». Тэкхар на изображении был запечатлён именно в том образе, в котором встретил смерть: с длинными, иссиня-чёрными, блестящими волосами, заплетёнными в косы, спадающими на спину и грудь, с высоким, открытым лбом, истинно царственным. Лицо, скульптурное и утончённое, с высокими скулами, прямым носом и полными, изящно очерченными губами, было усыпано виртуальными, но оттого не менее реалистичными украшениями — золотыми подвесками, серьгами, ожерельем из лазурита и сердолика. Но больше всего, словно венец этой красоты, приковывали внимание глаза — гравюрные, миндалевидные, густо, мастерски подведённые чёрной сурьмой, следы которой они, как с гордостью объясняли, обнаружили при микроскопическом анализе сохранившихся тканей. Хосок и Сокджин, стоя рядом, восхищённо, почти благоговейно обсуждали невероятную, почти божественную красоту Тэкхара, с жаром фантазируя, споря, кто из них, Нефергук или его писарь, были бы популярнее, соблазнительнее, если бы они превратили их в виртуальных инфлюенсеров, в ИИ-блогеров, вещающих из глубины веков. Их голоса звенели азартом, смехом, полные безобидного, почти детского увлечения игрой. А Тэхён, молча, не двигаясь, видел в этом изображении не древнего альфу, не историческую фигуру. Он видел себя. Да, более идеализированную, выточенную компьютером версию, без его характерной, чуть асимметричной улыбки, без морщин у глаз, без следов усталости и вечного напряжения между бровями. Но основу — форму лица, разрез глаз, линию губ — он узнавал с леденящей, сковывающей душу точностью. Это было похоже на разглядывание своей же собственной, но утерянной и вдруг найденной фотографии из другого времени, из другой жизни, где он был… иным. Радуясь про себя, с нервным, коротким облегчением, тому, что никто из его сотрудников, даже близкие Намджун, Хосок и Сокджин, никогда не видели его с натуральным, чёрным цветом волос — он красил их в светлые оттенки с самого университета, — и поэтому даже мысленно не попытались провести параллель, соотнести компьютерный образ давно умершего Тэкхара с живым, стоящим рядом профессором Кимом, Тэхён в то же время чувствовал, как почва под ногами, и без того рыхлая, окончательно превращается в зыбучий песок. Он сидел за своим кухонным столом, вертел в пальцах распечатку и думал снова, загоняя себя в тупик: если он, Ким Тэхён, не сошёл с ума — а все попытки доказать себе обратное разбивались о физическую реальность татуировки на руке, о точность совпадений в снах, об эту чёртову распечатку, — то что же тогда, во имя всего святого, с ним происходит? Что это за игра, в которую его втянули, даже не спросив? Особенно взволнованными, острыми, почти паническими эти мысли стали после прошлой ночи, когда Нефергук, этот ночной призрак, этот хозяин его снов, не позвал его, не увлёк в лабиринты видений. Эта ночь была простой, обычной, почти пугающе нормальной, и проснулся он отдохнувшим, но с таким чувством пустоты и потери, будто у него украли что-то жизненно важное. Эта непривычная тишина внутри, отсутствие того низкого, манящего голоса, оказалась страшнее самых ярких кошмаров. Поужинав, почти не чувствуя вкуса пищи, просто чтобы наполнить желудок, приняв долгий, почти обжигающе горячий душ, пытаясь смыть с кожи не только пыль и пот, но и это ощущение чуждости, Тэхён устроился на старом продавленном диване в гостиной, уткнувшись в телефон. Но, посидев в бесцельном пролистывании новостей и соцсетей буквально полчаса, больше промаявшись, не зная, куда «сходить» в цифровом пространстве, чтобы занять разум, отвлечь его от круговерти одних и тех же вопросов, он с раздражением закрыл все приложения и выключил экран. Тишина квартиры снова навалилась на него, густая и звонкая. Решив, что лучше уж попытаться поспать и встать пораньше, чтобы с первыми лучами уже быть в пути, вернуться на раскопки, к своей стене, к своему проклятию-спасению, он направился в спальню. Переодевшись в мягкие старые пижамные штаны и футболку, он лёг на широкую холодную постель, стараясь удобнее устроиться на знакомом матрасе, фоново, с горькой иронией отмечая про себя, как же прекрасно, удобно и как, привыкая, люди перестают ценить такие простые, такие божественные удобства цивилизации — стабильную крышу над головой, горячую воду, мягкую постель. «Хотя, — промелькнула у него в голове ленивая, почти шутливая мысль прямо перед тем, как сознание начало погружаться