Нефергук

17 ноября 2026 года. Вторник. Застыв за массивной служебной дверью, ведущей в переполненную лекционную аудиторию Национального музея египетской цивилизации, Тэхён ощущал, как холодная, липкая волна тошноты подкатывает к самому горлу, сжимая его в тугой, болезненный узел. Воздух в узком подсобном помещении, пропахший пылью, старым деревом и затхлостью долго лежавших картонных коробок, казался густым и непроглядным, будто ватой забивающим лёгкие. Он с силой сжал кулаки, чувствуя, как коротко остриженные ногти впиваются во влажные от нервного пота ладони, оставляя на коже красноватые, чёткие полумесяцы. За этой дверью, за её деревянной преградой, глухо нарастал похожий на рой разъярённых ос гул голосов — журналистов, учёных, чиновников, снующих фотографов. И все они ждали его. Ждали того самого заявления, которое должно было перевернуть всё с ног на голову. В сотый, а может, в тысячный раз прокручивая в воспалённом сознании отточенные, выверенные до последней запятой фразы подготовленной речи, он ловил себя на мысли, что слова эти казались ему вдруг чужими, картонными, лишёнными той яростной, живой силы, что клокотала сейчас где-то глубоко в груди, сплетаясь в единый клубок с другим, древним и властным присутствием. «Всё хорошо», — прозвучало у него внутри низким, бархатным, пронизанным невозмутимой уверенностью голосом, что лишь сильнее оттенил его собственную, рвущуюся наружу панику. «Ты справишься», — добавил Нефергук, и в этом не было сомнения, лишь констатация факта, от которой Тэхёну захотелось либо закричать, либо расхохотаться истерически. — А если нет? — выдавил он сквозь стиснутые зубы, едва разжимая челюсть, чтобы звук вышел наружу тихим, прерывистым шёпотом, который в пустом помещении всё равно прозвучал оглушительно громко. — Если что-то пойдёт не так? Если я запнусь, перепутаю слайды, начну заикаться? Если они просто не поверят? «Если что-то пойдёт не так, то я возьму управление телом на себя», — отозвался Нефергук, и в его мысленном тоне сквозило то самое спокойствие огромной, древней силы, которая уже видела крах империй и могла позволить себе не суетиться. — Прекрасно, — резко, с шипящим выдохом выдал Тэхён, проводя дрожащей ладонью по лицу, чувствуя под пальцами влажную, холодную кожу. — Давай, прямо сейчас забирай. Говорить с ними будешь ты, раз уж ты такой уверенный. Я просто постою тут, в сторонке, в своей же голове, посмотрю на это всё как зритель. «Ка-и», — мягко, почти укоризненно обратился к нему Нефергук, и это древнее, интимное «моя душа» пронзило Тэхёна острой, сладковатой болью где-то под рёбрами. «Мы, конечно, одно целое, но было бы лучше, надёжнее, чтобы именно ты, именно твоя душа, твой голос озвучили всё это миру. Тем более это твоё открытие», — настаивал он, и в его словах звучала не только логика, но и какая-то тёплая, почти нежная гордость. «Насладись этим мигом. Это твой триумф». — Насладись, — хрипло, с горькой усмешкой, больше похожей на оскал, повторил Тэхён, снова начиная метаться по тесному пространству. — Я сейчас рискую всем, что у меня есть в жизни. Ты ждал меня больше четырёх тысяч лет, а я тебя искал, не зная даже, кого ищу, — говорил он, и голос его срывался, становясь то громче, то переходя обратно в шёпот. — Думаешь, я морально готов поставить на кон это наше с тобой «вместе» и «мы»? На один-единственный шанс? Я не готов, Ах-и. Я просто не готов. «Ка-и, не думай об этом, — настойчиво, как бы пытаясь обвить его сознание тёплым, прочным коконом, продолжал тот. — Думай о том, что будет потом. Мы будем вместе. Мы сможем наконец… быть. По-настоящему. У нас всё получится», — пообещал он, и в этом обещании было столько безрассудной, почти детской веры, что Тэхёну на миг перехватило дыхание. — А если нет? — снова, как заведённый, выдавил он, уже ненавидя эту свою слабость, эту трусливую, животную дрожь в коленях. И, не дав внутреннему голосу ответить, продолжил, выпаливая слова скороговоркой: — Если ничего не выйдет, если этот твой безумный план провалится… То я покончу с собой прямо там, на месте. Он знал, что Нефергук чувствует эту мрачную, отчаянную решимость, эту чёрную дыру на краю его сознания. «Тогда нам тем более не о чем переживать», — после короткой, тяжёлой паузы отозвался Нефергук, и в его мысленном голосе прозвучала нерадостная, циничная усмешка. — Что? — оторопело остановился Тэхён, прекратив свою бессмысленную ходьбу по кругу, уставившись в потрескавшуюся штукатурку стены. «У нас либо получится, и мы получим всё, о чём мечтали, — проговорил Нефергук медленно, чётко, как если бы объяснял сложную тактическую схему, — либо наши пути в этом мире закончатся, и мы не будем страдать». Эта леденящая, бесчеловечно рациональная логика, этот холодный просчёт, лишённый всякой сентиментальности, подействовал на Тэхёна парадоксальным образом: вместо нового витка паники его накрыла странная, почти медитативная пустота. Да. Либо всё, либо ничего. Либо они вместе вырвутся из этой ловушки, либо просто… перестанут существовать. Нефергук рассеется в энергии мира, а он, Тэхён, после того ритуала и того, что за ним последует, навсегда выпадет из колеса перерождений. Не будет ни страданий, ни тоски, ни этой изматывающей борьбы за каждую частичку собственного «я». Лишь тишина. И в этой тишине внезапно нашлось пространство для спокойствия. — Хорошо, — тихо, но уже без тремора в голосе выдохнул он, проводя ладонью по лицу ещё раз, на этот раз как бы стирая с него маску страха. В этот момент дверь со стороны аудитории, скрипнув на несмазанных петлях, приоткрылась, и в щели показалась знакомая, чуть сгорбленная фигура в строгом, но безупречно отутюженном костюме. Директор Фарук, пропуская за собой гул толпы, осторожно вошёл внутрь, и его мудрые, проницательные глаза сразу же нашли Тэхёна, просканировав его с головы до ног за долю секунды. — Ну что? — спросил Фарук, прикрывая за собой дверь и заглушая праздничный гам. Его голос, обычно ровный и начальственно-спокойный, сейчас звучал приглушённо, по-родительски заботливо. Он сделал несколько шагов вперёд и положил тёплую, суховатую ладонь Тэхёну на плечо, слегка сжав его в ободряющем жесте. — Ты в порядке? Вид у тебя… будто на казнь собрался, а не на величайшее открытие в своей карьере. — Да, директор, всё в порядке, — кивнул Тэхён и, к собственному удивлению, обнаружил, что голос его звучит почти ровно, лишь с лёгкой, благородной хрипотцой волнения. — Просто последние сомнения изгнал. Всё хорошо. И это была правда. В тот самый момент, когда слова слетели с его губ, по всему телу разлилось внезапное, обволакивающее тепло — такое же плотное и успокаивающее, как если бы его обняли крепкие, уверенные руки. Тёплая волна прошла от макушки до кончиков пальцев на ногах, смывая остатки дрожи, выпрямляя спину, заставляя плечи расправиться сами собой. — Прекрасно, — выдал Фарук, и его лицо, изборожденное морщинами, озарилось искренней, предвкушающей улыбкой. Он сам выпрямился, встряхнул плечами, будто сбрасывая груз лет, и глаза его заблестели по-молодому азартно. — Тогда через пару минут начнём. Я выступлю с приветственным словом, дам всем опоздавшим и тем, кто на онлайн-трансляции, окончательно настроиться, а потом представлю тебя. Ты здесь побудешь или сразу пойдёшь со мной в зал? Посидишь в первом ряду? — Здесь, — почти сразу ответил Тэхён, жестом указав на пыльный бетонный пол служебной комнаты. — Мне нужны эти последние минуты тишины, чтобы собраться. — Договорились, — без возражений принял Фарук его выбор, кивнув. — Твои мальчики там уже всё десять раз проверили, — добавил он, явно имея в виду Юнги и Чимина, которые последние два дня носились по музею как угорелые, отрабатывая каждый шаг мероприятия. — И презентация загружена, и микрофоны, и свет — всё прекрасно. Так что ты просто выйдешь и… свергнешь пару устоев. Обычный вторник. — Он снова похлопал Тэхёна по плечу, блеснув глазами, и, не прощаясь, уже повернулся к выходу, бросив на ходу: — Удачи, профессор Ким. Весь мир ждёт. Дверь закрылась, снова оставив его в полумраке и тишине, которую теперь нарушал лишь приглушённый, ровный гул ожидающей аудитории, доносившийся сквозь толщу стен, словно отдалённый шум океана. Сомкнув веки, Тэхён сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь уловить знакомый запах пыли и древнего камня, который всегда успокаивал его нервы, но здесь пахло только затхлостью и озоном от электроники. Он сосредоточился на дыхании, стараясь выровнять его, замедлить бешеный галоп сердца, отдававшегося глухими, тяжёлыми ударами в висках. Минуты тянулись, густые и тягучие, как мёд. Сквозь приглушённый шум он уловил знакомый, слегка дрожащий от возраста, но твёрдый голос Фарука, начавшего свою вступительную речь. Слова сливались в неразборчивый поток, белый шум, на фоне которого его собственные мысли наконец начали укладываться в стройные, чёткие ряды. Когда дверь снова отворилась, впуская щель яркого света и усилившуюся волну звука, на пороге уже стоял Мин Юнги, лицо которого было бледным от волнения, но глаза горели неподдельным, почти фанатичным восторгом. — Профессор, всё готово. Вас ждут, — произнёс Юнги, и голос его прозвучал чуть выше обычного. Кивнув, Тэхён сделал последний, решающий вдох, ощущая, как лёгкие наполняются не просто воздухом, а чем-то плотным, звёздным, сияющим изнутри. Он выпрямился, отведя плечи назад, почувствовав, как мышцы спины, долго бывшие в напряжении, наконец расслабляются в готовности к действию. И шагнул в свет. Резкий, ослепительный свет софитов ударил в глаза, заставив на миг внутренне замереть, но ноги уже несли его вперёд сами, твёрдым, размеренным шагом по проходу между рядами. Десятки, сотни пар глаз уставились на него, следя за каждым движением. Вспышки фотокамер замигали, как молнии в внезапно налетевшей буре, слепя периферийным зрением. Гул голосов на миг стих, сменившись напряжённым, почти звенящим ожиданием, а потом снова поднялся, уже иным, приглушённо-возбуждённым шёпотом. Он прошёл к возвышению, ощутив под ногами твёрдый деревянный пол подиума, обошёл трибуну и остановился, положив ладони на прохладную, отполированную деревянную поверхность. Подняв взгляд, он обвёл зал медленным, спокойным движением, встречаясь глазами то с одним, то с другим коллегой, видя в их взглядах любопытство, скепсис, нетерпение, восторг. И где-то глубоко внутри, в самой сердцевине этого нового, странного спокойствия, зажглась крошечная, яростная искра — не страха, а вызова. «Смотрите», — говорила эта искра. «Смотрите и запоминайте. Сегодня история сделает поворот». Он наклонился к микрофону, и его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал на удивление ровно, глубоко, наполненно, без тени былой дрожи. — Приветствую вас, уважаемые коллеги, представители прессы, все, кто сегодня с нами в этом зале и на экранах по всему миру, — сказал Тэхён, выдерживая короткую паузу, рассчитанную на то, чтобы зацепить внимание. — Меня зовут Ким Тэхён, я главный научный сотрудник Национального музея египетской цивилизации и руководитель экспедиции по раскопкам в Медуме. Мы работаем на новом, ранее не исследованном участке, где был обнаружен неизвестный некрополь. Взяв еще одну паузу, но чуть более длинную, он посмотрел на зал и увидел именно то, что ему было нужно: по рядам пробежал лёгкий, разочарованный шорох: «Очередная гробница, ну и что?». — Однако не сам факт обнаружения нового места захоронения является тем, ради чего вы здесь сегодня собраны, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Первая же, самая скромная на вид гробница этого некрополя принесла нам находку, которая… которая не просто дополняет историю, а заставляет переписать целый её раздел. Раздел, касающийся самых основ Пятой династии, её истоков и… её величайшей несправедливости. Шёпот в зале стал громче, любопытство сменилось настороженным интересом. Тэхён позволил себе лёгкую, почти ироничную улыбку, уголки его губ дрогнули. — Поэтому, если кто-то из моих уважаемых коллег в последние месяцы готовил статьи или монографии по раннему периоду Пятой династии, — сказал он, и в его тоне зазвучал мягкий, почти дружеский подтрунивающий оттенок, — то я бы посоветовал с публикацией повременить, а то есть риск, что ваши труды устареют ещё до того, как выйдут из типографии. В зале пронеслись тихие, разряжающие обстановку смешки, а некоторые даже негромко хлопнули в ладоши, понимая и поддерживая локальную шутку археологов, что даже в их сфере можно устареть. Тэхён выждал, давая звукам стихнуть, и его лицо снова стало серьёзным, почти суровым. — Археологи часто говорят красивые фразы: «Мы возвращаем миру забытые имена». Но это… не совсем так, — начал он, и голос его понизился, стал камерным, доверительным, заставляя всех в зале невольно притихнуть и податься вперёд. — Сначала ты должен принять это имя в себя. Поглотить его целиком, без остатка, как ночь поглощает уставшее солнце. Прожить его боль, его страх, его предательство, его любовь — как свою собственную. И только тогда, переварив эту тьму, пройдя через неё, ты получаешь не право… Нет. Ты получаешь обязанность. Священный долг — вернуть его обратно в мир. Вернуть свет. Он снова сделал паузу, видя, как в зале воцаряется абсолютная тишина. Даже фотографы перестали щёлкать затворами. — Меня однажды спросили, что я чувствую в такой момент. Что ощущает человек, держа в руках чужую тысячелетнюю судьбу. Тогда у меня не было ответа. Но сейчас он есть. Тэхён глубоко вдохнул, и воздух показался ему густым, напоённым звёздной пылью. Внутри, в самой глубине, что-то мощное и древнее разомкнулось, выплеснувшись наружу волной тёплой, золотистой силы. Его голос, когда он заговорил снова, приобрёл новые обертона, стал звучнее, объёмнее, будто говорили сейчас двое. — Я — Нут. Я принял в себя солнце, истинного сына бога Ра, чтобы сейчас, в этот миг, родить его заново. Дать ему новый мир, новое небо, новое тело. Назвать его. Он выдержал драматическую паузу, видя, как в зале замирает дыхание у десятков людей, и потом, отчеканивая каждое слово, с силой, способной дробить камни, произнёс: — Истинный сын бога Ра, второй фараон пятой династии, зверски убитый своим братом, который присвоил себе его заслуги и стер его имя. Четыре тысячи лет он ждал во тьме. Четыре тысячи лет мир не знал его имени. Сегодня всё меняется, — сказал он, выдерживая паузу, чтобы с силой и мощью в тоне обрушить новое знание на мир: — Его звали Нефергук. Запомни имя. Расскажи имя. В нём сила. И в тот же миг за его спиной, на гигантском экране, вспыхнуло изображение. Фотография стены гробницы, испещрённой иероглифами, а рядом — крупно, чётко — те самые священные знаки, складывающиеся в имя «Нефергук» и завет Тэкхара на вечную память, а ниже — перевод на арабский и английский. Зал буквально взорвался: вспышки камер превратились в сплошное белое мельтешение, кто-то вскрикнул, кто-то начал лихорадочно что-то записывать — гул недоумения, восхищения, шока прокатился волной. Не дожидаясь, пока толпа угомонится, Тэхён снова наклонился к микрофону, и его голос, теперь уже явственно звучащий на два тембра — его собственный и низкий, царственный баритон Нефергука, — прорезал хаос, произнося на древнем языке ту самую ключевую фразу со стены: — Сеха рен. Джед рен. Усер имэф. Звук, странный, завораживающий, вибрирующий в воздухе, заставил многих инстинктивно замолчать, вжимаясь в кресла. Будто сама древность донесла до них свой голос. Выждав, пока последняя вибрация не растворится в тишине, Тэхён взял в руку кликер, лежавший на трибуне, и сменил изображение на экране. — А теперь, — сказал он уже более привычным лекторским тоном, в котором, однако, всё ещё плясали отголоски только что прозвучавшей магии, — позвольте представить вам того, чьё имя вы только что услышали. Фараона Нефергука. Второго правителя Пятой династии. Истинного Сына Ра. И его трагическую, стёртую с лица истории судьбу… И он погрузился в рассказ. Рассказ, который был не сухим изложением фактов, а страстной, живой сагой. Он показывал слайды: жалкую, недостроенную гробницу в Медуме, предназначенную для совсем иного покойника; пронзительные фотографии двух мумий — одной, держащей в руке чужое сердце, и другой, разобранной на части, осквернённой; потрясающие по детализации реконструкции лиц — гордого, величественного альфы-фараона и юного, невероятно красивого альфы-писца; крупные планы стены, испещрённой спешными, местами небрежными, но яростными письменами. Каждое достижение Нефергука — реформы, строительство, военные походы — он описывал с невероятной гордостью и знанием деталей, ведь сам составлял те указы. А когда дошёл до истории любви, до того, как фараон, сын бога, нашёл своего Ка-и в молодом, отважном лекаре из семьи мятежника, его голос стал тише, теплее, окрасился личной, глубокой болью и нежностью. Он не скрывал их связи, говорил о ней как о данном, неоспоримом, прекрасном факте, и видел, как у многих омег в