Нефергук

3 ноября 2026 года. Вторник. Приглушённое, терпкое благовоние мирры, смешанное с запахом старого камня и едва уловимым дыханием реки, ударило в ноздри раньше, чем сознание успело полностью осознать смену декораций. Ощутив под босыми ступнями тёплую поверхность отполированного известняка, Тэхён резко вдохнул, прежде чем его глаза смогли сфокусироваться на знакомом полумраке покоев фараона. Мерцающий, неровный свет масляных ламп отбрасывал на стены с фресками гигантские, пляшущие тени, а где-то вдали, за пределами колоннады, смутно угадывалась бархатная тьма египетской ночи. — Не подходи ко мне, — требовательно выдавил Тэхён, оборачиваясь вокруг своей оси, а после, найдя нужный силуэт, пятясь от него. Смотря на стоящего в нескольких шагах обнажённого по пояс Нефергука, Тэхён шумно втянул воздух, наполняя лёгкие ароматом дикого шафрана и чёрного перца, сразу чувствуя предательскую волну тепла внизу живота, которую он тут же яростно подавил, стиснув зубы. — И, пожалуйста, оденься, — выпалил Тэхён дальше, поджав губы и сделав резкий отмахивающийся жест ладонью, будто пытаясь стереть с воздуха сам вид обнажённого торса. Уголок губ Нефергука дрогнул, тронутый едва уловимой, раздражающе снисходительной усмешкой. — Раньше тебя это не смущало, — бархатным тембром хмыкнул он, но спорить, к счастью Тэхёна, не стал, просто кивнув почти незаметно, и в следующее мгновение пространство вокруг него как бы дрогнуло, сгустилось — и его торс обволокли складки лёгкой, тончайшей льняной накидки с длинным рукавом, перехваченной у пояса простым золотым шнуром. — Раньше я думал, что у меня нет опции тебя одеть, — выдал Тэхён, наконец останавливая своё отступление, потому что Нефергук тоже не делал ни шагу вперёд, лишь наблюдал, склонив голову набок. — Что, чёрт тебя побери, происходит? – резко потребовал он, прямо смотря в черные глаза. — Хорошо, давай поговорим, — согласился Нефергук, убирая из голоса оттенок беззлобной насмешки, попутно делая мягкий приглашающий жест рукой в сторону огромной, покрытой роскошными тканями постели — того самого ложа, где их тела сплетались в снах-воспоминаниях и в том новом, пугающе реальном сне с зеркалом. Увидев, как губы Тэхёна изогнулись в мгновенной, язвительной гримасе, и услышав его короткий, сухой хмык, полный немого возмущения, Нефергук лишь покачал головой. — Ладно, давай так, — произнёс он, и пространство вокруг них снова дрогнуло, поплыло, как мираж. Колонны, фрески, мерцающие светильники — всё это растворилось, сменившись резким, чистым запахом воды, ила и цветущего лотоса. Тэхён моргнул, и вот они уже сидели — вернее, он всё ещё стоял, а Нефергук уже расположился — под просторным тростниковым навесом на берегу Нила. Ночь была тихой, тёплой, усыпанной бриллиантами звёзд, отражавшимися в тёмной, ленивой воде. Вдали слышался стрекот цикад и плеск рыбы. — Тебе здесь нравилось. — Я этого не помню, — напряжённо выдавил Тэхён, но его взволнованный, бегающий взгляд, против его воли, скользил по идиллической картине: по серебрящейся под луной глади реки, по силуэтам пальм на другом берегу, по лодкам, привязанным к деревянным сваям. Грудь сжало странным, ноющим чувством — не памятью, а её жуткой, ностальгической тенью. Здесь было спокойно. Здесь было красиво. И от этого осознания стало совсем не по себе. — Я не хочу, чтобы ты действительно сошёл с ума, поэтому показываю тебе воспоминания дозированно, — ответил Нефергук, удобнее усаживаясь на резном деревянном сиденье, покрытом яркими подушками, откидываясь назад, продолжая жадным взглядом скользить по спине Тэхёна, скрытой простой футболкой, используемой для сна. — Кто ты? — выдал Тэхён, стремительно разворачиваясь к нему всем телом и делая два резких шага вперёд, чтобы встать прямо перед ним, загораживая звёздное небо. — Ты знаешь, кто я, — скептически растягивая слова, протянул Нефергук, слегка прищурившись и скользя взглядом по лицу Тэхёна, по его сведённым бровям, по подрагивающим