в тёплые, тёмные воды сна, — в постели фараона тоже было чертовски мягко». И будто эта мысль стала ключом, отпирающим потайную дверь, мир вокруг провалился, изменился, перевернулся. — Я рад, что тебе здесь нравится, — раздался знакомый низкий бархатный голос Нефергука прямо у него за спиной, около самого уха, и тёплое дыхание коснулось кожи, вызвав мурашки. Развернувшись, уже краем глаза замечая, что он, Тэхён, вновь находится не в своей каирской спальне, а в тех самых, бесконечно просторных, наполненных полумраком и мерцанием масляных ламп покоях фараона, Тэхён невольно, против своей воли, улыбнулся, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под грудью, вспыхивает слабая, но яркая искра облегчения и… радости. Его наваждение, его ночной гость, их связь — она не пропала. Она лишь взяла паузу на одну ночь, выдохнула. И теперь возвращалась. Уже привыкнув за эти беспокойные дни к тому, что их ночи-сны всегда, неизменно были наполнены плотской, животной страстью и нежной, всё сметающей на своём пути пылкостью, Тэхён, почти не думая, подался вперёд, навстречу источнику тепла и этого голоса. Он обвил шею Нефергука руками, чувствуя под пальцами твёрдые, рельефные мышцы и гладкую, горячую кожу, и прильнул губами к его губам, сначала неуверенно, даже робко, вопросительно, а после, сдавшись, подхватывая жадность, с которой альфа в ответ целовал его — глубоко, властно, без остатка, забирая дыхание, заполняя собой всё пространство. Чувствуя уже ставшее привычным кружение мира вокруг, смещение точек опоры, Тэхён даже не удивился, не испугался, когда в следующий миг оказался полностью обнажённым, лежащим спиной на невероятно мягких, пропитанных ароматами сандала и кожи перинах, с раздвинутыми, согнутыми в коленях ногами, между которых, тоже обнажённый, сидел Нефергук, его тёмные, горящие глаза не отрывались от Тэхёна. Альфа наклонился, и его губы, горячие и влажные, принялись исследовать, покорять тело под ним — скользили по шее, прикусывали ключицу, ласкали сосок, заставляя Тэхёна выгибаться, издавать короткие, сдавленные стоны. Его руки, большие и сильные, гладили, сжимали бёдра, живот, грудь, будто заново узнавая, отмечая каждую деталь. Прогибаясь дугой, почти вставая на лопатки, когда Нефергук, не отрывая от него взгляда, медленно, но неумолимо вошёл в него на всю свою внушительную длину, Тэхён обхватил альфу ногами выше поясницы, сомкнув лодыжки, и положил ладони ему на бока, чувствуя под пальцами игру мощных мышц. И сразу же, почти без передышки, ощутил внутри себя стремительное, глубокое скольжение, набирающее скорость и резкость с каждым толчком, заполняющее его, растягивающее, заставляющее терять связь с реальностью, какой бы призрачной она ни была здесь. И несмотря на то, что Тэхён уже начал привыкать, приспосабливаться к тому, как ощущаются эти эротические, сюрреалистичные сны, к тому, как по-другому, не так, как в его омежьей реальности, он чувствовал проникновение, касания, как спонтанно, нелинейно происходило их с Нефергуком слияние, накладываясь друг на друга разными воспоминаниями, в этот раз всё было иным. Теряя всякую связность мыслей, превращаясь в чистый, нефильтрованный водоворот чувств и эмоций, Тэхён извивался под сильным телом и крепкими, держащими его на месте руками, толкаясь бёдрами навстречу, принимая в себя и насаживаясь глубже, пуская по просторному, казалось, бесконечному залу свои срывающиеся стоны, вскрики, сдавленное рычание и ласковое обращение — «Ах-и», — которое вырывалось из его губ хрипло, страстно, как молитва и проклятие одновременно. Он впивался коротко остриженными ногтями в загорелую, гладкую кожу Нефергука, оставляя на ней красные, прерывистые дорожки, целовал его жадно, бесконечно, кусал за губу, за подбородок, молил, требовал, шептал прямо в ухо, на древнем языке, который вдруг стал родным, о том, как ему хорошо, как сладко, как терпко и дурманяще вкусно, вдыхая полной грудью концентрированный аромат с запаховой железы альфы — смесь дикого шафрана и чёрного перца. Он касался губами и языком того места под шеей, где аромат бил ключом, ощущая его пульсацию, и это было как глоток крепчайшего вина, ударяющего в голову, опьяняющего, лишающего остатков контроля. Хватая ртом воздух короткими, рваными, бесполезными глотками, сбиваясь с ритма собственного дыхания и гортанно, на пределе выпуская из себя протяжный, острый, почти