зале наворачиваются на глаза слёзы. — …И если вы посмотрите на последнюю часть текста, — заключил Тэхён, через кликер выводя на экран финальный слайд, — то увидите, что Тэкхар указал на отсутствие божественного осуждения любви между альфами и… — запнувшись, все еще до сих пор сомневаясь, он на выдохе закончил: — что они заключили союз в главном храме Ра, то есть Тэкхар был законным супругом фараона Нефергука. Он сделал паузу, позволив этой информации осесть, от которой в зале снова поднялся шёпот, на этот раз с оттенком скандального интереса. — К сожалению, точную дату этого события Тэкхар указать не успел, — продолжал Тэхён, специально делая акцент на данной трагичности, чтобы пресечь все вопросы к финалу рассказанной истории, прекрасно зная, что он сейчас публично на весь мир соврал. — Обратите внимание на тёмные, почти чёрные следы на камне здесь и здесь… — Он подсветил лучом лазерной указки несколько мест. — Это, как показал анализ, следы его собственной крови. Видимо, он уже не мог полноценно управлять рукой из-за повреждений, поэтому данная часть их жизни осталась без детального описания. «Это не ложь, — тихо прозвучало у него внутри, голос Нефергука был густым от переполнявших его древних эмоций. — Ты мой супруг. Тогда, сейчас и всегда». Едва сдержавшись, чтобы не позволить губам растянуться в неподобающую моменту счастливую улыбку, Тэхён лишь слегка дрогнул уголком рта, объявил, что на этом подготовленный к обнародованию материал завершен, и обратился к присутствующим, уточняя вопросы, которые тотчас посыпались на него как из рога изобилия. Его засыпали ими со всех сторон: о методике реконструкции, о палеогенетическом анализе, подтвердившем родство, о деталях перевода, о возможных политических причинах переписывания истории. Где-то он отвечал сам, где-то давал слово Намджуну, Сокджину, Хосоку, которые, сияя от гордости, дополняли его техническими деталями. Час напряжённой, но уже победной дискуссии пролетел незаметно. И когда директор Фарук, взяв на себя роль ведущего, объявил официальную часть завершённой, Тэхён почувствовал не столько усталость, сколько лёгкую, головокружительную эйфорию, смешанную с глубоким, животным облегчением. Сделано. Первый шаг сделан. Сойдя с подиума, он двинулся не к главному выходу, где бы его еще раз попытались перехватить журналисты, а через служебный коридор в сторону небольшого конференц-зала, где для сотрудников музея и близкого круга участников экспедиции был накрыт скромный фуршет с запахом кофе, свежей выпечки и фруктов. Взглядом скользнув по ряду фужеров с искрящимся золотом шампанского, он отвернулся — предстояла долгая дорога за рулём — и взял со стола высокий стакан с апельсиновым соком, чувствуя, как прохладный, шершавый стеклянный цилиндр приятно холодит перегретые ладони. Не успел он сделать и глотка, как сбоку на него налетела лёгкая, но цепкая тень, и через миг он уже был стиснут в сухих, костлявых, но удивительно сильных объятиях. — Я всегда знал! Всегда знал, что ты будешь моей самой большой, самой звёздной гордостью! — прохрипел у него прямо над ухом старческий, срывающийся на фальцет, но безмерно счастливый голос. — Профессор! — изворачиваясь, отставляя стакан на ближайшую часть стола, искренне удивился и обрадовался Тэхён, узнав голос, и лишь теперь заметив сгорбленную фигуру в элегантном, но поношенном твидовом пиджаке. — Я не видел вас в зале! — Скрывался в тени, как старый филин, — отозвался профессор Омар аль-Масуди, наконец отпуская его из объятий, но не выпуская из рук, держа за предплечья и в упор разглядывая его лицо своими острыми, выцветшими, но невероятно живыми глазами. — Чтобы не смущать тебя своим видом. Но пропустить такое? Ни за что на свете! Ты же обещал мне сногсшибательное открытие! Он рассмеялся, и смех его был хриплым, раскатистым, от которого его худое, всё в глубоких морщинах лицо преобразилось, став будто молодым и озорным. — И ведь не обманул! — продолжал он, тряся Тэхёна за руки. — И фараона настоящего вытащил из небытия, и самозванца на его месте разоблачил, и новую концепцию сыновей Ра представил, и про любовь между альфами в законном статусе всему миру заявил… Да ты просто бриллиант, Тэхён! Бриллиант среди всех моих учеников! Он притянул Тэхёна к себе и, придерживая за щёки своими жёсткими, шершавыми, пахнущими стариковской кожей, лекарствами и дорогим, терпким одеколоном ладонями, с громким чмоканьем поцеловал сначала в одну щёку, потом в другую. — Правда, этот вечно фыркающий, как недовольный кот, Чонгук так отвлекал своим шипением, — вдруг сменил тон Омар, цокнув языком и бросая неодобрительный взгляд через зал, туда, где у буфетного стола, явно в дурном расположении духа, топтался доцент Чон, — что пришлось на него шикнуть как следует. И, представляешь, мои замечания на него ещё действуют! Прикусил язык и просидел смирно до конца, только глазами сверкал. — Но он всё так же невыносим, — с лёгкой, уже почти привычной усталостью в голосе согласился Тэхён, следя за тем, как Чон яростно размешивает ложечкой кофе, будто пытаясь утопить в чашке кого-то конкретного. — Знаешь, альфы все невыносимы, сынок, — со знанием дела снисходительно вздохнул профессор аль-Масуди, отпуская его лицо и похлопывая ладонью по плечу. — Я с облегчением выдохнул, когда своего на тот свет отправил, хоть и любил его до беспамятства. Вот только дурак был — замуж по любви пошёл, а не по расчёту. А надо было именно по расчёту! — Он строго посмотрел на Тэхёна, и в его взгляде светилась не просто житейская мудрость, а горький, выстраданный опыт. — Это я тебе, как наставник, совет даю. Ты уже не мальчик, сорок на дворе, имя себе громкое сделал, карьеру построил. Пора и о маленьком подумать. Не всё же с мумиями старыми возиться, у них своя жизнь была, а у тебя — своя. — Если найду для себя кого подходящего… — начал Тэхён со смущённой, защитной усмешкой, но старик его резко перебил. — Да вон, бери этого! — махнул он рукой в сторону Чона, и на его губах заплясала озорная, почти бесовская улыбка. — Ну да, не красавец, я смотрю, залысины у него уже страшные проклёвываются, и нос, не в обиду будет сказано, с горбинкой, как у коршуна… Но зато — связи! Абоджи — посол! Войдёшь в семью — и все экспедиции тебе будут согласовывать без проволочек. А его самого с ребёнком оставь, им будет вместе весело, как раз на одном уровне развития! Тэхён не сразу понял, шутит ли профессор только насчёт инфантильности Чона или всерьёз предлагает ему такого «кандидата», но, увидев, как глаза старика сузились от безудержного веселья, не выдержал и рассмеялся в ответ, качнув головой. — Думаю, профессор, сам Чон вряд ли пожелает себе такой пары, — фыркнул он, продолжая играть вдвоём в эту абсурдную игру. — От меня ему слишком часто и знатно достаётся. Пока что, правда, только на словах, но, честно сказать, очень хочется и физически попробовать. И в тот же миг улыбка на его лице застыла, стала натянутой, почти гримасой. Перед внутренним взором всплыла чёткая, жуткая картина: полумрак гробницы, его собственные, но не совсем его пальцы, сжимающие тонкую, загорелую шею Чона, хриплые всхлипы, полные животного ужаса… «Не думай об этом сейчас», — мягко, но властно прозвучало внутри, прерывая опасный ход мыслей. — Да брось ты! — скривился Омар, махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Ты же настолько красив, что помани его пальчиком — он прибежит и будет перед тобой на задних лапках прыгать, лишь бы ты на него посмотрел. Верь старому омеге, который повидал всяких: именно из таких вредных, неуживчивых альф с дурным характером получаются самые смирные, преданные подкаблучники. Серьёзно, попробуй! Выбирай головой, а не… ну, ты понял. У него есть деньги, связи, а вот поводка на шее — нет. И он этого подсознательно хочет. «Соглашайся», — неожиданно, с лёгкой ехидной усмешкой в тоне, произнёс Нефергук. «Скажи, что подумаешь над его предложением. Это… забавно». Слегка приподняв бровь от удивления, Тэхён даже не стал тратить время на внутренние вопросы. Если Нефергук, с его древним, сложным умом, видел в этом какой-то смысл или хотя бы развлечение, значит, так тому и быть. — Хорошо, профессор, — с покорным вздохом произнёс он, разводя руками в комической капитуляции. — Я подумаю над вашим… стратегическим предложением. — Думай, да не затягивай! — предупредил его Омар, снова хлопнув по плечу. — Таких щенков, которых не воспитали в детстве, рано или поздно всё равно к рукам прибирают. Только обычно те, у кого руки погрязнее и намерения похуже. Лучше уж ты. Они ещё немного посмеялись, а потом Тэхён ловко перевёл разговор на вечную, неиссякаемую тему — детей и внуков профессора, про которых тот мог рассказывать часами, светясь тихой, глубокой радостью. Но на этот раз часа не получилось — минут через двадцать старик начал заметно сдавать, тяжелея на ногах, и его внук, внимательный молодой человек, всё это время стоявший поодаль, мягко, но настойчиво вмешался, предлагая деду поехать домой. После недолгих, уже чисто ритуальных препирательств Омар сдался, но не преминул, уходя, ещё раз обнять Тэхёна, нашептать ему на ухо очередную порцию восторженных, профессиональных комплиментов и, пошатываясь, но с гордо поднятой головой, покинуть зал, опираясь на руку внука. Проводив их взглядом, Тэхён обернулся — и чуть не наткнулся на того, кого только что обсуждали. — Вы разговаривали обо мне, — прозвучало прямо перед его лицом, голос Чона был низким, нарочито спокойным, но в нём явственно слышалось шипение задетого самолюбия. Закатив глаза к потолку, Тэхён медленно, с преувеличенной усталостью, перевел на него взгляд, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Слушай, Чонгук, угомонись, — выдал он, кривя губы в брезгливую гримасу. — Мир, поверь, не крутится вокруг тебя и твоего драгоценного эго. Были дела и поважнее. — Я видел, как вы с ним шептались, смотрели в мою сторону и смеялись, — не унимался Чон, прищурив свои и без того узкие глаза, отчего его лицо приобрело ещё более хищное, неприятное выражение. — Вы явно говорили обо мне. — Профессор аль-Масуди поделился со мной ностальгическими воспоминаниями о том, как ты, будучи студентом, точно так же фыркал и ворчал на его лекциях, когда тебе что-то не нравилось, — устало, монотонно, словно зачитывая скучный отчёт, проговорил Тэхён. — Он сделал тебе замечание сегодня, и это напомнило ему былые времена. Вот, собственно, и всё содержание нашей «тайной беседы». Ничего более существенного, значительного или интересного, достойного обсуждения, мы о тебе, увы, не нашли. — Вы говорили дольше, чем нужно для таких пустяков, — упрямо настаивал Чон, и его пальцы нервно забарабанили по боку собственного стакана. — Мы растягивали слова и фразы, наполняя их дополнительными членами предложения и лирическими отступлениями, — на пределе сарказма выдал Тэхён, разводя руками в стороны в красноречивом жесте. — Знаешь, как это бывает в приятной беседе. Вот когда ты совершишь что-то действительно значимое, найдёшь своего Нефергука, стряхнёшь пыль с истории, тогда, обещаю, мы с профессором аль-Масуди будем обсуждать тебя часами, не замолкая. А пока, как видишь, материал для разговора несколько скуден. Увы. И, не дав Чону опомниться и выпалить что-то в ответ, Тэхён развернулся и направился через зал к группе людей, собравшихся вокруг директора Фарука. Тот о чём-то оживлённо, жестикулируя своими старческими, но всё ещё выразительными руками, спорил с Намджуном, лицо которого светилось счастливым, победным возбуждением. — Прошу меня простить, что прерываю, — мягко вклинился Тэхён, остановившись рядом и переведя взгляд с Намджуна на Фарука. — Но я, пожалуй, пойду. На лице директора мгновенно отразилась буря возмущения и разочарования, губы сложились в плотную линию, готовые выдать целую тираду о недопустимости покидать свой же праздник, но Тэхён, предвосхищая её, слегка поднял ладонь. — Я… Я очень устал, — сказал он, наполняя свой голос нотами особого, доверительного извинения. — И морально выжат, как лимон. Мне бы просто побыть в тишине, перевести дух, прийти в себя. Он не стал приукрашивать, позволив всей накопившейся за день усталости, нервному истощению лечь тёмными тенями под глазами, слегка опустить уголки губ, выдать лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Это была не игра, а чистая правда, и Фарук, опытный руководитель и по-своему чуткий человек, увидел её сразу. Помолчав, поджав губы в недовольную ниточку, но внутренне смирившись, директор рвано, с раздражением махнул ладонью, будто отмахиваясь от назойливой мошкары. — Поезжай, поезжай, — сдался он, и в его голосе прозвучала родительская, уставшая нежность. — Ты заслужил этот покой. Ты сегодня… Ты сегодня был просто великолепен, Тэхён. Фараон мог бы гордиться таким глашатаем. Выслушав ещё несколько тёплых, искренних слов от Фарука, от своих сияющих сотрудников — Намджуна, Хосока, Сокджина, от других коллег, то и дело хлопавших его по плечу или пожимавших руку, Тэхён начал медленное, но неуклонное движение к выходу. Он улыбался, кивал, благодарил, но всё его существо уже было настроено на бегство, на тишину и дорогу. Наконец ему удалось нырнуть в служебный коридор, а после выйти на паркинг, сразу вдыхая полной грудью горячий уличный воздух. Сев в свой внедорожник, Тэхён привычным движением завёл двигатель, слушая его ровное, мощное урчание, и спросил, переключая передачу и нажимая на педаль газа: — Ты как? Ответ пришёл не сразу. Будто тот, к кому он обратился, на миг замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя, к новым, незнакомым ощущениям. «Я… — начал Нефергук, и его мысленный голос звучал непривычно, будто он пробовал на вкус новые, неведомые доселе оттенки. — Я даже не помню, было ли у меня когда-нибудь столько… силы». — Прекрасно, — твёрдо, с новой хрустальной ясностью в сознании произнёс Тэхён, не сворачивая к своему дому в городе, а набирая скорость и направляя машину по знакомой трассе, ведущей из Каира на юг, в сторону пустыни. В сторону Медума. В сторону их гробницы. За окном мелькали силуэты уходящего города, потом они редели, сменяясь редкими точками придорожных поселений, а потом и вовсе исчезали, уступая место бархатной, бескрайней пустыне. И в этой пустоте, под рокот двигателя, два сознания — древнее и современное, слившиеся в один причудливый, болезненный, прекрасный сплав — молча неслись навстречу своей общей, безумной и неизбежной судьбе. ***** Услышав за спиной негромкое, удивлённое восклицание, Тэхён замедлил шаг, но не остановился, лишь бросив через плечо короткий, дежурно-спокойный взгляд в сторону Ахмеда — бригадира рабочих, чьё смуглое, испещрённое морщинами от солнца лицо выражало неподдельное изумление под сенью запылённой головной повязки. — Профессор? — повторил Ахмед, отставляя в сторону свою неизменную кружку с чаем и делая несколько быстрых шагов вперёд, его тёмные проницательные глаза сканировали Тэхёна с ног до головы, задерживаясь на всё ещё безупречном, но явно городском костюме, на непривычной бледности кожи, на странно блуждающем, не видящем ничего вокруг взгляде. — Всё в порядке? Мы не ждали вас сегодня… — Всё в порядке, — отозвался Тэхён, отводя взгляд и снова двигаясь вперёд, мимо группы рабочих, которые, заслышав голоса, притихли, прекратив свой неспешный разговор, и теперь стояли, склонив головы в почтительном, но настороженном ожидании, не зная, означает ли неожиданное появление начальника экспедиции, что им придётся снова браться за инструменты или же можно продолжить отдых. — Просто отдыхайте, — добавил он, уже почти проходя мимо, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, естественно, лишённо всяких подозрительных ноток. — У меня просто… появилась одна идея насчёт текста в гробнице, деталь, которую я, кажется, упустил. Не мог дотерпеть до завтра, хочу проверить сразу, пока мысль свежа. Слова вышли чуть более торопливыми, чем он планировал, и он почувствовал, как по спине, под тонкой тканью дорогой рубашки, пробежали предательские мурашки. Он не стал оглядываться, чтобы увидеть реакцию, но кожей почувствовал, как напряжение в группе рабочих немного спало, сменившись лёгким недоумением и привычной покорностью сумасбродным прихотям учёных. — Хорошо, — прозвучало позади него, и в голосе Ахмеда уже не было тревоги, лишь обычная деловая готовность выполнить распоряжение. Тэхён услышал, как тот что-то коротко, на арабском, бросил своим людям, и в ответ донёсся сдержанный, одобрительный гул и несколько сдавленных смешков — видимо, Ахмед каким-то образом обошёлся без приказа, просто дав понять, что тревога ложная и можно расслабиться. Пытаясь придать своей походке размеренность, уверенность, будто он и вправду просто вышел на прогулку к месту раскопок, чтобы проверить внезапную научную догадку, Тэхён всё же не мог совладать с внутренним мотором, безостановочно гнавшим его вперёд. Ноги сами несли его по знакомой тропе, ведущей от лагеря к