ноздрям, считывая каждый отзвук его эмоций. — Я не об этом, — цыкнул Тэхён с нотами глухого раздражения. — Кто ты, что ты? Дух, призрак, проклятие? Не ответив сразу, Нефергук отвёл взгляд, задумчиво уставившись куда-то в тёмную даль реки. Молчание затянулось на несколько долгих секунд, наполненных лишь стрекотом ночных насекомых и гулким биением сердца Тэхёна в ушах. — Я не смогу ответить тебе в рамках тех категорий, которые есть в твоей голове, — наконец произнёс он тихо, несильно, почти нежно постучав подушечками пальцев по своему виску. — Тогда дай мне новое понимание, — потребовал Тэхён, спуская сорвавшийся голос на хрип, сразу после отходя от альфы и почти плюхаясь на противоположную лавку, отгородившись от Нефергука пространством. Медленно кивнув, будто собираясь с мыслями, Нефергук сложил руки перед собой и, подняв твердый взгляд на Тэхёна, заговорил: — Вы думаете, что «сын бога Ра» — это выдумка фараонов, чтобы придать своему правлению божественный статус, — четко и тяжело начал Нефергук. — Но это не так. По крайней мере, в отношении меня, — уверенно, без колебаний обозначил он. — Я действительно сын бога Ра. Он вложил своё живое семя в земного омегу, тем самым дав возможность мне получить телесное воплощение. — То есть он переспал с супругом фараона? — уточнил Тэхён, звуча намеренно почти цинично. — Нет, — не поддержал его Нефергук, не выказав ни гнева, ни раздражения. — Он именно вложил своё живое семя, то есть меня, своё готовое дитя. Хенткаус не был моим Ити-Нежд в полном смысле этого слова, — выдал он и на мгновение снова замолчал, отсутствующим взглядом смотря в сторону. — Если использовать твои знания, то это что-то похожее на суррогатное вынашивание. Он позволил мне получить форму в этом мире. — Зачем? — растерянно, почти по-детски выдал Тэхён, искренне пытаясь понять. — Ты же бог? Или это называется полубог? На губах Нефергука вновь мелькнула та же усталая, невесёлая усмешка. — У вас неправильное представление о богах, — ответил он, — но его у вас и не могло быть, потому что это всё скрывалось. — Что? — нетерпеливо вклинился Тэхён, наклоняясь вперёд, прерывая его. Его нервы были натянуты до предела, и каждая пауза казалась пыткой. — Это как ваш вечный спор: что было раньше — курица или яйцо? — хмыкнул Нефергук, но в звуке не было веселья. — Боги не появляются просто так, из ниоткуда. Не бывает такого, что кто-то приходит к людям, говорит: «Я ваш бог, молитесь мне». Точнее, бывает, — поправился он, и усмешка стала чуть шире, — но его скорее убьют, сожгут, но поклоняться не станут. — То есть сначала яйцо? — напряжённо, пытаясь уловить суть, уточнил Тэхён, судорожно цепляясь за эту аналогию, пытаясь выстроить логическую цепь. — Да, — кивнул Нефергук. — Сначала люди начинают во что-то верить. В солнце, в воду, в ветер, бурю — неважно. Они начинают этому придавать человеческий облик, а потом и строить места поклонения, храмы, где начинает накапливаться энергия… — Которая и становится богом? — предположил Тэхён, и в его голосе прозвучало ошеломление, смешанное с зарождающимся, леденящим душу пониманием. — Которая и становится богом, — вторил ему Нефергук, но уже утверждая, с абсолютной, не терпящей сомнений уверенностью. — Первый храм, где люди начинают оставлять свою энергию, — это и есть чрево родителя. Именно в нём и формируется земное воплощение. Новые храмы — это подпитка, дополнительные хранилища силы, дополнительные чрева. Чем больше богу молятся, чем больше про него говорят, верят в его способности, чем роскошнее его храм, тем он могущественнее. Но как только его забывают, как только разрушают храмы… — То он теряет силы, — продолжил Тэхён, и его плечи невольно расслабились, уступая место не облегчению, а новой, более глубокой задумчивости, тяжёлой, как свинец. — И умирает, — безжалостно добавил Нефергук, отчего это слово зловеще повисло в тёплом ночном воздухе. — Все боги мертвы? — удивился Тэхён, и в его вопросе прозвучало неверие, отчаянная