животный стон, когда его петля судорожно, в спазме наслаждения сжала толстый валик узла альфы, Тэхён почувствовал, как его сознание начало уплывать, кружиться, темнеть по краям. Комната, её очертания, фрески на стенах, мерцание света — всё это начало расплываться, терять чёткость, таять, как мираж в пустыне. Единственное, что вообще существовало для него в этой вселенной в тот миг, была их сцепка, жаркая, влажная, неразрывная, волны ослепительного, разрывающего на атомы наслаждения, клубящиеся внизу живота и растекающиеся по всему телу, и их губы, снова и снова сливающиеся в долгом, голодном, бездонном поцелуе, в котором растворялись границы, имена, эпохи. Когда сцепка, этот вихрь плоти и чувств, наконец закончилась, и тёмное, пустое, звёздное пространство вокруг них вновь медленно, словно проявляясь на фотобумаге, превратилось в знакомую уютную спальню фараона, а Нефергук, тяжело дыша, скатился с него, падая обнажённым, расслабленным рядом, Тэхён, лежа на спине и глядя в тёмный, узорчатый балдахин над ложем, довольно, счастливо, с лёгкой, счастливой истомой посмеялся, сводя дрожащие ноги, прижимая колени друг к другу, чувствуя по всему телу сладостные, пульсирующие волны остаточного наслаждения и выдавая хрипло, но безмятежно: — Это, похоже, наша первая сцепка. Но стоило только этим словам, тёплым и ленивым, сорваться с его губ, как он испуганно, резко замер, словно его облили ледяной водой. Его взгляд, только что блаженно расфокусированный, устремился на потолок, который вдруг оказался не сплошным, а с какими-то странными, неровными пробоинами, сквозь которые проглядывало глубокое, усыпанное бриллиантами звёзд небо. Потому что он осознал не только правду о сцепке, о том, что в памяти-воспоминании Тэкхара такого с альфой, конечно, не было. Он осознал нечто гораздо более важное и пугающее: в этот раз он не думал эти мысли про себя, не наблюдал со стороны. Он говорил. Вслух. И ему, Тэхёну, на эти слова отвечали. Он был не пассивным зрителем, а активным участником. Более того — он был собой. Со своими мыслями, со своей речью, со своей… омежьей физиологией, которая только что пережила сцепку с альфой. Резко, с усилием приподнявшись на локтях, Тэхён сел на постели, его сердце заколотилось где-то в горле. Он покрутил головой, ища взглядом что-то, что могло бы отразить его образ, подтвердить или опровергнуть страшную догадку. И, повинуясь его желанию, сильному и ясному, в воздухе перед ним, без всякой поддержки, возникло, материализовалось огромное зеркало в массивной, тяжёлой золотой раме. Оно левитировало, слегка покачиваясь. И в нём отражался он сам. Не Тэкхар с его водопадом чёрных кос, с подведёнными сурьмой глазами, в золотых украшениях. В зеркале был он — светловолосый, с короткой, небрежно взъерошенной стрижкой, с лишённой макияжа кожей, с широко раскрытыми от шока глазами омега Ким Тэхён, с лицом, на котором застыла смесь наслаждения, усталости и неподдельного, леденящего ужаса. Медленно, будто скованный, он обернулся, чтобы посмотреть на Нефергука. Тот лежал рядом на боку, подпирая голову рукой, и смотрел на него, Тэхёна, спокойно, внимательно, с той самой мягкой, едва уловимой ухмылкой в уголках губ, которая теперь казалась не просто игривой, а знающей, всевидящей. — Что это? — напряжённо, срывающимся голосом выдал Тэхён, указывая пальцем на висящее в воздухе зеркало и на своё отражение в нём. — Что… Что происходит? Почему я… Я вижу себя? Я же всегда был… Им. Тэкхаром. В этих снах. Нефергук не спеша приподнял бровь, его чёрные, бездонные глаза, казалось, светились изнутри тихим, тёплым огнём. — А какая разница, альфа ты или омега? — тихо, почти небрежно произнёс он, и его голос был ласковым, как поглаживание. — Просто тогда я показывал тебе воспоминания, а сейчас… Договорить он не успел. Зеркало перед Тэхёном вдруг задрожало, заколебалось, его поверхность покрылась паутиной мелких, быстро расходящихся трещин, и оно издало пронзительный, скрежещущий, совершенно мерзкий звук — звук лопающегося, бьющегося стекла, грозя разлететься на тысячи острых, блестящих осколков. И где-то краем сознания, уже проваливаясь обратно в небытие, Тэхён узнал в этом чудовищном визге звук своего будильника, дребезжащего на тумбочке в каирской квартире, безжалостно разрывающего ткань сна и возвращающего его в одинокую, прохладную, наполненную утренним полумраком реальность.