тёмному, зияющему в земле прямоугольнику входа в гробницу. Он не знал и не мог знать, вернутся ли его стажёры — Юнги и Чимин — сегодня вечером после празднования в Каире, или же они останутся в городе. Не мог знать, не притаился ли где-то в тени, поджидая своего часа, доцент Чон, всё ещё кипящий от унижения и жаждущий как-то напакостить. Но он отчаянно, до физической боли в груди, нуждался в возможности сделать то, что должно было быть сделано, без лишних глаз, без вопросов, без возможности хоть какого-то вмешательства. «Всё хорошо», — прозвучал внутри голос Нефергука, подобный тёплому, густому бархату, которым пытались укутать его измотанные, дёргающиеся от напряжения нервы. «Нам хватит сил. Ты чувствуешь? Всё время она только прибывает, крепнет». И Тэхён действительно чувствовал — не просто как отголоски чужой мощи где-то на периферии сознания, а как нечто физическое, почти осязаемое: тепло, разливающееся по жилам вместо крови, лёгкую, приятную тяжесть в костях, странную ясность мыслей, которой не было ещё несколько часов назад. Нефергук коснулся его внутренней сути, не проникая, а просто приложившись, как ладонь ко лбу в утешение, и это касание действительно принесло миг почти животного спокойствия. — Дело не только в силах, — резко, сквозь стиснутые зубы выдавил он, уже подходя к самому входу, где стоял небольшой генератор и щиток с выключателями. — А в том, смогу ли я всё сделать правильно. Не ошибся ли в каком-нибудь символе. Не перепутал ли последовательность. Не… не подведу ли тебя в самый последний миг. Его пальцы, холодные и неуверенные, нащупали рычаг. Резкий щелчок нарушил тишину, и в глубине гробницы, с лёгким запахом гари и пыли, вспыхнули тусклые лампы на растяжках, отбрасывая на стены дрожащие, вытянутые тени. Тэхён зашёл внутрь, и тяжёлый, спёртый, пахнущий тысячелетиями затхлости, сухой глиной и сладковатой пылью бальзамирующих смол воздух ударил ему в лицо. Он остановился посредине и опустил взгляд на пол. И замер. Сердце в груди провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту, а потом ударило обратно с такой силой, что в ушах зазвенело. Он медленно, с болезненной тщательностью водил взглядом по неровной, покрытой тонким слоем песка и мелкого щебня поверхности под ногами. И не понимал. Не понимал, как раньше, без слов Нефергука, без этого жуткого, интимного знания, он мог не увидеть. Не задаться вопросом. Пол в гробнице действительно был темнее стен. На несколько оттенков. Все — и он в том числе — мысленно списали это на разницу в породе, на естественные примеси. Банальное, логичное, учёное объяснение. Но теперь, зная правду — зная, что именно здесь, на этих камнях, его альфу, его солнце, его Нефергука, держали на полу, пока его брат и предатели-вельможи вспарывали ему живот, отсекали конечности, вырывали органы, — теперь эта «разница в породе» предстала перед ним во всём своём чудовищном, невыносимом значении. Более тёмный оттенок был вызван не минералами. Весь этот камень, вся эта плита под его ногами была насквозь, до самой сердцевины пропитана кровью фараона. Кровью, которая лилась здесь рекой, впитывалась в жаждущий камень, кристаллизовалась, становилась его частью. Он все эти недели ходил по ней. Стоял на ней. Дышал воздухом, в котором всё ещё витали её молекулы. И даже не догадывался. Из его горла вырвался хриплый, короткий, больше похожий на стон звук — звук, сопровождающий чудовищное, сметающее всё на своём пути осознание. Звук, в котором смешались ужас, бессильная ярость и такая всепоглощающая, физическая боль, будто нож резанул по его собственным внутренностям. Колени подкосились сами, без команды, лишившись твёрдости, и он рухнул на пол, на эти самые тёмные камни, ударившись о них костями так, что боль пронзительно ударила в мозг. Но эта боль была ничто по сравнению с другой. Он протянул ладони, не чувствуя под пальцами ни шершавости камня, ни липкой пыли, а лишь леденящий, пронизывающий холод вины и отчаяния, и прижал их к поверхности, будто пытаясь ощутить через толщу тысячелетий последнюю теплоту той, уходящей жизни. «Ка-и… пожалуйста. Всё прошло. Это было очень давно. Боль уже кончилась», — заговорил Нефергук, и его голос внутри Тэхёна звучал не властно, а с той самой редкой, почти растерянной нежностью, с которой говорят с рыдающим от кошмара ребёнком. Он чувствовал, как внутри Тэхёна бушует целое цунами из эмоций, готовое снести все преграды и захлестнуть разум. «И сейчас… сейчас эта кровь нам нужна. Пожалуйста, любовь моя, соберись». — Да… да, — кивая с какой-то лихорадочной, судорожной частотой, выдавил Тэхён, с силой проводя тыльной стороной ладони по глазам, стирая предательскую влагу, которая затуманила взгляд. Он шумно, с присвистом вдохнул, заставляя воздух наполнить спавшиеся лёгкие, и снова выдохнул. — Я… я готов. «Мне повторять слова?» — уточнил Нефергук, и в его вопросе не было ни капли снисхождения, лишь практическая забота. Он уже вернул Тэхёну знание древнего языка, вложил в его память сложные, витиеватые тексты заклинаний, научил их чувствовать, а не просто помнить. Но сейчас, на пороге действа, даже он понимал ценность страховки. — Да, — коротко попросил Тэхён, помня всё до последнего иероглифа, но смертельно боясь оступиться на звуке или интонации. — Проговаривай. Я буду повторять. Скинув с себя удлинённый дорогой пиджак, в котором он стоял перед камерами всего несколько часов назад, он отбросил его небрежным движением к стене у входа, где тот лёг в тень странно-беспомощной грудкой ткани. Затем, удобнее расставив колени, он упёрся ладонями в пол, растопырив пальцы, вжимая кончики в мельчайшие неровности камня. И закрыл глаза. Сначала он просто слушал. Слушал тишину гробницы, нарушаемую лишь далёким, приглушённым гулом генератора снаружи. Слушал собственное дыхание, постепенно выравнивающееся. А потом начал прислушиваться внутрь себя. И ощутил. Это было похоже на то, как если бы внутри его тела зажгли сотни крошечных тёплых солнц. Волны силы, чистой, золотой, божественной энергии, которую Нефергук черпал из только что полученной славы, из миллионов произнесений его имени, текли по его жилам, разливались по мышцам, наполняли каждую клетку. Он чувствовал это тепло даже на кончиках пальцев рук и ног — лёгкое, пульсирующее, живое. Оно не жгло, а согревало изнутри, придавая телу невесомость и странную, упругую силу. «Начинай», — тихо, но чётко прозвучал в его голове голос Нефергука, и тотчас зазвучали первые, гортанные, полные древней мощи слова. Заклинание, обращённое не к богам, а к самой материи, к частицам, к памяти камня. Зов, приказывающий впитавшейся, ставшей частью породы крови вспомнить свою истинную форму, повернуть вспять время своего поглощения, отторгнуть камень и вернуться к своему владыке. Повторяя за ним слог за слогом, Тэхён почувствовал, как его собственный голос меняется, становясь ниже, звучнее, обретая чужие обертона. Под его ладонями, вжатыми в холодный камень, возникло сначала лёгкое, едва заметное покалывание, потом оно усилилось, превратившись в тепло, а затем — в яркое золотое свечение, которое пробилось сквозь щели между его пальцами, осветив пыль на полу ослепительными бликами. И почти сразу же это золото обрело окаймление — густое, тёмное, цвета запёкшейся вишни или старого вина. Кровь. Она отзывалась. Пол под его ладонями и коленями начал слабо, но ощутимо вибрировать. Глухой низкий гул пошёл от самого сердца земли, заставляя мелкие камушки и песчинки подскакивать на поверхности и снова падать, будто в миниатюрном землетрясении. Пыль, веками лежавшая нетронутой, поднялась лёгким облаком, закружилась в лучах света от ламп. Но магия, исходившая от Тэхёна, от той самой божественной крови, что поднималась из камня, прижимала эту пыль обратно, опуская её тяжёлым невидимым давлением. Он видел, как из пористой поверхности камня, будто выжимаемая невидимой рукой, сочится тёмно-бордовая субстанция. Не жидкость в привычном смысле, а что-то более плотное, тягучее, сияющее изнутри тем же золотым светом, что и его руки. Капли, крошечные сгустки, вытягивались из глубин, преодолевая сопротивление веков, и поднимались в воздух, медленно, нерешительно плывя к его ладоням. Они собирались перед ним, сливаясь в единую пульсирующую массу, которая постоянно меняла форму — то вытягиваясь в нелепую каплю, то сжимаясь в шар, то растекаясь бесформенным пятном, будто не зная, какой вид, какую форму ей теперь принять. Она парила в сантиметрах от его лица, и он чувствовал её присутствие — не запахом, а чем-то иным: вибрацией, холодком, отдающим древней силой и… бесконечной печалью. Смотря на эту парящую перед ним кровь, краем глаза отмечая, как пол под ним постепенно, пятнами, становится светлее, теряя тот зловещий, пропитанный смыслом оттенок, Тэхён продолжал говорить. Голос его уже хрипел от напряжения, губы пересыхали, но он не останавливался. Он взывал, требовал, молил, чтобы каждая молекула, каждый атом, принадлежавший Нефергуку, отозвался и пришёл. Не позволить земле, времени, забвению удержать в себе даже крошечную часть его альфы. Вытащить всё. До последней, невидимой глазу капли. И когда поток прекратился, когда из камня больше не выходило ничего, только парящая, объёмная масса тёмно-золотисто-бордовой субстанции осталась висеть в воздухе, Тэхён перевёл дух. Точнее, попытался перевести, но воздух словно застрял в горле. Настал следующий этап. Самый страшный. Перенеся всё своё внимание, всю силу концентрации на эту парящую кровь, мысленно удерживая её перед собой, он начал новое заклинание. Слова этого текста были ещё древнее, ещё сложнее, они жгли ему язык, оставляли вкус пепла и меди на губах. Это было заклятье разрыва, отмены, снятия оков. Проклятие, которое Тэкхар наложил когда-то в отчаянии, привязывая душу возлюбленного к своему мёртвому телу, чтобы не дать ей рассеяться, теперь должно было быть снято. Чтобы душа Нефергука могла покинуть своё временное пристанище — тело Тэхёна — и соединиться со своей физической основой. Читая, Тэхён чувствовал, как внутри него что-то закипает. Не метафорически, а по-настоящему: жар поднялся от самого низа живота, распространяясь по грудной клетке, сжимая рёбра, подступая к горлу комом чего-то горького, едкого, обжигающего. Слова начали срываться, прерываться хрипом. Он давился, кашлял, но продолжал, впиваясь пальцами в камень так, что ногти гнулись и ломались. Он чувствовал, как та самая тёмная, иноземная суть Нефергука, которая когда-то вошла в него через дыхание, через поры, теперь тем же путём начинает покидать его тело. Это было не освобождение, а мучительное, насильственное выдворение. Как если бы из него вытягивали позвоночник, не разрезая кожу. С хриплым, клокочущим кашлем он буквально выплюнул из себя клубок тьмы. Он вырвался наружу густым, чёрным, мерцающим туманом и повис в воздухе рядом с пульсирующей массой крови. Тэхён, едва переводя дух, силой мысли, остатками своей воли управляя той самой парящей кровью, заставил её устремиться навстречу этой тьме. Ловить её. Обволакивать. Удерживать. Он судорожно, с жадностью утопающего вдохнул, наполняя горячие, саднящие лёгкие воздухом, и замер, не в силах пошевелиться. Перед ним, в метре от пола, происходила странная, непостижимая борьба или танец. Бордово-золотая кровь и чёрный, поглощающий свет туман смешивались, боролись, перетекали друг в друга, то сливаясь в единый чёрно-багровый ком, то снова пытаясь разделиться. Формы не было. Было лишь хаотичное, пульсирующее движение. Тэхён практически перестал дышать. Он боялся моргнуть, отвести взгляд даже на долю секунды, опасаясь, что, когда он снова откроет глаза, туман рассеется в ничто, а кровь бесславно шлёпнется обратно на пол, впитавшись в камень уже навсегда. Он стоял на коленях, тяжело и прерывисто дыша через полуоткрытый рот, и внутри него звучала одна-единственная, отчаянная молитва, обращённая ко всем когда-либо существовавшим и уже мёртвым богам, к самой Вселенной, к слепой случайности — лишь бы помогли. Лишь бы позволили. Лишь бы дали им шанс. И тогда чёрно-бордовая субстанция дрогнула. Резко, судорожно. И начала вытягиваться в сторону потолка, меняя форму, уплотняясь, обретая контуры. Тэхён ахнул, инстинктивно подскочив на ногах, сердце его заколотилось в паническом ритме — он подумал, что душа уходит, возносится, исчезает, а кровь сейчас рухнет вниз. Но нет. Тёмный, дымно-красный силуэт, мерцающий, как мираж в жару, медленно, но неуклонно приобрёл черты, отдалённо напоминающие человеческие. Голова. Плечи. Туловище. Руки. Ног не было видно — они терялись в клубящемся у основания дыме. Тэхён замер, не смея дышать, впиваясь взглядом в то, что — кто — теперь стояло перед ним. Это не было телом. Не было даже призраком в привычном смысле. Это была тень, отлитая из дыма и запёкшейся крови, силуэт, лишённый деталей, но несущий в себе неоспоримую, властную ауру присутствия. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего парой шагов, и молчали. Несколько секунд, которые показались Тэхёну вечностью. Он всматривался в ту часть силуэта, где должна была быть голова, пытаясь в постоянном, беспокойном движении чёрных и багровых завихрений уловить знакомые очертания — разрез глаз, линию бровей, форму губ. И, уже готовый счесть это игрой воспалённого воображения, он вдруг увидел, как контуры действительно проступили чуть чётче. На мгновение. Как будто кто-то провёл по мокрому песку пальцем. И в том месте, где должны были быть губы, дым дрогнул, сдвинулся, и послышался звук. Не голос. Не слово. Странный шипящий, булькающий звук, напоминающий то ли шум крови, бегущей по крупным артериям, то ли шелест песка, уносимого сильным ветром по камням. Но в этом нечленораздельном шуме Тэхён уловил оттенок. Тот самый, знакомый до боли, смесь властности и нежности, что всегда звучал в голосе Нефергука, когда он обращался к своему Ка-и. У них получилось. Кровь цепляла душу, удерживала её от рассеивания, давая им ту самую, отчаянно выпрошенную у судьбы фору. Потрясённо выдохнув, Тэхён не смог сдержать дрожащую, безумную улыбку, растянувшую его губы. Не думая, движимый только инстинктом и придуманным планом, он принялся расстёгивать пуговицы на своей белой, теперь уже безнадёжно испачканной пылью и потом рубашке. Движения его были резкими, почти грубыми. Он сбросил рубашку, потом, спотыкаясь, стянул ботинки и носки, расстёгнул и скинул брюки, бельё. Всё это он бросал прямо под ноги, на тот самый, только что осветлённый, но всё ещё грязный пол. Холод вечернего воздуха гробницы коснулся его обнажённой кожи, вызвав мурашки, но он не обратил на это внимания. Не отводя взгляда от мерцающего силуэта Нефергука, он попятился к каменному постаменту, на котором когда-то покоился саркофаг. Лёг на холодную, шершавую поверхность спиной, чувствуя, как камень впивается в кожу лопаток и ягодиц. Раздвинул согнутые в коленях ноги, обнажая себя полностью, уязвимо, отдаваясь на волю того, что должно было произойти. Кроваво-дымный силуэт дрогнул и в следующее мгновение оказался прямо над ним, нависнув, заполнив собой всё пространство над телом. Тэхён испуганно, со свистом втянул воздух, а потом выпустил его коротким, нервным, почти истерическим смешком. Одну руку он положил себе на живот, а другую поднял, протягивая её к тому месту, где должен был быть лик Нефергука. Пальцы не встретили сопротивления. Они просто утонули в прохладной, влажной, странно вязкой субстанции, которая струилась вокруг них, обволакивая, но не давая ничего ощутить, кроме лёгкого давления и холода. Нахмурившись, Тэхён опустил эту руку, снова положив её рядом с телом, и сосредоточился на другой, что лежала у него между ног, начиная механические, знакомые движения, пытаясь возбудить себя, привести тело в нужное состояние. Разум его лихорадочно работал: а что, если этого не хватит? Что, если Нефергук в этой форме не сможет… завершить начатое? Он ахнул от неожиданности, когда всё его тело разом окутало то же странное, влажно-холодное ощущение. Нефергук опустился на него, накрыл его собой, но это не было весом. Это было скорее как погружение в прохладную, плотную туманность. И тут же на его губы легло давление — более осязаемое, более плотное, чем всё остальное. Отголосок губ. Отголосок поцелуя. Тэхён ответил на него, приоткрыв рот, пытаясь вжать в эти невидимые уста свои собственные, чувствуя знакомый, но призрачный нажим. Он надеялся, молился, чтобы эта плотность, эта способность концентрироваться распространилась и на другую, самую важную сейчас часть. И его молитвы, кажется, были услышаны. Первый день его тихой, приглушенной таблетками течки — директор Фарук всё не мог понять такой настойчивости Тэхёна при выборе даты презентации — теперь играл им на руку. Тело было готово, открыто, восприимчиво. И когда он почувствовал давление у самого входа — странное, не такое, как от человеческой плоти, а более аморфное, но настойчивое, — он выдохнул, и выдох этот слегка отогнал дымную вуаль от его лица. Понимая, что не может обнять, прижать к себе, ощутить всей кожей, он вцепился пальцами в острые края каменного постамента, отвечая на призрачный поцелуй и позволяя тому необычному, но всё более уплотняющемуся подобию войти в него: странно, непривычно, почти нереально. Но внутри, в самой своей омежьей сути, он чувствовал заполнение, скольжение, движение. И это движение, пусть и призрачное, вело его к цели. Он подгонял себя мыслями, вспоминая их пылкие ночи — из прошлой жизни, из снов, которые были ярче любой яви. Мечтал о том, что скоро, возможно, всё это будет по-настоящему. Тело отзывалось, петля начинала ритмично пульсировать, сжиматься, подводя его к краю. И в этот момент он сам разорвал поцелуй, хрипло выдохнув прямо в клубящийся перед его лицом дым: — Я скоро. Силуэт над ним дрогнул, сжался, стал плотнее, и проникающее в Тэхёна подобие внезапно обрело твёрдость, чёткость, почти реальность. Тэхён простонал, запрокинув голову, когда движения внутри него стали резче, жёстче, увереннее. Ещё несколько толчков — и он сорвался в пучину, закусив губу до крови, чтобы не закричать, когда его петля в пике оргазма судорожно, с силой сжалась вокруг чего-то твёрдого, плотного, почти осязаемого. Он лежал, замирая на гребне наслаждения, ощущая, как волны эйфории медленно отступают, унося с собой последние остатки напряжения. Открыл глаза, затуманенные слезами и потом, он сразу попытался сфокусироваться на том, что было между его ещё раздвинутых бёдер. Кроваво-дымный силуэт всё ещё был там, но теперь кровь в нём, та самая темно-бордовая субстанция, медленно, словно подчиняясь гравитации, стекала вниз, по тёмному дыму, уходя к месту их соединения. Счастливая, безумная улыбка снова тронула губы Тэхёна. Радоваться рано, слишком рано, но он не мог сдержать этого чувства — пока всё шло по плану. Всё так, как они задумали. Внутри него ещё пульсировали остаточные спазмы, те самые, что обычно сопровождали наполнение его омегмы тёплой спермой альфы. Но сейчас разумом он понимал, что вместо семени в него вливалась кровь. Древняя, божественная кровь Нефергука. Она и станет тем самым материалом, тем семенем родителя-альфы, той основой, из которой должно будет вырасти новое. Положив ладонь на низ ещё плоского, но уже хранящего внутри себя тайну живота, Тэхён начал шептать последнее заклинание. Самые сложные, самые опасные слова. Он направлял внутрь себя всю ту силу, что Нефергук передал ему, всю энергию сегодняшнего триумфа. Взывал к собственной сути, к самой глубинной природе омеги, прося её преобразиться, стать на миг тем, кем была богиня Нут — небосводом, принимающим в себя солнце, чревом, рождающим светило заново. Сила вливалась в него, жгучая, золотая, переполняющая. Он видел, как кровь практически исчезает из силуэта Нефергука, оставляя лишь призрачный чёрный дым, который, к его неописуемому облегчению, не рассеивался, а держался, будто привязанный невидимой нитью к тому, что происходило внутри Тэхёна. Когда его петля окончательно разжалась, отпустив то, что было внутри, Тэхён испуганно ахнул, увидев, что чёрный дымный силуэт всё ещё висит перед ним. Миг панической мысли: «Не успели! Он сейчас исчезнет!» — пронзил его, как ледяная игла. Но по каменным стенам гробницы пронёсся низкий, вибрирующий гул, похожий на отдалённый торжествующий смех. И в тот же миг вся чёрная дымная тьма, всё, что оставалось от силуэта Нефергука, стремительным, неосязаемым вихрем ринулось внутрь Тэхёна — не через рот, а прямо туда, где ещё не закрылись, не успели сомкнуться до конца внутренние проходы. Тишина. Гробница погрузилась в абсолютную, оглушительную тишину. Даже гул генератора снаружи казался теперь чем-то нереальным, приходящим из другого мира. Тэхён лежал на холодном камне неподвижно, боясь пошевельнуться, боясь вдохнуть полной грудью. Что, если всё это было сном? Галлюцинацией от переутомления? Что, если он сейчас посмотрит вниз, увидит тот же тёмный пол и поймёт, что навсегда потерял его? Волна леденящего, животного страха и растерянности накатила на него, заставила содрогнуться всем телом. Он медленно, дрожащей ладонью, положил руку на свой живот. Сглотнул, и звук глотания прозвучал невероятно громко в тишине. И тогда он почувствовал. Сначала — лёгкое, едва уловимое тепло глубоко внутри, под ладонью. Потом тепло сменилось мягким, золотистым свечением, которое пробилось сквозь кожу, осветив его пальцы изнутри слабым, но неоспоримым сиянием. Задрожав уже не от страха, а от чего-то иного, от сдерживаемого, невероятного чувства, Тэхён перевернулся на бок, подтянув к себе колени, свернувшись калачиком на узком, неудобном постаменте. Он прикрыл живот согнутыми руками, ногами, спрятал его, защитил от всего мира — от холода, от пыли, от посторонних взглядов. Свершилось. Нут принял в себя своё солнце. Теперь оставалось только ждать. Ждать дня, когда он сможет родить его в этот мир заново. ***** 4 декабря 2026 года. Пятница. Наполняя прохладный, пропахший запахом химикатов воздух лаборатории низким, деловым гулом, Тэхён управлял движением двух рабочих из министерства древностей, чьи загорелые, жилистые руки осторожно несли последние пластиковые контейнеры с находками. Указав жестом на дальний стеллаж, где ровными рядами уже выстроились подобные прозрачные боксы с осколками керамики, обломками украшений и завёрнутыми в кислотную бумагу мелкими объектами, он кивнул, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и устало-делово, без малейших признаков того внутреннего, скрытого лихорадочного возбуждения, что пульсировало у него под рёбрами уже несколько недель. — Да-да, вот именно сюда заносите, — проговорил он, пальцем показывая на свободную полку. — Аккуратно, пожалуйста. Завтра истекал официальный срок экспедиции в Медуме. Сегодняшний день, пятничный, был посвящён финальной логистике: личные вещи из полевого лагеря уже были собраны и отправлены, а сейчас шла последняя партия артефактов — тех, что успели найти за прошедшие после сенсационного открытия недели. За это время им удалось расчистить подходы к ещё одной, соседней гробнице. Саму погребальную камеру они не вскрывали, остановившись на пороге, но уже сам коридор к ней был многообещающим: в отличие от аскетичного, почти осквернённого захоронения Нефергука, здесь стены были покрыты сохранившимися яркими фресками, пол уставлен ритуальными подношениями — керамикой, фигурками ушебти, даже остатками пищи. Тексты на стенах, которые Тэхён успел бегло изучить, указывали на высокородного покойника, вероятно, омегу из царской семьи. В какой-то момент, стоя в том проходе и вглядываясь в знакомые иероглифы, Тэхён даже позволил себе дикую мысль: а что, если за этой плитой лежит Неферхотеп, другой, младший брат Нефергука? Ведь не мог же Нефериркар просто выбросить тело их брата. Разместить своего убитого брата-соперника в собственной недостроенной гробнице — это был жест глумления и практичности. А рядом, в соседней, более достойной усыпальнице, мог упокоиться кто-то ещё из семьи, чью смерть встретили по всем правилам. Вот только спросить, проверить эту догадку ему было буквально не у кого. Нефергук молчал. Гробница молчала. А его собственные знания упирались в стену из четырёх тысячелетий. — Ну что, всё доставили? — раздался сбоку знакомый голос, и Тэхён, оторвавшись от своих мыслей, увидел Намджуна, который, засунув руки в карманы поношенного лабораторного халата, с профессионально оценивающим видом обводил взглядом новые поступления, уже мысленно примеряясь, с какого артефакта начать предварительный осмотр. — Практически, — кивнул Тэхён, проводя ладонью по лбу, смахивая несуществующую пыль и чувствуя под пальцами лёгкую влагу усталости. — Сейчас ещё одна машина должна подъехать, там Юнги и Чимин с последними находками из прохода. Всё, что успели найти и упаковать. — Ясно, — протянул Намджун, подходя к ближайшему контейнеру и наклоняясь, чтобы сквозь прозрачный пластик лучше разглядеть аккуратно разложенные осколки расписного кувшина. — Завтра на консервацию поедешь? Или уже всё, закрываем сезон? — Не знаю, но маловероятно, — ответил Тэхён, направляясь к своему рабочему столу, заваленному бумагами, и начиная рыться в сумке в поисках ключей от машины. — Гробницу нашей парочки мы законсервировали и закрыли ещё неделю назад, а с новой… — он махнул рукой в сторону невидимого Медума, — там Ахмед и его ребята сами справятся. Мы ещё даже не докопали до чего-то действительно стоящего, только предварительная расчистка. Найдя ключи, он вытащил их, позвенев связкой, и перекинул сумку через плечо, ощутив её привычный, утяжеляющий левое плечо вес. — Уже уходишь? — удивился Намджун, отрывая взгляд от осколков и направляясь к Тэхёну. В его карих глазах читалось лёгкое недоумение, смешанное с заботой. — Да, — просто ответил Тэхён, подтверждая слова кивком. — Всё равно экспедиция была… выматывающей. Поэтому я лучше просто отдохну. Высплюсь, наконец. — Я думал, мы сегодня куда-нибудь сходим, — начал Намджун, и в его голосе зазвучали задумчивые, с лёгкими нотами подозрения нотки. — Посидим, отметим завершение этого цикла раскопок. Такой-то успех, а мы даже нормально не выпили за него. — Сходите без меня, — с мягкой, извиняющейся улыбкой выдал Тэхён, стараясь, чтобы улыбка эта выглядела естественно, а не как натянутая гримаса усталости. — Честно, я себя не очень хорошо чувствую. Голова кружится, тошнота какая-то… — Он слегка помотал головой, изображая лёгкое недомогание. — Приду сейчас домой, помоюсь, поужинаю чем-нибудь лёгким и сразу лягу спать. Завтра, может, полегчает. И, сделав шаг к выходу из лаборатории, к двери, ведущей в коридор, он почувствовал, как за спиной нарастает тяжелое молчание. — Это… не связано с Чоном? — напряжённо, почти резко спросил Намджун ему вдогонку, и слова эти, словно крюк, впились в Тэхёна и заставили его замереть на полпути, а потом медленно, с преувеличенной неспешностью обернуться. — Что? — растерянно переспросил Тэхён, намеренно сводя брови на переносице в выражении полного непонимания. — Ты о чём? — Ты же не на свидание с Чоном сейчас собираешься? — прямо, без обиняков спросил Намджун, скрестив руки на груди в защитной, почти вызывающей позе. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было серьёзным, даже строгим. Сначала Тэхён лишь фыркнул, цокнув языком, и в звуке этом прозвучало искреннее, почти оскорблённое недоумение. — С чего ты взял такую глупость? Откуда вообще такие мысли? — Мне тут птички на хвосте принесли, — начал Намджун, не меняя позы, и его взгляд стал пристальным, изучающим, — что ты с ним в последнее время даже общаться стал. Не то чтобы дружить, но… диалоги какие-то завязываются. Раньше ты его на пушечный выстрел не подпускал, а теперь вот. — Болтливые стажеры, — прыснул Тэхён, качая головой, но смешок его прозвучал сухо, без настоящей весёлости. — К тому же, — продолжал Намджун, не обращая внимания на его отмашку, — я недавно навещал профессора аль-Масуди. Отвозил ему те оттиски, которые он просил. И он, между прочим, спрашивал, не окрутил ли ты уже этого Чонгука. Спрашивал с таким… заинтересованным видом. Что происходит, Тэхён? Вздохнув, Тэхён почувствовал, как подступает раздражение — не на Намджуна, а на всю эту ситуацию, на необходимость что-то объяснять, придумывать, скрывать, ведь он сам на самом деле не понимал этой просьбы Нефергука быть к Чону чуть помягче. Он позволил этому раздражению окрасить свой голос в усталые, сдержанные тона. — Ничего не происходит, — отчётливо произнёс он на выдохе. — Я общаюсь с ним — если это можно назвать общением — исключительно в надежде как-то… повлиять на дальнейшие раскопки в Медуме. Ты же сам понимаешь: если мою следующую заявку на продолжение работ там не одобрят, то следующую гробницу, к проходу которой мы уже подобрались, откроет Чон. Впрочем, как и все остальные перспективные участки, которые мы уже обозначили на карте. Я пытаюсь… Не знаю, наладить какой-то рабочий диалог, чтобы он не чинил палки в колёса просто из вредности. — И ты думаешь, твои вежливые разговоры с ним помогут повлиять на его характер? — скептически, с явным неверием выдал Намджун, разжимая скрещённые руки и слегка расставляя их в стороны. — Он редкий говнюк, Тэхён. Из тех, что и после милой улыбки в лицо могут сделать отменную пакость под шумок. И даже если ты… — он запнулся, подбирая слова, — даже если ты с ним спать начнёшь, это вообще не гарантия того, что он не вышвырнет тебя из Медума в тот же момент, как ему это покажется выгодным. Единственное, что нас пока спасает, — это то, что Фарук настоял на столь быстром обнародовании открытия. Это был отменный ход, гениальный даже. Иначе ты не увидел бы своего имени рядом с именами Нефергука и Тэкхара ни в одном учебнике. Его имя было бы там. — Я не сплю с ним, — закатив глаза, с оттенком брезгливости в голосе выдал Тэхён. — Боги, Намджун, о чём ты только думаешь. Я просто… пытаюсь изменить тактику. Если я не буду каждый раз говорить ему прямо или завуалированно, что он бесполезное мудло, то, возможно, у меня хотя бы появится право на нормальный разговор, когда он опять начнёт творить какую-нибудь ерунду с этими разрешениями и квотами. А профессор… — Тэхён снова вздохнул, на этот раз с оттенком растерянности. — Он просто советовал мне уже, цитирую, «завести ребёнка», рекомендуя выбирать по холодному расчёту. И в качестве потенциально выгодной партии указал на Чона — мол, войдёшь в семью посла, и он будет согласовывать тебе все экспедиции, какие только захочешь. — Или не будет согласовывать ни одной, чтобы ты сидел дома с ребёнком и не мозолил глаза, — парировал Намджун, и в его словах прозвучала горькая житейская правда. — Именно поэтому я с Чоном ровно ничего не «мучу», — посмеялся Тэхён, но смех вышел коротким, безрадостным. — А я, знаешь, не удивлюсь, если он реально в тебя втрескался, — неожиданно хмыкнул Намджун, окончательно расслабляя позу, будто сбросив с плеч часть напряжения. — Что? Почему? — уточнил Тэхён, искренне удивлённо приподняв брови. Эта мысль казалась ему настолько абсурдной, что даже отвлекла от тянущего чувства внизу живота. — Помнишь тот твой короткий, но бурный роман с тем американцем? С археологом из Чикаго, что был тут три года назад? — с лёгкой, но едкой усмешкой выдал Намджун. «Не помню», — пронеслось в голове Тэхёна мгновенно. Он вообще не имел теперь ни малейшего представления о том, сколько у него было альф за жизнь, какие у них были лица, имена. В памяти зияла чёрная, гладкая стена, оставшаяся после «естественного процесса» освобождения места. Но вслух он только протянул, подгоняя Намджуна к продолжению: — Ну… Было дело, кажется. А что? — Так вот этот самый Чонгук тогда вокруг вас обоих диким койотом бегал, — посмеялся Намджун, но в смехе его не было веселья. — Это же он, между прочим, тогда нажаловался в министерство, что у американской экспедиции не все документы в порядке. Проверка, конечно, ничего криминального не нашла, но осадок остался, и отношения испортились. И вполне возможно, что причина такого быстрого сворачивания их работ и отъезда того альфы была не только в бумажках, а в том, что Чон просто не мог смотреть на тебя с другим. Ревность — штука мощная, особенно у таких, как он. — Это ты что, — прищурившись, с подозрением в голосе начал Тэхён, — тоже, как профессор аль-Масуди, собрался толкать меня в объятия Чонгука с намёками на его тайную страсть? — Я не толкаю тебя никуда, — резко, почти сердито ответил Намджун, и его лицо снова стало серьёзным. — Я лишь хочу, чтобы ты был с ним в десять раз осторожнее, чем обычно. Потому что у Чона слишком много влияния через его абоджи. Слишком много. И если ты вдруг, не дай бог, всё же решишь однажды поступить по тому самому холодному расчёту… — он сделал паузу, смотря Тэхёну прямо в глаза, — то убедись, что именно ты держишь его за яйца, а не он тебя за горло. — Какая красивая, поэтичная аналогия, — снова посмеялся Тэхён, но на сей раз в смехе прозвучала горечь. Помолчав, он добавил уже серьёзно, почти шёпотом: — Я услышал тебя, Намджун. Спасибо. Но сейчас я правда хочу домой. И ни на какое свидание с Чоном, тайное или явное, я не пойду. Обещаю. Вдалеке, за окнами лаборатории, донёсся шум подъезжающего грузовика и голоса: Юнги и Чимин с последней партией. Тэхён воспользовался моментом, кивнул Намджуну на прощание и вышел в коридор, направляясь к выходу из здания. На улице его встретил влажный, прохладный вечерний воздух Каира, пахнущий выхлопами, пылью и далёким Нилом. Перекинувшись парой слов с Чимином и Юнги, которые с важным видом руководили разгрузкой, попрощавшись с ними и указав подошедшим работникам, что за приём и расписку отвечает профессор Ким Намджун, Тэхён направился к своему внедорожнику. Машина, как всегда после поездок в пустыню, была покрыта тонким, въедливым слоем пыли, сквозь который тускло поблёскивал тёмный металл. Решив, что отгонит её на мойку в ближайшие дни, он завёл двигатель и тронулся с места, направляясь не прямо домой, а к круглосуточному супермаркету в своём районе. Теперь, когда экспедиция закончилась и он возвращался к оседлой жизни, можно было наконец наполнить шкафы и холодильник нормальной едой, даже скоропортящейся. Закупившись на неделю вперёд, нагрузив багажник и заднее сиденье несколькими объёмными пакетами, он наконец поехал домой, в свою квартиру в тихом, не самом престижном, но удобном районе. Подъехав к небольшому трёхэтажному дому, он остановился у тротуара перед своим выделенным местом, обозначенным потускневшей от времени табличкой с номером квартиры. Выйдя, ключом отперев небольшой, вмонтированный в асфальт замок от подъёмной металлической шлагбаумной стойки — той самой, что не давала посторонним занять его место, с шумом и лязгом опустив её вниз, Тэхён загнал туда автомобиль, паркуясь. Беря по одному пакету за раз, не желая слишком сильно себя нагружать, он начал переносить покупки, благо квартира его была только на втором этаже. Занеся все пакеты внутрь и запершись на все замки — щелчок ригеля прозвучал как долгожданный, успокаивающий аккорд, — он на мгновение прислонился спиной к прохладной поверхности двери, закрыв глаза и вдыхая знакомый, немного затхлый воздух своего жилища, пахнущий старой мебелью, книгами и слабым ароматом чистящего средства. Открыв глаза, он обвёл взглядом прихожую, переходящую в небольшую кухню и такую же гостиную. Повсюду лежали следы долгого отсутствия: тонкий слой пыли на полках, смятые газеты на столе, пустая ваза для цветов. Завтрашний день, без сомнения, пройдёт в генеральной уборке. Вздохнув, но уже без раздражения, а с каким-то даже предвкушением этой простой, понятной работы, он двинулся дальше, в глубину квартиры, но остановился перед ростовым зеркалом в узкой прихожей, вделанным в стену между вешалкой и тумбой для обуви. Стоял и смотрел на своё отражение: усталое лицо с чуть впавшими щеками, тёмные круги под глазами, волосы, давно требующие стрижки. Затем, медленно, почти ритуально, он взялся за подол своей просторной тёмно-синей кофты и стал поднимать её, обнажая живот, перехватывая ткань у груди. Поворачиваясь перед зеркалом то одним, то другим боком, он внимательно, с пристальной, почти клинической тщательностью рассматривал своё отражение. Левая ладонь, та, что не держала кофту, поднялась и легла на низ живота, на гладкую, всё ещё упругую, но уже не идеально плоскую линию. Кончики пальцев слегка вжались в плоть, пытаясь ощутить то, что скрывалось внутри. Прошло уже больше двух недель с той ночи в гробнице. Если брать за данность, что Нефергуку удалось-таки ускорить время развития, используя всю мощь обретённой славы, то у него, Тэхёна, сейчас должна была быть уже как минимум месячная беременность. Он всматривался в контуры своего тела. Да, низ живота определённо… выпирал. Не сильно, не так, чтобы это бросилось бы в глаза постороннему, но для него, знающего каждую складку, каждую впадину своего тела, изменение было очевидным. Лёгкая, едва уловимая выпуклость ниже пупка, сглаживавшая обычно впалую линию. Он надеялся. Отчаянно, с почти религиозным пылом надеялся, что это именно оно. Что это не просто набранный за последние недели стресса и нерегулярного питания вес, не возрастные изменения, не обман зрения или игра света. Чтобы успокоить нарастающую внутри тревогу, он мысленно повторял: это Нефергук. Моё солнце, растущее внутри. Стоя перед зеркалом, Тэхён вздохнул, и вздох этот прозвучал гулко в тишине квартиры. Он уже собирался опустить одежду, отвернуться от зеркала и наконец заняться разбором покупок, как вдруг замер. Взгляд его, почти оторвавшийся от отражения, снова прилип к животу. Там, под бледной кожей, в том самом месте, где лежала его ладонь, он увидел… движение. Лёгкое, едва уловимое, похожее на пульсацию или на то, как если бы под тонкой плёнкой воды проплыла крошечная рыбка. Один раз. И всё. Счастливое, почти болезненное облегчение волной накатило на него, вырвав из груди тихий, прерывистый выдох, а улыбка, настоящая, широкая, неконтролируемая, растянула его губы. Он снова, уже двумя ладонями, накрыл низ живота, прижимая руки к коже, словно пытаясь через плоть обласкать то, что скрывалось внутри. Это мог быть только он. Только Нефергук, почувствовавший его смятение, его страх, и ответивший таким вот крошечным, но неоспоримым знаком. Стоя так ещё несколько мгновений, чувствуя, как тревога отступает, уступая место тёплому, сокровенному чувству связи и защиты, он наконец опустил кофту, скрыв живот от глаз. Затем, в более спокойном, почти приподнятом настроении, он направился на маленькую уютную кухню, начиная распаковывать пакеты и раскладывать продукты по полкам и в холодильник. Он не знал, насколько важно для рождения бога — для возрождения фараона, сына Ра, — чтобы вынашивающий его омега хорошо питался. Никаких трактатов на эту тему, ясное дело, не существовало. Но он решил не рисковать. Больше не будет сухих перекусов на бегу, пропущенных завтраков и ужинов из консервов. Теперь он будет есть правильно, полезно, заботясь не только о себе, но и о том крошечном, могущественном солнце, что теперь тихо зрело в его чреве, обещая когда-нибудь снова озарить мир. ***** 20 января 2027 года. Среда. Воспользовавшись на входе в здание Министерства древностей своим служебным пропуском сотрудника Национального музея египетской цивилизации и бросив охране наспех состряпанную ложь о срочной встрече, Тэхён шагал по бесконечным, отполированным до зеркального блеска коридорам, не в силах различить, что звучало в его ушах громче — яростный, глухой гул собственного сердца, колотившегося где-то в горле, или резкий, отрывистый стук каблуков его дорогих, но теперь казавшихся невыносимо тяжёлыми ботинок о мраморный пол. Каждый удар подошвы по холодному камню отдавался в висках пульсирующей болью, совпадая с ритмом крови, бешено струившейся по сжатым сосудам. Сворачивая по хорошо знакомым ему, лишённым всякой индивидуальности коридорам, он шёл напрямую к кабинету министра, уже мысленно разнося в щепки не только дверь этого кабинета, но и всю эту показную, продажную бюрократическую махину. Не замедляя шага, не делая ни малейшей паузы для проявления хоть каких-то признаков уважения или хотя бы формальности, он резко, одним движением распахнул дверь в приёмную. За скромным письменным столом, заваленным папками, сидел молодой парень-омега с аккуратной стрижкой и в безупречно отглаженной рубашке. Увидев врывающегося Тэхёна, его лицо сначала выразило удивление, а затем мгновенно сменилось на маску профессиональной, но тревожной решимости. Он вскочил на ноги, быстрым движением обходя стол и преграждая путь к массивной деревянной двери в соседний кабинет. — Мистер Ким! — затараторил он, слегка расставляя руки в стороны, будто готовясь ловить футбольный мяч или, что было более вероятно, пытаясь физически блокировать проход. — Господин министр аль-Хашими занят! Он просил никого его не беспокоить! — Амон, — проговорил Тэхён, и имя секретаря, которое он вспомнил с трудом, прозвучало из его уст низко, хрипло, с той самой ледяной интонацией, что предшествует взрыву. — Лучше отойди. Пока я не ударил тебя. И поверь, мне будет глубоко плевать на то, что с тобой после этого будет, и заявишь ли ты на меня в полицию. Парень по имени Амон опешил. Его боевой, готовый к сопротивлению настрой мгновенно угас, сдулся, будто проколотый воздушный шар. Он видел глаза Тэхёна. Видел не просто гнев, а ту самую холодную, белесую ярость, что пляшет в глубине зрачков, когда человек уже переступил какую-то внутреннюю грань и его не остановить ни словами, ни угрозами. Он видел, как тонкие мышцы на скулах Тэхёна неестественно напряжены, как пальцы, сжатые в кулаки, побелели в костяшках. — Но я… я правда не могу, — почти жалобно, срывающимся голосом выдавил Амон, уже не пытаясь блокировать путь, а лишь бессильно опуская руки. — Господин аль-Хашими! — крикнул Тэхён через голову дрожащего секретаря, его голос, низкий и резкий, как удар бича, прорезал тишину приёмной и, несомненно, проник сквозь толстую дверь. — Не хотите ли выйти и объясниться?! Мгновение в кабинете за дверью царила тишина. Потом послышался скрип отодвигаемого кресла, тяжёлые, размеренные шаги по ковру. Дверь открылась, и в проёме возникла фигура министра — высокого, плотного альфы лет пятидесяти с лишним, с седеющими на висках тёмными волосами и усталым, но проницательным лицом. Его взгляд, пристальный и напряжённый, сразу же нашёл Тэхёна, сканируя его с головы до ног, оценивая масштаб бури. — Амон, всё в порядке, — ровно, без повышения тона произнёс министр Ибрагим аль-Хашими, жестом указывая секретарю вернуться на место. Тот, с облегчением выдохнув, почти шмыгнул обратно за свой стол. — Проходите, мистер Ким, — добавил министр, отступая от порога и оставляя дверь открытой. Зайдя в кабинет, Тэхён с грохотом захлопнул дверь за спиной, не обращая внимания на то, как дребезжат стёкла в книжных шкафах. Он прошёл через просторный, залитый утренним солнцем кабинет, пахнущий дорогим деревом, старыми книгами и слабым ароматом кофе, и остановился прямо перед массивным письменным столом министра. Не садясь, не дожидаясь приглашения, он швырнул на полированную столешницу принесённый с собой лист бумаги. Лист приземлился с сухим шуршанием, скользнул на несколько сантиметров и замер белым пятном на тёмном дереве. — Что это значит? — требовательно, отчеканивая каждое слово, выдавил Тэхён, пристально впиваясь взглядом в лицо альфы напротив. Севший за стол министр аль-Хашими не спеша опустил глаза на документ, делая вид, что внимательно изучает его, но Тэхён видел — он лишь отводит взгляд, избегая прямого контакта. — Это я открыл Медум, — продолжил Тэхён, и его голос начал набирать силу, с каждой фразой становясь громче, острее. — Это я нашёл Нефергука и Тэкхара. Это я предположительно раскопал гробницу брата Нефергука! Это моё открытие, мои находки! Вы не имеете никакого морального, никакого профессионального права отказывать мне в следующей экспедиции на том же участке! Министр вздохнул, глубоко, устало, и этот вздох был красноречивее любых слов. Он всё ещё не поднимал глаз. — Господин Чон подал запрос раньше вас, мистер Ким. — Он не мог подать его раньше! — почти крикнул Тэхён, тыча пальцем в дату и время, аккуратно отпечатанные в углу документа. — Я был здесь, в этом здании, перед самым началом рабочего дня, в первый же день периода, когда такие заявления принимаются! Я лично отдал пакет документов в канцелярию! — Он подал свой запрос ещё в декабре, мистер Ким, — ответил министр, наконец подняв взгляд, и в его тёмных, усталых глазах Тэхён прочитал не злорадство, а нечто худшее — смиренную, циничную покорность обстоятельствам. — Он не имел на это права! — резко, с силой ударив ладонью по столу, отчего вздрогнула массивная подставка для ручек, парировал Тэхён. — Мы с вами оба знаем правила! Обязательный месячный перерыв после завершения предыдущей экспедиции, прежде чем можно подавать заявку на новую! Вы сами это установили, требуя, чтобы мы сразу проводили первичную обработку, а не откладывали исследования до лета, когда сезон закрыт! — Я знаю, — тихо, с тем же утомлённым видом согласился министр. — Так же, как и вы, мистер Ким, знаете настоящую причину, почему я не могу аннулировать запрос господина Чона. Даже если он подан с нарушениями. Тишина в кабинете стала густой, тяжёлой, как смог. Тэхён стоял, выпрямившись во весь рост, чувствуя, как гнев внутри него не утихает, а застывает, превращаясь в нечто холодное, острое и очень опасное. — Да, — хлестко, с горькой усмешкой выдал он. — Я знаю. То, что вы прогибаетесь под министра иностранных дел, господина Абдельфаттаха эль-Сайеда. Лицо Ибрагима аль-Хашими покрылось неяркими, но отчётливыми красными пятнами. Челюсти его сжались, а в глазах вспыхнула вспышка гнева — не на Тэхёна, а, казалось, на всю ситуацию, на себя самого, на эту необходимость. — Мистер Ким, — проговорил он, с силой выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. — Я понимаю ваше негодование. И в силу этого понимания даже прощу вам такую… резкость в моём кабинете. — Он сделал паузу, пытаясь взять себя в руки. — Но это политика. Высшая политика. Мне, как министру древностей, жизненно необходимы хорошие, рабочие отношения с министром иностранных дел, чтобы договариваться о возвращении наших украденных, вывезенных, проданных древностей, чтобы бороться за каждую статую, каждый папирус. Ничего личного, мистер Ким, но если цена лояльности господина эль-Сайеда — это помощь сыну его лучшего друга… То да. Я это сделаю. Я закрываю глаза на формальности. — Это несправедливо, — прошипел Тэхён, и в этих словах звучала не просто констатация факта, а обвинение, приговор. — Жизнь вообще очень несправедлива, мистер Ким, — тихо, с какой-то философской, измученной горечью ответил министр. — И вы уже не маленький мальчик, который верит в сказки о честной борьбе. Вы должны были это понять давно. У кого сила, власть, связи — тот и правит бал. Таковы правила игры. Играть в неё или нет — ваш выбор. Но менять правила вы не в силах. Горько, коротко хмыкнув, Тэхён удержался от почти рефлекторного жеста — положить ладонь на свой живот, на тот уже заметный, скрываемый многослойной, свободной одеждой выступ, где тихо, но неумолимо зрела его собственная, личная сила и месть всем этим мелким, продажным мира сего. — Хорошо, — произнёс он тихо, с ледяным спокойствием, в котором не было уже ничего, кроме презрения. — Будет по-вашему. Будет вам ваша сила. И, развернувшись на каблуках, не дожидаясь ответа, не прощаясь, он покинул кабинет, хлопнув дверью с такой силой, что в приёмной снова вздрогнул и без того бледный Амон. Он прошёл по коридорам тем же быстрым шагом, миновал охрану, не отвечая на их вопросительные взгляды, и вышел на улицу, в слепящее белизной каирское солнце. Сев в свой автомобиль, припаркованный в тени акации, он не завёл мотор сразу. Сложив ладони на верх руля, он опустил на них лоб, закрыв глаза. В ушах ещё звенело от адреналина, тело мелко дрожало от сдерживаемой ярости, а в груди стоял ком бессилия, горький и тошнотворный. Он понимал, что вести машину в таком состоянии — чистое самоубийство, особенно в бешеном, хаотичном потоке каирского трафика. Нужно было успокоиться. Хотя бы на поверхностном уровне. Проведя так минут пять, пытаясь силой воли загнать ярость куда-то глубоко внутрь, подальше от сознания, дыша медленно и глубоко, он наконец выпрямился, откинувшись спиной на темную кожу сиденья. Долгий, тяжёлый выдох вырвался из его груди, и тогда, почти неосознанно, его рука потянулась под многослойную преграду из его свободного пиджака, мягкого джемпера и рубашки, касаясь обнажённой кожи живота. И он почувствовал. Не просто тепло, не просто пульсацию, а активное, почти суетливое движение. Толчки. Пинки. Будто тот, кто находился внутри, разделял его ярость, его возмущение, его чувство несправедливости и торопил события. Вспомнился первый раз, когда он увидел не просто шевеление, а чёткий, недвусмысленный отпечаток. Это случилось чуть больше недели назад. Он стоял обнажённый перед зеркалом в ванной после душа, собираясь чистить зубы, и вдруг увидел, как под кожей его живота, справа от пупка, отчётливо продавился контур… ладони. Взрослой, с длинными пальцами. Он так поразился, что выронил зубную щётку и тюбик пасты в раковину с оглушительным лязгом. Испуг тогда был животным, первобытным — страх перед необъяснимым, перед тем, что внутри него живёт уже не просто зародыш, а нечто большее. Последующие случаи — когда он видел контур знакомого, царственного профиля, очертания плеча, даже размытую тень того, что могло быть ногой, — уже не вызывали такого ужаса. Сначала приходило чисто научное любопытство: как это возможно? Потом — глубочайшее, почти мистическое удовлетворение, ведь он понял: Нефергук не мог физически находиться внутри него в теле и объёме взрослого альфы. Его живот, хоть и заметно округлившийся, соответствовал максимум четырём месяцам обычной беременности. Эти проявления были чем-то иным. Это была душа Нефергука, его божественная сущность, наконец-то обретавшая чёткую, узнаваемую форму внутри своего временного вместилища. Перестав быть абстрактной субстанцией чёрного дыма и крови, она теперь отпечатывала изнутри своё истинное «я», свой древний, могучий образ. В последнее время скрывать эту странную, стремительно развивающуюся беременность от коллег становилось всё труднее. Отговорки про отказ от алкоголя («просто не хочу»), про новый стиль в одежде («надоели старые вещи, решил сменить имидж на модный»), про избегание привычных объятий в моменты радости («не очень хорошо себя чувствую, вдруг я заразен») — всё это работало, но напряжение нарастало. Особенно в глазах Намджуна, слишком проницательного и слишком хорошо его знающего. А теперь, если Нефергук и вправду смог ускорить своё развитие вдвое, сжав последние два месяца формирования в один, значит, впереди — период самого бурного роста. Живот будет меняться буквально на глазах. Скрывать это в музее, среди людей, станет невозможно. Размышляя над этим, сидя в нагревающемся на солнце автомобиле, Тэхён понимал, что время для того самого «исчезновения», о котором они говорили с Нефергуком ещё до всех ритуалов, пришло. Ирония судьбы заключалась в том, что Чон Чонгук, сам того не ведая, подкинул ему идеальный, безупречный повод. Обиженный, униженный, вынужденный уступить поле битвы подлому сопернику, профессор Ким Тэхён решает взять внезапный отпуск, чтобы «остыть, переосмыслить и найти новые проекты». Кто станет удивляться? Кто станет слишком допытываться? Достав из кармана телефон, он нашёл в списке контактов номер директора Фарука и набрал его. Тот ответил после третьего гудка, и в его голосе, обычно спокойном, Тэхён сразу уловил ноту беспокойства — новости, видимо, уже долетели. — Здравствуй, Тэхён, — проговорил Фарук. — Я у себя в кабинете. Можешь зайти ко мне, если хочешь поговорить. — Я не в музее, — ответил Тэхён, нарочито устало выдыхая в микрофон. — Я у министерства. Только что от министра аль-Хашими. Они… Они официально отказали мне в экспедиции в Медуме. Отдали всё Чону. Весь участок. — Ох, Тэхён… — протянул Фарук, и в его голосе прозвучало искреннее, почти родительское сочувствие и горечь. — Я не смогу, — продолжил Тэхён, намеренно делая свой голос понурым, сломленным, — я не смогу видеть его каждый день на работе. Видеть его самодовольную ухмылку. Я… Я могу просто не выдержать и правда задушить его однажды в какой-нибудь подсобке. — Давай я поговорю с министром, — сразу же по-боевому предложил Фарук. — Или напрямую с господином Чоном-старшим. Это возмутительно! Мы найдём рычаги… — Нет, — резко, но без злобы перебил его Тэхён. — Не надо. Не тратьте своё влияние, свои силы. Это бесполезно. Просто… просто разрешите мне сейчас взять мой отпуск. Мне нужно время. Время остыть, переварить это в себе. И, может быть, найти что-то другое. Какое-то другое место для раскопок. Подальше отсюда. — Это неправильно, Тэхён, — возмущённо, с болью в голосе выдал Фарук. — Ты не должен бежать. Это твоя победа у тебя украдена! — Неправильно, — согласился Тэхён с горечью. — Абсолютно неправильно. Но мы с вами оба отлично знаем, что в ближайшее время, а может, и никогда, ничего не поменяется. Силы слишком неравны. Так что… просто позвольте мне его не видеть. Хоть какое-то время. Чтобы не совершить глупости. На том конце провода повисла тяжёлая пауза. Тэхён слышал, как Фарук тяжело дышит. — Хорошо, — наконец, с огромным нежеланием, но сдавшись, проговорил директор. — Приезжай. Я скажу отделу кадров подготовить на тебя документы на отпуск. Подпишешь и… можешь идти отдыхать. Как раз своим всё объяснишь. — Спасибо, — искренне, с облегчением выдохнул Тэхён и отключился. «Своим всё объяснишь», — эхом отозвалось у него в голове. Вот это будет, пожалуй, сложнее всего. Намджун, Юнги, Чимин, Хосок, Сокджин… Они все знали его как бойца, как человека, который никогда не бежит от проблем, а сносит их напором, хитростью или упрямством. А тут — такой пассивный, почти трусливый уход из-за мерзкой выходки Чона? Они не купятся. Или купятся, но будут беспокоиться, лезть с вопросами, предлагать помощь. Проигрывая в голове возможные сценарии, подбирая слова, оттачивая интонации — нужная доля обиды, горечи, усталости от борьбы, желание просто сбежать и перезагрузиться, — он одновременно придумывал и легенду для отъезда. Какую страну назвать? Грецию? Италию? Или что-то дальше, экзотичнее — Индию, может быть? Нет, лучше что-то простое, нейтральное, как, например, поездка к дальним родственникам во Францию: проверить сложно, да и никто не станет. Определившись с основными контурами лжи, он наконец завёл двигатель и тронулся с места, направляясь в музей, чтобы подписать бумаги. По дороге его мысли уже переносились в дом — небольшой, арендованный на окраине Каира, в тихом, ничем не примечательном пригороде. Он снял его месяц назад, под вымышленным предлогом для «гостей из-за рубежа», на самом деле готовя себе убежище на последний, самый опасный месяц беременности и на сами роды. Он понимал, что пройти через это ему придётся в полном одиночестве. Без врачей, без помощи, без чьей-либо поддержки. Лишь с надеждой на божественные силы самого Нефергука, растущего внутри него, и на собственную, уже проверенную в огне древней магии и боли волю. В этом доме он и скроется от всего мира, чтобы дать жизнь своему солнцу во второй раз. ***** 19 февраля 2027 года. Пятница. Проведя всю ночь в каком-то мучительном, мутном вареве из коротких провалов в забытье, полудрёмы и тревожных, бессвязных видений, Тэхён в итоге поспал от силы два-три часа, и то не спал, а скорее проваливался в беспамятство, из которого вырывался с каждым новым спазмом беспокойства, отдававшимся тупой, ноющей тяжестью под рёбрами. Последние несколько дней он существовал на грани срыва, каждую минуту прислушиваясь к себе, к тишине в своей голове и к тому, что происходило у него внутри. В понедельник истекал его месячный отпуск, и в понедельник же он должен был снова появиться в музее, в лаборатории, перед коллегами, перед Фаруком. А он всё так же ходил — или, скорее, переваливался — с животом, по размерам похожим на шестимесячную беременность, хотя с того самого ритуала в гробнице прошло ровно три месяца и два дня. Срок, который они с Нефергуком когда-то в теории обсудили как максимально возможный. Теория, казалось, подвела. Сидя на широком деревянном подоконнике в спальне арендованного загородного дома, куда сбежал две недели назад, он в одной руке крепко держал кружку с остатками травяного чая — ромашка, мята, ничего успокаивающего не помогало, ладонь другой руки положив на вздымающийся твёрдый живот, чувствуя под тонкой тканью пижамной рубашки лёгкое, но отчётливое движение — не пинок, а скорее плавное перекатывание, будто кто-то изнутри прикладывал свою ладонь к его. Это ощущение, сначала пугавшее, теперь было единственной нитью, связывавшей его с реальностью происходящего. — Не думаешь, что уже пора? — тихо, хрипло после бессонной ночи проговорил он в тишину предрассветной комнаты, нарушаемую лишь его собственным неровным дыханием и далёким пением первых птиц за окном. Голос звучал устало, но в нём висело напряжение натянутой струны. — Конечно, всегда есть вариант сказать всем, что я за месяц отпуска так сильно поправился от спокойствия и домашней еды, — попытался он пошутить, но шутка вышла плоской, горькой и растворилась в тяжёлом вздохе. — Но ты же понимаешь, что мне просто не поверят. Ни Фарук, ни Намджун, ни тем более этот язвительный… — он закусил губу, не желая даже произносить имя Чона. — Тем более, ты мне веса добавил только в животе, — он повёл рукой с кружкой, демонстрируя свою всё так же худую, с чёткими сухожилиями и венами кисть. Чувствуя под пальцами на животе ответное, почти успокаивающее давление — то самое, похожее на соединение ладоней, — он снова вздохнул, глубоко и прерывисто, с усилием поднялся и направился на кухню, чтобы вымыть кружку и отвлечься от мыслей, которые крутились по одному и тому же замкнутому, безнадёжному кругу: как выйти на работу? Как объяснить это? Взять больничный? Но для больничного нужен врач, а врач увидит живот, отсутствие какой-либо записи о беременности в медицинской карте, отсутствие учёта, анализов, УЗИ. Начнутся вопросы. Подозрения. Или, что хуже всего, направление на обследование, которое покажет… А что оно покажет? Ребёнка? Не ребёнка? Сгусток божественной энергии? Кокон с древней душой фараона внутри? Он содрогнулся, открывая кран и подставляя кружку под струю почти ледяной воды. Помыв и поставив её на сушилку, он замер у окна над раковиной, глядя на узкую полоску начинающегося рассвета на востоке — бледно-лиловую, потом розовую, потом золотистую. Красиво. Спокойно. Так непохоже на бурю внутри него. Сдавленно вздохнув, он вытер руки и потянулся обратно в спальню, по пути пытаясь вспомнить, взял ли он с собой маску для сна. Может, хоть на час удастся провалиться в беспамятство, не мучаясь. Но едва он пересёк порог спальни, как тело его согнулось пополам от внезапной, острой, режущей боли в самом низу живота. Он успел в последний момент упереться ладонью в край кровати, чтобы не рухнуть на пол, и застыл, сжавшись, чувствуя, как спазм, подобно стальному обручу, сдавливает его внутренности, вытесняя воздух из лёгких коротким, беззвучным выдохом. Пока волна боли отступала, оставляя после себя дрожь в коленях и холодный пот на спине, до его сознания медленно, словно сквозь вату, дошло осознание. Он потрясённо выдохнул, и в выдохе этом смешались облегчение, паника и что-то ещё, невероятно дикое и первобытное. Нефергук его услышал. И, похоже, решил не ждать. С усилием, опираясь на кровать, он выпрямился и стащил с нее на пол тяжёлое стёганое покрывало, сбросил его к своим ногам, а затем принялся расстёгивать пуговицы пижамной рубашки. Пальцы слушались плохо, путались в ткани, но он справился, скинув рубашку на пол в то время, когда новый спазм, сильнее предыдущего, заставил его скривиться и издать сдавленный стон. Он смотрел десятки видео о родах, знал теорию, но, судя по тому, как быстро следовали один за другим эти спазмы, как боль не отпускала, а только нарастала, формируя чёткий, неумолимый ритм, речь шла не о человеческих родах. Кокон, в котором развивалось новое тело Нефергука, отрывался от стенок его омегмы не минутами, а секундами, ускоряя процесс. Неуклюже, почти падая, он опустился сначала на колени на мягкое покрывало, потом сел, а затем и вовсе лёг на спину, ощущая прохладу ткани под голой кожей. Стянув пижамные штаны, с трудом высвобождая ступни, он откинул их в сторону, раздвигая согнутые в коленях ноги, обнажаясь полностью, уязвимо и беспомощно перед тем, что должно было случиться. Попытавшись дышать, как учили в тех видео — глубокий вдох носом, медленный выдох ртом, Тэхён сразу же сбился с ритма: дыхание, придуманное для рождения человека, оказалось бесполезным для рождения бога. Боль была другой. Она не накатывала волнами с перерывами, а скорее превращала всё его тело в один сплошной пульсирующий нерв. Он почувствовал, как внутри что-то оторвалось, сместилось, и вместе с новой, сокрушительной волной боли почувствовал влажность между ягодиц — тело, повинуясь древним инстинктам, начало вырабатывать смазку, готовя проход. — Господи, — сдавленно, сквозь стиснутые зубы выдавил он, чувствуя, как внизу живота возникло новое, непреодолимое давление, означающее, что процесс перешёл в финальную стадию. — Когда я просил поторопиться, то я не имел в виду, чтобы ты из меня со скоростью ракеты выскакивал, — прошипел Тэхён, снова запрокидывая голову и издавая долгий, низкий стон, когда тело его изнутри начало растягиваться с нечеловеческой интенсивностью. Пальцы впились в покрывало, сминая ткань, пятки упёрлись в пол, давая опору. Тужась изо всех сил, выпуская напряжение через хриплый, срывающийся крик, он мысленно, на каком-то ещё сохранившемся островке рациональности, слабо поблагодарил себя за предусмотрительность: арендовать этот дом на отшибе, вдали от любопытных соседей, было гениальной идеей. Здесь можно было кричать в голос, и никто не прибежит. Он помогал телу, напрягая мышцы в такт этому внутреннему, мощному давлению, и у него было чувство, будто Нефергук и сам стремился наружу с какой-то невероятной, рекордной скоростью, будто спешил занять своё место в мире после четырёх тысячелетий ожидания. Когда давление достигло пика, став почти невыносимым, заполнив собой всё сознание, он собрал остатки сил и потужился в последний раз, с силой, от которой в глазах потемнело. И почувствовал внезапное, оглушительное облегчение, сопровождаемое странным хлюпающим звуком скольжения. Он обмяк, уронив голову на покрывало, чувствуя, как пот ручьями стекает с висков, застилая глаза солёной пеленой. Дышал он тяжело, прерывисто, всем телом ощущая пустоту и странную, болезненную лёгкость. Но отдых длился лишь мгновение. Осознание случившегося заставило его подскочить — насколько это было возможно для его вымотанного тела — и броситься к тому, что лежало между его ног на покрывале. Это был кокон. Но не перламутрово-фиолетовый, каким должен быть омежий кокон при обычных родах, а тёмно-красный, почти багровый, блестящий, будто полированный гранат или запёкшаяся кровь, освещённая изнутри слабым золотым сиянием. И он двигался. Изнутри. Там что-то билось, упиралось в стенки, словно маленькие ручки или ножки пытались разорвать оболочку. Не думая, действуя на чистом животном порыве, Тэхён впился пальцами в гладкую упругую оболочку рядом с тем местом, где угадывался бугорок конечности, и разорвал её. Плёнка поддалась с лёгким влажным звуком. Он разодрал её дальше, широко, обнажая то, что было внутри. И замер, широко раскрыв глаза, забыв дышать. Перед ним лежал младенец. Совершенно человеческий на вид, с правильной анатомией: две ручки с крошечными, сжатыми в кулачки пальчиками, две ножки, тельце, покрытое лёгким пушком, головка с чёрными волосиками. Он скользил взглядом по этому крошечному, хрупкому телу, проверяя, всё ли на месте, всё ли правильно. И только потом, уже оторвав взгляд от тельца, он поднял его к лицу. Малыш не плакал. Он лежал спокойно, его грудь ровно поднималась и опускалась. И его глаза… глаза были широко открыты и смотрели прямо на Тэхёна. Чёрные, глубокие, не по-детски сосредоточенные и внимательные. В них не было ничего младенческого — лишь спокойное, древнее знание и… признание. — Как я тебя ждал, — выдохнул Тэхён, и голос его прозвучал тихо, прерывисто, сдавленно от перехватившего горло кома. Он склонился, и губы его, дрожащие, коснулись не головы, не щёчки, а плоского маленького животика младенца. И в тот же миг он почувствовал под губами и под пальцами, всё ещё лежащими на тельце, лёгкую, едва уловимую вибрацию — не дрожь, а скорее пульсацию силы. Он отодвинулся, сел на пятки, не в силах оторвать взгляда от ребёнка — от Нефергука, и увидел, как вокруг маленького тельца возникает едва заметное, тёплое золотое свечение, от которого тело начало меняться. Это было похоже на прокручивание записи на огромной скорости. Кости удлинялись, почти слышно похрустывая, мышцы нарастали, заполняя прежде худенькие конечности, кожа растягивалась и становилась более плотной, смуглой. Новорождённый перестал быть новорождённым за секунды. Он стал грудничком, потом годовалым ребёнком, потом трёхлетним… Рост шёл не по дням и часам, а по минутам. Волосы на голове, чёрные и густые, росли на глазах, превращаясь из пуха в пряди, а затем и в тяжёлые, вьющиеся локоны, которые уже начали растекаться по покрывалу. Охнув, Тэхён просто сидел, заворожённо наблюдая, как его возлюбленный, его фараон, его солнце, заново взрослеет в этой спальне, окутанный сияющей золотой аурой собственной мощи. Сияние сгущалось, становясь почти ослепительным, питая это стремительное взросление, и через несколько минут перед ним сидел уже не ребёнок, а подросток лет пятнадцати — стройный, с проступающей мускулатурой, с резкими, всё более узнаваемыми чертами лица. Потом юноша. Мускулы стали рельефнее, плечи раздались вширь, на лобке и в подмышечных впадинах появились тёмные волосы. Лицо теряло последние детские мягкости, обретая те самые, высеченные из камня, царственные черты, которые Тэхён знал по реконструкциям и по своим снам: высокие скулы, прямой нос, сильный, волевой подбородок. И те самые губы. И те самые брови. И те самые чёрные, бездонные глаза, которые теперь смотрели на него уже из лица взрослого мужчины, альфы лет двадцати пяти, не больше. — На каком возрасте мне остановить своё взросление? — хмыкнул он, и голос его прозвучал немного хрипло, непривычно — новые голосовые связки, никогда не использовавшиеся, пробовали себя. Тэхён вздрогнул, словно очнувшись от самого яркого и реального сна в своей жизни. Он шумно, с присвистом вдохнул, его взгляд скользил по широким плечам, по мощной грудной клетке, по плоскому, рельефному животу, по бёдрам, по… всему. Губы его были пересохшими, он с трудом разжал их. — Мне… мне без разницы, — едва слышно выдавил он, и в голосе его звучала глубокая, потрясённая до самого нутра благодарность и неверие. Они сделали это. Нефергук был здесь. Во плоти. Сохранивший себя, свою силу, свою суть. И он не исчез. Тогда, движимый чем-то более древним, чем разум, более сильным, чем страх, Тэхён протянул вперёд дрожащую ладонь. Жест приглашения, вопроса, мольба, приветствия — всё в одном, на что Нефергук двинулся вперёд, плавно, с грацией большого хищника. Его рука обхватила запястье Тэхёна, не сжимая, а просто касаясь, и в следующее мгновение его губы уже были на губах Тэхёна с жадным, властным, голодным поцелуем, поцелуем человека, который четыре тысячелетия не мог этого сделать. Язык Нефергука проник в его рот, заявляя права, и Тэхён ответил с той же яростной, накопившейся тоской. Другая рука Нефергука легла Тэхёну на живот, а затем скользнула ниже, обхватывая его член, и твёрдо, уверенно надавила. Вес тела Нефергука навалился на него, мягко, но неуклонно укладывая его спиной на помятое покрывало. И снова вокруг них обоих вспыхнуло золотое сияние, на этот раз общее, сплетающее их воедино не только физически, но и энергетически. Тая под этими ласками, по которым истосковалось всё его существо, под поцелуями, которые жгли губы, под прикосновениями сильных, тёплых рук, скользивших по его бёдрам, рёбрам, груди, Тэхён стонал прямо в губы Нефергуку, бормоча признания на странной смеси современного корейского и древнего языка пятой династии. Он говорил, что скучал, что боялся, что любит, что просит никогда больше не отпускать, остаться с ним навечно. Его слова прервались на громком, протяжном, срывающемся стоне, когда Нефергук, без лишних прелюдий, одним уверенным, мощным движением вошёл в него. Тело Тэхёна выгнулось дугой. Его нутро, всё ещё гиперчувствительное, нежное и растянутое после только что закончившихся родов, отозвалось на это вторжение шквалом противоречивых ощущений — остаточной боли и дикого, животного наслаждения от самого факта этого соединения, этого окончательного, физического доказательства их победы. — Господи, — сбивчиво, задыхаясь, выдавил Тэхён, сотрясаясь под сильными, размеренными толчками, которые, казалось, выбивали из него душу и тут же возвращали её обратно. — Я же теперь… Я же теперь твой омма, — пробормотал он, осознавая этот факт с какой-то новой, странной остротой, и последний слог превратился в высокий, срывающийся стон, когда угол проникновения изменился, задев что-то внутри, отчего по всему телу пробежали судороги наслаждения. — Ты мой храм, — рыкнул в ответ Нефергук, его голос, уже окрепший, гудел у самого уха Тэхёна, и он усилил натиск, глубже, быстрее скользя в нём, крепче впиваясь пальцами в бёдра Тэхёна, прижимая их к себе, не оставляя возможности для отступления. — И это… это моя молитва тебе. Тэхён рассмеялся — счастливо, беззаботно, почти истерично, запрокинув голову, и сразу же почувствовал на своей шее, ключицах, груди горячие, влажные поцелуи, перемежающиеся лёгкими укусами. Его пальцы впились в густые, тяжёлые, шёлковые чёрные волосы Нефергука, и краем сознания он отметил, что они продолжали расти, становились ещё длиннее, ещё гуще — их за всю эту мгновенно прожитую жизнь ни разу не касались ножницы. Пропуская сквозь пальцы эти живые, прохладные пряди, он плавился под жаром тела над собой и под тем тёплым, золотым сиянием, что теперь бурлило и в нём самом — то ли от секса, то ли от простой, чистой передачи этой божественной энергии. За окном был лишь рассвет, бледный и холодный, но Тэхён видел перед собой самое яркое, самое жаркое солнце, и обращение, которое сорвалось с его губ в стоне, было тем самым, древним, сокровенным: «Ах-и». — Люблю тебя, — с силой, вкладывая в каждое слово всю мощь своего возрождённого существа, произнёс Нефергук, совершая особенно глубокий толчок, который прижал тот самый чувствительный узелок внутри к основанию своего члена, провоцируя петлю Тэхёна на мгновенное, рефлекторное, цепкое сжатие. — И я… — сбивчиво, захлёбываясь, выдохнул Тэхён, обвивая шею Нефергука руками, сцепляя ноги у него за спиной, вжимаясь в него всем телом, желая ещё ближе, ещё глубже, — и я тебя люблю, — прошептал он, и слова эти почти потонули в новом, нарастающем вихре ощущений. Он впился ногтями в мощные плечи Нефергука, выгнулся, глаза его широко распахнулись, и он почувствовал, как его нутро, только что выносившее и родившее новое тело для своего возлюбленного, теперь наполняется чем-то тёплым, жидким, пульсирующим. — Оно… живое? — дрожа всем телом от нахлынувших эмоций и остатков оргазма, тихо, почти беззвучно выдохнул он. — Нет, — так же тихо, целуя Тэхёна в скулу, веко, висок, ответил Нефергук. — У нас не будет случайных детей, — добавил он, и в его голосе сквозь нежность прозвучала твёрдая, неоспоримая решимость. Тэхён не успел ничего спросить, уточнить, что он имел в виду, потому что новая, более мягкая, но не менее сладостная волна сцепки накрыла его, заставив снова ловить ртом воздух, а потом искать этим же ртом губы Нефергука для нового долгого, ленивого поцелуя. Скатившись с Тэхёна, когда последние спазмы окончательно утихли, Нефергук лёг рядом на спину, тяжело дыша, и на его лице, обращённом к потолку, лежала блаженная, безмятежная улыбка человека, нашедшего наконец то, чего искал вечность. — Рассвет, — хриплым от напряжения и криков голосом констатировал Тэхён, перекатываясь на бок и тут же оказываясь втянутым в крепкие, уверенные объятия. Нефергук тоже повернулся к нему лицом, и один из его чёрных локонов упал Тэхёну на щёку. — Как и должно было быть, — проговорил Нефергук, его губы коснулись лба Тэхёна в лёгком, почти невесомом поцелуе. — Нут всегда рождал Ра на рассвете. — Я ждал тебя семнадцатого, — прошептал Тэхён, касаясь ладонью твёрдой горячей груди Нефергука, чувствуя под пальцами ровный мощный стук сердца. — Внутри тебя нет календаря, Ка-и, — мягко, с лёгкой усмешкой ответил Нефергук, отводя со лба Тэхёна светлые, слипшиеся от пота пряди, заводя их за ухо. — Поэтому я мог ориентироваться только на то, насколько сформировалось тело. На его готовность. — Почему… — начал Тэхён, снимая ладонь с его груди и жестом указывая на него всего, — почему я видел тебя как взрослого через свою кожу? — Я бы мог ускорить твою беременность и сильнее, сделать её буквально мгновенной, — пояснил Нефергук, его пальцы медленно водили по спине Тэхёна, рисуя бессмысленные узоры. — Но тогда после рождения пришлось бы ждать, пока душа, сохранившая моё сознание, «дозреет» в этом новом теле до возраста моей физической смерти в прошлом, чтобы полностью восстановить все связи, все воспоминания, всю силу. Это заняло бы годы. Мне не хотелось ждать. И тебе, думаю, тоже. Поэтому, формируя тело, я одновременно выращивал и душу, синхронизируя процессы только в момент родов. Ты видел движения моей взрослеющей души. — Всё же… всё же хорошо? — снова с той же детской, уязвимой настороженностью и надеждой выдавил Тэхён, впиваясь взглядом в чёрные, бесконечно глубокие глаза перед собой. — Всё же получилось? Ты не исчезнешь? Я не проснусь завтра… или через час… рядом с пустым телом, потому что душа не удержалась, не прижилась, потому что что-то пошло не… — он замолчал на полуслове, потому что пальцы Нефергука легли ему на губы, мягко, но решительно остановив поток нарастающей паники. — Всё хорошо, Ка-и, — произнёс Нефергук, и в его голосе не было и тени сомнения, лишь спокойная, абсолютная уверенность силы, знающей себе цену. Он убрал пальцы, и тут же его губы коснулись губ Тэхёна в лёгком, успокаивающем поцелуе. — У нас всё получилось. Я настоящий. Плоть, кровь, кости, душа — всё на месте. И никуда я не пропаду. Хотя ты, конечно, можешь продолжать держаться за меня вот так. Мне это… приятно. Улыбнувшись, Тэхён ответил такими же лёгкими, дразнящими поцелуями-укусами, но вдруг замер, и на его лице отразилось внезапное озарение, сменившее расслабленность на напряжённую озабоченность. — Подожди, — напряжённо выдавил он, отодвигаясь на локте и взволнованно всматриваясь в лицо Нефергука. — А как нам теперь тебя… — он запнулся, ища слово, подходящее для ситуации, в которой нужно было узаконить в XXI веке воскресшего древнеегипетского фараона, — легализовать? В нашем мире, Нефергук, без документов ты… никто. Тебя не существует. Нельзя просто так взять и появиться. Нужны паспорт, идентификационный номер, история, хоть какая-то… Не договорив, он увидел, как в чёрных глазах Нефергука вспыхнули знакомые искорки — смесь предвкушения, азарта и того самого хитрого, царственного коварства, которое он помнил по историям о его политических манёврах. — О, Ка-и, — протянул Нефергук, и губы его растянулись в широкой, абсолютно самодовольной улыбке. — У меня есть на этот счёт просто прекрасная идея. Доверь это мне. Я уверен, — он снова поцеловал Тэхёна, быстро, звонко, — что результат тебе понравится. ***** Эпилог. 15 марта 2027 года. Понедельник. С силой захлопнув крышку переполненного багажника своего внедорожника, Тэхён на мгновение застыл, через стекло обводя взглядом уложенные в идеальном, выверенном до сантиметра порядке сумки, коробки и чехлы с оборудованием. Пыль каирского утра, золотистая и едкая, уже оседала тонкой плёнкой на глянцевом тёмно-сером лаке, но он почти не замечал этого, мысленно пробегая по списку: папки с документами, планшеты, зарядки, личные вещи, запас воды, аптечка. Всё. Кажется, всё. — Так, вроде всё, — выдал он наконец, отряхивая ладони друг о друга в чисто символическом жесте, будто стряхивая не только пыль, но и последние остатки нерешительности. Его голос в утренней тишине музейного двора прозвучал гулко и немного отрешённо. — Ну ладно. Если что-то забыли — не беда. Вернёмся, — резюмировал он скорее для самого себя, отступая от автомобиля на шаг и окидывая машину критическим взглядом, будто проверяя, выдержит ли подвеска эту научно-исследовательскую кладь. — Знаешь, всё же это так странно, — прозвучало рядом, и Тэхён, не оборачиваясь, узнал низкий, задумчивый голос Намджуна. Тот подошёл неслышно, по-кошачьи, и теперь стоял, скрестив руки на груди, слегка отвернувшись, чтобы беглым, профессиональным взглядом окинуть происходящее в стороне: там, под руководством невозмутимого Ахмеда, работники министерства древностей поднимали в грузовики более громоздкое общее оборудование — складные палатки, генераторы, раскладные столы. Шум двигателей, короткие окрики на арабском, лязг металла — всё это создавало достаточно прикрытия для приватного разговора, даже если бы они говорили на арабском, а не на своём родном корейском. Но Намджун всё равно понизил голос, в нём звучало не просто любопытство, а та самая, копившаяся неделями озадаченность, которую, Тэхён знал, чувствовал весь музей, но спросить прямо решался только он, старый друг. — Что именно? — уточнил Тэхён, хотя прекрасно понимал, о чём пойдёт речь. Он повернулся к Намджуну, прислонившись бедром к тёплому от солнца крылу машины, и на его лице появилась лёгкая, усталая усмешка — не защитная, а скорее признающая абсурдность ситуации. — Ты и Чонгук, — сдавленно, будто выдавливая слова, проговорил Намджун. Он отвёл взгляд куда-то в сторону, к старым кипарисам, качающимся на утреннем ветерке, и пожал широкими плечами в неуклюжем жесте. — Хоть это и происходило буквально у меня на глазах, день за днём, как какой-то… абсурдный телесериал, но я всё равно не могу понять «как». Как, чёрт побери, вы с ним вообще сошлись? И ты… — он наконец посмотрел на Тэхёна, и в его тёмных глазах читалась неподдельная тревога, — ты с ним хотя бы счастлив? Или это реально просто расчёт? Только из-за Медума? Чтобы он перестал воровать у тебя экспедиции из-под носа? Тэхён усмехнулся, и усмешка эта была искренней, но окрашенной странной, глубокой иронией, понять которую Намджун, конечно, не мог. Потому что да, стремительная, головокружительная метаморфоза их отношений действительно разворачивалась на всеобщем обозрении, как спектакль в плохом, но захватывающем вкусе. Всё началось в первый же день его возвращения из «отпуска». Он вышел на работу, получив кучу комплиментов о том, как хорошо выглядит, как отдохнул, как посвежел, — никто не заметил, да и не мог заметить, что «посвежел» он лет на десять, а лёгкая, едва уловимая перемена в чертах лица была скорее отражением какого-то внутреннего, тихого счастья, которое он не мог полностью скрыть. И буквально в первый же час, столкнувшись в коридоре с Чон Чонгуком, он устроил тому настоящую, смачную, громкую выволочку. Голос его, обычно сдержанный, даже холодный в профессиональных спорах, гремел на весь этаж, обвиняя в беспринципности, вредительстве, карьеризме, воровстве научных перспектив. Сотрудники повыскакивали из кабинетов, как суслики из нор, застыв в дверях с округлившимися глазами. А кульминацией стало то, когда Чонгук, вместо того чтобы огрызаться или пытаться давить авторитетом, вдруг выпалил, перекрывая его гнев, отчаянное, почти юношеское признание: что он просто не знает, как ещё привлечь внимание Тэхёна, как добиться его расположения, и потому ворует экспедиции — единственное, что, как ему кажется, Тэхёна хоть как-то задевает, — предлагая потом объединиться. Закончилось это, разумеется, смачной, звонкой пощёчиной, которую Тэхён отвесил с такой отточенной, яростной грацией, что ахнули даже самые чёрствые наблюдатели. Слух о страстной, ядовитой, публичной вражде двух светил археологии, мгновенно переродившийся в слух о безнадёжной и скандальной страсти одного из них, полыхнул по музейным коридорам, пахнущим древней пылью и формальдегидом, быстрее любого пожара. Каждый последующий день Чонгук оббивал порог его лаборатории. Упрямо, нагло, с каким-то почти животным упорством. Он просил приватной беседы, умолял дать шанс всё объяснить, засылал приглашениями на ужин, на кофе, на прогулку. И каждый раз Тэхён выставлял его за дверь — холодно, жёстко, под восхищёнными и шокированными взглядами всей команды. Потом пошли подарки: огромные букеты экзотических цветов, коробки дорогих конфет и сладостей, которые Тэхён с завидной регулярностью и демонстративным безразличием раздавал по всем отделам и лабораториям, ничего не оставляя себе. Это злило Чонгука, заставляло его сжимать кулаки и хмурить свои теперь уже идеально правильные брови, но не останавливало. Затем Чонгук подключил «тяжёлую артиллерию». Он взялся обхаживать стажёров — Юнги и Чимина, втираясь к ним в доверие с поразительной для его прежнего «я» лёгкостью. Убеждал Намджуна, Хосока, Сокджина в серьёзности своих намерений. Очаровывал директора Фарука, ведя с ним долгие умные беседы о финансировании. И, наконец, покорил профессора аль-Масуди, который после одного такого визита позвонил Тэхёну и, хрипло смеясь, сказал: «Ну что, сынок, кажется, этот щенок действительно втрескался. И, кажется, не на шутку». А когда на пороге лаборатории Тэхёна, вежливый и непроницаемый, появился сам посол, господин Чон-старший, с намёком на то, что «молодёжь должна уметь договариваться», Тэхён, сдавленно вздохнув, с театральным раздражением в голосе согласился на «одну чёртову встречу» в ближайшую пятницу. А в понедельник они приехали на работу вместе. В одной машине. И вид у них был такой, что даже самый чёрствый скептик не смог бы усомниться: они светились. Тэхён, обычно такой собранный и сдержанный, позволял себе лёгкие, непринуждённые прикосновения к руке Чонгука, смотрел на него так, будто тот был восьмым чудом света, а в уголках его глаз застыли лучики смеха и нежности. Чонгук же, этот прежде надменный, язвительный альфа, казалось, растворился в этом внимании, отвечая тем же обожающим, почти собачьим взглядом, ловя каждое его слово, касаясь его спины, поправляя воображаемую пылинку на рукаве. Они флиртовали, перешёптывались и обменивались взглядами так откровенно и страстно, что это вызывало у окружающих одновременно умиление и лёгкое головокружение от диссонанса. Апофеозом стало их совместное посещение кабинета Фарука с просьбой объединить исследовательские группы в одну — для «более эффективной работы над наследием Нефергука в Медуме». И Чонгук, не теряя времени, сразу же отправился в министерство, чтобы переоформить документы по своей — теперь уже их — экспедиции. Все наблюдали за этой метаморфозой, восхищаясь, умиляясь, но в глубине души испытывая смутное, необъяснимое чувство, будто за яркой картинкой скрывается какой-то нездоровый, тревожащий резонанс, нарушающий привычный порядок вещей. — Расчёт в этом, конечно, есть, — с лёгкой, заговорщицкой ухмылкой выдал Тэхён, оглядываясь на вход в музей, откуда вот-вот должен был появиться Чонгук с последними подписанными бумагами. — Он чертовски красив, горяч, ещё и при деньгах, при власти, любимый, обожаемый сынок всесильного посла, который, к тому же, — он усмехнулся шире, — с наглостью опытного вора спер мой некрополь из-под носа. Но… — Тэхён сделал паузу, поймав на себе внимательный взгляд Намджуна, — при близком рассмотрении оказалось, что он не такой уж и безнадёжный мудило. Да и, знаешь ли, оказался довольно ручным, когда я нашёл, на что надавить. Так что пока меня всё устраивает, — закончил он, хлопая Намджуна по плечу в ободряющем жесте, стараясь, чтобы голос его звучал убедительно и легко. — Не переживай. — Вот так оставил буквально на десять минут, — раздался сзади низкий, тягучий, нарочито обиженный голос, и Тэхён почувствовал знакомое, тёплое присутствие у себя за спиной, прежде чем услышал шаги. — А ты уже мило общаешься с другим, Ка-и. Ревность — чувство отвратительное, но, кажется, я начинаю её понимать. — Он мой друг и давно примерный примужний семьянин, — не оборачиваясь, закатив глаза, выдал Тэхён, сразу протягивая ладонь в немом требовательном жесте. — Документы дай проверить, пока мы не уехали на сто километров в пустыню и не обнаружили, что ты где-то подпись не там поставил. — Это действительно так, — поспешно подтвердил Намджун, ощущая лёгкий, почти физический дискомфорт от близости мощной фигуры Чонгука: даже через простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами было видно идеальное, тренированное телосложение — широкие плечи, узкая талия, рельефные мышцы предплечий. Но больше всего поражали перемены в нём самом: исчезла прежняя сутулость, выправка стала царственной, а во взгляде, прежде колючем и насмешливом, теперь читалась спокойная, бездонная уверенность, временами сменяющаяся таким тёплым, почти животным обожанием при взгляде на Тэхёна, что Намджуну становилось не по себе. — Тебе не о чем переживать, — добавил он, чувствуя, как звучит неубедительно. — Да я и не переживаю, — хмыкнул Чонгук, и в хмыке этом звучала лёгкая, игривая насмешка. Одной рукой он распустил разболтавшиеся за время утренних хлопот чёрные, тяжёлые волосы, которые плотной, шелковистой волной упали ему на плечи, спину, почти доходя до колен, отливая в утреннем солнце синеватым блеском воронова крыла. — Мне просто нравится его дразнить, — откровенно признался он, ловко собрав эти чудовищные по длине и густоте пряди обратно в хвост, а затем, быстрыми, отточенными движениями, накрутив их в массивную, аккуратную шишку на затылке и закрепив их длинной шпилькой из тёмного дерева. — Приятно видеть, как у него на щеках появляется этот раздражённый румянец. — Мне кажется, с такими волосами в пустыне, на раскопках будет неудобно, — не удержался Намджун, с невольным почтением разглядывая эту внушительную причёску. — Там же и душа-то нормального нет. Пыль, жара… Они будут как губка для всего. — Я ему то же самое говорил, — подключился Тэхён, быстро, но внимательно пробегаясь глазами по штампам и подписям, после возвращая папку с документами альфе. — Но он настаивает. Так что пусть мучается, — он хмыкнул, пожимая плечами в преувеличенно-безразличном жесте и открывая водительскую дверь. — Да и, знаешь, всегда есть вариант: можно одолжить нож у Ахмеда и обрезать их, например, по плечи, пока он будет спать в палатке. Проснётся — и сюрприз. — Коварно, — невольно рассмеялся Намджун, подходя ближе к открытому окну со стороны водителя, в то время как Чонгук обходил машину и занимал место на переднем пассажирском сиденье, убирая папку в бардачок и пристёгиваясь одним плавным движением. — Ну а что поделать, — отозвался Тэхён тоном, в котором смешались шутка и лёгкая усталость, пристегнулся и завёл двигатель, низкое, мощное урчание которого наполнило салон. — Ладно, будь на связи, — произнёс он уже более тепло и помахал рукой Намджуну в прощальном жесте. Затем, ловко сдав назад и развернувшись, он встроил свой внедорожник в хвост начинающей двигаться колонны машин — грузовиков и джипов, — которые, подобно каравану, потянулись из ворот музея, увозя их обратно в Медум, к пескам, тайнам и их общему будущему. Покинув шумные, забитые утренним трафиком улицы Каира и выехав на прямую, уходящую в дымку горизонта пустынную трассу, Тэхён позволил себе расслабить хватку на руле. Колонна двигалась с неспешной, экономичной скоростью, за окном потянулся однообразный, гипнотический пейзаж — жёлто-коричневые пески, редкие кусты сухой полыни, далёкие сизые холмы. — Что, им жуть как интересно, как у нас так всё получилось? — негромко, глядя в боковое окно, произнёс Нефергук, голос которого звучал спокойно, с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Ты даже не представляешь, насколько, — посмеялся Тэхён, на миг бросив на него взгляд, полный той самой скрытой от всех иронии, и тут же вернув глаза на дорогу. — И это они ещё не знают о том, что после всей этой дневной ругани, криков и пощёчин мы проводили ночи вместе. Мне кажется, эта информация напрочь сломала бы им картину мира. Им пришлось бы заново учиться ходить и говорить. — Ничего страшного, — тихо хмыкнул Нефергук. Он протянул руку, и на кончиках его длинных изящных пальцев на мгновение вспыхнуло и погасло крошечное тёплое золотое сияние, будто игривая искорка. — Починили бы. Именно так — с помощью этой самой «починки сознания» — Нефергук и занял место Чон Чонгука. На следующий день после своего второго рождения он ушёл из арендованного дома, пообещав Тэхёну «решить вопрос с личностью», и вернулся через несколько часов, держа в руках паспорт, удостоверение, водительские права и служебную карту на имя Чон Чонгука. Тэхён, в тот момент ещё не до конца отошедший от шока и пытавшийся осмыслить происшедшее, пытался объяснить, что это так не работает, что нельзя просто поменять фотографию в документе, не имея доступа к государственным базам, не запустив бюрократическую машину. В ответ Нефергук мягко предложил ему зайти в интернет и просто поискать информацию о Чон Чонгуке. Результат поверг Тэхёна в состояние, близкое к кататонии: на всех фотографиях — от студенческих до недавних официальных снимков с мероприятий в посольстве — был не тот язвительный, с залысинами и хищным носом человек, которого он знал годами, а его Нефергук. Его Ах-и. С теми самыми чёрными вьющимися волосами (на более ранних фото — со стрижкой покороче), с тем самым гордым разрезом глаз, с той самой, ни с чем не сравнимой аурой. Оторопев, потеряв дар речи, Тэхён получил объяснение без единого вопроса. Нефергук просто… внёс изменения в реальность. Он аккуратно, точечно, не трогая лишнего, вытеснил образ и воспоминания о настоящем Чонгуке из умов всех, кто его знал, и из всех документов, заменив их собой. Им оставалось лишь разыграть этот спектакль бурного, почти оперного романа, чтобы не усугублять и без того хрупкое восприятие людей ещё более серьёзным вмешательством. Тэхён тогда сдавленно, осторожно спросил о судьбе настоящего Чон Чонгука, на что Нефергук посмотрел на него своими бездонными глазами и просто произнёс: «О нём не переживай». Тэхён всё понял. И сделал вид, что принял этот ответ, загнав щемящий холодок далеко-далеко, в самый тёмный угол сознания, где хранились и другие, неудобные мысли. — У тебя… много сил? — спросил Тэхён сейчас, неожиданно сменив шутливый, довольный тон на взволнованный, сжав руль чуть сильнее. — Всё в порядке? Может, стоит ускорить публикацию ещё одной статьи по твоему правлению? Или организовать новую телепередачу? Нужно поддерживать интерес, чтобы… — Зачем? — перебил его Нефергук, повернувшись всем корпусом на сиденье. Его взгляд был спокоен, но в глубине чёрных зрачков мерцало что-то непонятное — смесь удивления и нежности. — Знаешь, я не могу теперь перестать думать об этом, — честно выдавил Тэхён, и к концу фразы голос его стал тише, надтреснутым от нарастающего, глухого страха, который он носил в себе все эти недели, но тщательно скрывал. — Мне так страшно… Страшно проснуться однажды утром и не увидеть тебя рядом. Потому что силы закончатся. Потому что ты… растворился, исчез. — Ты не понял, — произнёс Нефергук после короткой паузы, прозвучав неопределённо, но без какого-либо намёка на упрёк. Он расслабился в кресле, вытянув длинные ноги, и на его губах застыла мягкая, загадочная улыбка. — Что не понял? — резковато, с лёгким раздражением от собственного страха выдал Тэхён. — Что мне теперь вообще неважно, что и как обо мне говорят, и говорят ли вообще, — начал Нефергук, намеренно обрывочно, дразня его, наблюдая, как на красивом помолодевшем лице Тэхёна сменяются эмоции: недоумение, тревога, нетерпение. Он выдержал паузу, дав этим эмоциям достичь пика, и только потом продолжил, и голос его стал тише, но каждое слово обрело вес и ясность: — Ты — мой храм. — Я это уже слышал, — с раздражением отмахнулся Тэхён, хотя сердце его ёкнуло от чего-то тёплого и щемящего одновременно. — Красивая метафора, поэтично. И что дальше? Это не ответ на мой вопрос! — Это не метафора, Ка-и, — мягко, но настойчиво поправил его Нефергук. — В этом вся суть того, что случилось. Вся суть нашего ритуала. Когда была та пресс-конференция, я получил огромный приток сил. Это можно сравнить с процессом накопления первичной энергии для нового бога — через молитвы, через упоминание имени, через жертвоприношения. Но если обычный новый бог рождается в специальном месте, в храме, из этого сгустка накопленной энергии, то у меня такого здания не было. Не было «чрева». Поэтому моим храмом стал ты. — Но подожди, — не понимая, протянул Тэхён, на миг оторвав взгляд от дороги, чтобы встретиться с его глазами. За окном уже мелькали первые признаки приближающейся пустыни — участки песка, наступающие на асфальт. — Ты и в первый раз был рождён человеческим омегой. Твоим Ити-Нежд. — Я был полубогом, — терпеливо напомнил Нефергук. — Он дал мне тело, смертную оболочку с божественным потенциалом. А мы с тобой сейчас говорим про рождение именно бога. Про обретение истинной божественной сущности. Он дал мне сосуд. Ты же стал для меня источником и одновременно хранилищем силы. Алтарём и святилищем в одном лице. — Я всё равно не понимаю, — честно признался Тэхён, чувствуя, как в голове крутится каша из древних терминов, магии и страха. — Объясни так, чтобы я понял. Пожалуйста. — Я замкнул цепь, — начал Нефергук, обобщая, а затем, видя нетерпение в глазах Тэхёна, перешёл к деталям, говоря медленно, чётко, как лектор. — Для того чтобы у бога была жизнь и сила, нужны три вещи: чтобы в его храме звучало его имя, чтобы его храм был величественным и прекрасным, и чтобы в его храм приносили энергию — молитвами, подношениями, вниманием. Мой храм — это ты, Ка-и. Значит, мне нужно, чтобы ты обо мне помнил, думал, говорил со мной. Чтобы ты был счастлив, здоров, красив, силён — ведь мой храм должен процветать. И чтобы именно тебя наполняли энергией — радостью, любовью, страстью, даже простым физическим комфортом. И знаешь что? — он хмыкнул, звуча со странной смесью гордости и нежности. — Я сам — мой главный прихожанин. И твой верховный жрец. Моя любовь к тебе — во всех смыслах, — он подчеркнул это двусмысленное «во всех смыслах» лёгким, игривым тоном, — и есть та самая непрерывная молитва, то самое подношение. А божественная сила, которую я тебе отдаю, делая тебя сильнее, счастливее, моложе… она, проходя через тебя, возвращается ко мне, усиленная, очищенная. Чем больше я даю тебе, тем сильнее становлюсь я сам. Это самоподдерживающаяся система. Вечный двигатель. А что до возможности что-то делать… — он задумался на секунду, и тень чего-то тёмного, невероятно древнего и могущественного мелькнула в его взгляде, но он не стал приводить пример с настоящим Чонгуком, с тем, как легко он стёр того из реальности. Такого не мог сделать ни один бог из учебников — для уничтожения живого создания до самого основания, до стирания из памяти Вселенной нужна была вера в то, что это возможно. А он, Нефергук, просто очень сильно этого захотел. И этого оказалось достаточно. — Силу бога определяют его последователи, их вера в его возможности. А я, как свой единственный прихожанин, — он улыбнулся той самой, царственной, уверенной улыбкой, — очень в себя верю. Мы с тобой теперь полностью автономны. Нам для вечной жизни, для мощи, для всего — не нужно ничего, кроме нас самих. Никто и ничто снаружи не может нас обессилить или уничтожить, пока мы вместе. Пока ты — мой храм, а я — твоё божество. В салоне на несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и шумом колёс по асфальту. Тэхён переваривал услышанное. Страх, острый и холодный, начал понемногу отступать, уступая место чему-то новому — огромному, тёплому, почти пугающему своей ответственностью. Они были не просто любовниками. Они были единой, замкнутой вселенной. — А что… Что мы будем делать с этой вечной жизнью? — наконец спросил он, и голос его звучал задумчиво, без прежней паники. — Мне уже намекали про внешний вид, — цыкнул он, вспоминая осторожные комментарии коллег о том, как он «замечательно отдохнул»: Нефергук, в момент своего взросления и обретения формы, волей-неволей зацепил и его, омолодив, вернув телу гибкость и силы, стёр с лица следы усталости и возрастные морщинки весом в десять лет. — Всё, что захотим, — ответил Нефергук легко, как будто говорил о планах на выходные. — Если не надоест быть археологом — будем археологами. Я могу вписать в реальность новые личности для нас, с новыми именами, биографиями, и сделать так, что окружающие будут видеть у нас другую внешность — старше, иначе, — или просто не замечать совпадений, как они не замечают теперь моё сходство с моими древними изображениями. Если захочешь чего-то другого — станем кем угодно. Художниками, путешественниками, отшельниками в Альпах или владельцами кофейни на берегу океана. В любой стране. Нам под силу любая жизнь. — Нам? — рвано, с внезапной остротой переспросил Тэхён, одновременно с тем как их колонна окончательно покинула последние признаки цивилизации и нырнула в бескрайнее, сверкающее под солнцем море песка и камня, уходящее к горизонту. — А ты хочешь кому-то ещё? — уточнил Нефергук, и в его тоне не было ревности, лишь спокойный, готовый к диалогу интерес. — Я бы, конечно, хотел сохранить жизни всем своим родным и друзьям, — начал Тэхён и сразу же, испугавшись возможного неверного толкования, поспешно добавил: — но я осознаю, что мне придётся пережить их смерть. Это неизбежно. Но… — Но? — мягко повторил Нефергук, побуждая его продолжать, не отводя внимательного, всевидящего взгляда от профиля Тэхёна. — Ты тогда сказал, что у нас не будет случайных детей, — озвучил Тэхён то, что неожиданно всплыло в памяти. — А ты вообще… их планируешь? — Наши дети будут полубогами, — серьёзно, без уклончивости начал Нефергук. — У них будет потенциал, искра, возможность обожествления, если будут выполнены условия. Но ты сам понимаешь, что в этом мире, в эту эпоху, таких условий не будет. Ни культа, ни храмов, ни миллионов верующих. Поэтому они останутся смертными. Очень одарёнными, возможно, долгоживущими, но… смертными. — Ты можешь давать силу и им? — перебил его Тэхён, и в голосе его прозвучала внезапная, острая надежда. — Как даёшь мне. Поддерживать их. Делать их… такими же, как мы. — Теоретически — могу, — кивнул Нефергук, но тут же, резко, безжалостно к этой надежде добавил: — Но не буду. — Что? — оторопело выдохнул Тэхён. — Почему? — Потому что это цепная реакция, Ка-и, — объяснил Нефергук, и в его голосе зазвучала не эмоция, а холодная, железная логика выживания. — Сначала наши дети. Потом их возлюбленные, которых они, без сомнения, захотят тоже сохранить рядом. Затем уже дети наших детей, их партнёры, правнуки… И так до бесконечности. А единственный источник моей силы — это ты. Да, система замыкается на нас двоих, и она эффективна. Но она рассчитана на двоих. Я черпаю из тебя, отдаю тебе, и круг замыкается, лишь наращивая мощь. Но представь, если я начну отдавать силу на поддержание вечности для целой толпы людей, для целой династии. Я буду вынужден тратить её, отдавать безвозвратно, чтобы поддерживать их существование. А брать её буду всё из того же источника — из тебя. Твои ресурсы, твоя жизненная энергия, твоя суть как храма — они не безграничны в смысле скорости восстановления. Они могут просто не успевать вырабатываться. Это будет подобно тому, как если бы в идеально сбалансированный механизм вечного двигателя начали без разбора встраивать новые шестерёнки, требующие смазки. Рано или поздно он остановится. Перегреется. Сломается. Погибаешь ты — погибаю я. А следом, лишённые подпитки, погибнут и все, кто от нас зависел. И стоит ли их невечное, купленное ценой постоянного риска для нас бессмертие этой цены? — Что ты хочешь этим сказать? — спросил Тэхён, и голос его стал тихим, ему нужна была окончательная, чёткая формулировка, даже если она будет болезненной. — Я хочу сказать, что у тебя будет столько детей, сколько ты пожелаешь, — заявил Нефергук прямо, без прикрас. — Но только если ты будешь готов к тому, что они будут взрослеть, стареть и умирать. Как все люди. Мы сможем дать им прекрасную жизнь, богатство, знания, здоровье. Но не вечность. Не нашу вечность. — Это… жестоко, — выдохнул Тэхён, поджимая губы, чувствуя, как в груди что-то сжимается от холодной, неоспоримой правды этих слов. — Это вопрос нашего с тобой выживания, — не согласился Нефергук, и в его голосе не было жестокости, лишь та же неизменная, твёрдая решимость, что когда-то позволяла ему строить пирамиды, храмы и покорять врагов. — И у нас с тобой, Ка-и, есть целая вечность, чтобы понять, готовы мы к такому или нет, — он протянул руку и положил свою тёплую, сильную ладонь поверх сжатой на руле руки Тэхёна. Тэхён глубоко вздохнул, разжал пальцы на руле и переплел их с пальцами Нефергука. И продолжил путь, принимая правила их вечности, потому четыре тысячи лет разлуки однозначно дали ему — им — понять, как отчаянно они не готовы потерять друг друга вновь.