попытка найти лазейку в этой чудовищной логике. — Конечно, — ответил Нефергук просто, как о погоде. — Все боги всех мифологий мертвы… — Но ведь у них есть храмы, сторонники, — парировал, не соглашаясь, Тэхён, мысленно перебирая известные ему культы, действующие религии. — В людях больше нет той веры, которая рождает богов, — уверенно, с лёгкой грустью заявил Нефергук. — Верить в Ра как в персонажа фильма, мультика или игры? — выдал он риторически и сам себе ответил: — Легко. А вот верить, что он — верховное божество, что именно он проносит солнце по небу, а ночью борется со злом в подземном царстве, чтобы утром возродиться, — это уже слишком для обычного современного человека. Поэтому никого из известных вам богов больше нет. И возродить их невозможно. Можно только чисто теоретически создать нового. — А ты? — выдал Тэхён, и его голос стал тихим, почти шёпотом. Он пытался сложить мозаику, но понимал, что у него нет всех деталей, да и к тому же слишком много лишних — мыслей, знаний из этого мира, которые не подходили, мешали, ломали картину. Он смотрел на Нефергука, на это воплощение силы и красоты, сидящее перед ним, и не мог примирить его реальность с утверждением о всеобщей смерти богов. — Вопреки мифам о том, что боги рождали богов, в действительности это было не так, — произнёс Нефергук, и его взгляд стал отстранённым, обращённым вглубь веков. — Что альфа, что омега божественного толка мог родить как от такого же бога, так и от обычного человека. Но этот ребёнок не получал всего того божественного, что было у родителя или родителей. У него есть, скажем, предрасположенность к этому. Можешь называть это качеством полубога, потому что такой ребёнок будет более умным, более сильным и здоровым. Но божественную силу нужно заслужить. — То есть ты — сын Ра, но богом рожден не был? — уточнил Тэхён, внимательно, не отрываясь, следя за каждым микроизменением в лице Нефергука, который на этот вопрос лишь согласительно, медленно кивнул. — Но зачем Ра это делать? — За молитвы, — ответил Нефергук, и в его глазах вспыхнул холодный, жёсткий огонь прагматика. — Усеркаф был первым фараоном новой династии, а это всегда слабая позиция. Нужно было заслужить уважение, укрепить трон. Поэтому он вымолил меня у Ра, чтобы я взошёл на престол и прославил династию… — Но это же не его кровь, — пылко, снова пытаясь найти несостыковку, вклинился Тэхён. — Какой в этом смысл для династии? — Я должен был взять в супруги своего младшего брата, омегу, рожденного Усеркафом и Хенткаусом, — ответил Нефергук, и его голос стал ровнее, словно он цитировал давно составленный, но нереализованный план. — Но он был альфой, — недоуменно, автоматически выдал Тэхён. — Не Нефериркара, а Неферхотепа, — уточнил Нефергук, и древнее имя прозвучало с лёгкой, почти болезненной нежностью. — Про него, скорее всего, ничего и не сохранилось. Он был младше меня на десять лет и умер, когда ему было шестнадцать. Я тогда в походе был. Не знаю, насколько сильно к его болезни был причастен Нефериркар, — закончил он, и в последних словах прозвучало напряжённое, глухое, давнее зло, от которого воздух под навесом будто стал тяжелее. — Он стал твоим супругом? — неожиданно даже для самого себя, резко, с внезапной едкой волной в груди, выдал Тэхён. Он не думал об этом, вопрос вырвался сам, подогретый чем-то тёмным и колючим, что копошилось внутри. — У вас с ним что-то было? Нефергук не ответил словами. Вместо этого он лишь понимающе, почти нежно усмехнулся, глядя на Тэхёна, будто видя на его месте другого, такого же ревнивого и пылкого. И перед мысленным взором Тэхёна, без его согласия, понеслись обрывки, вспышки, звуки. Сначала сцена, где он ребенок, прижавшийся ухом к двери, слышащий шёпот слуг в доме правителя области: «Какое горе… Союз не заключён… Принц погиб нетронутым… Не оставил наследников…». А потом — резкий переход. Он уже взрослый, стоит в покоях фараона, и с собственных губ срывается тот же вопрос с той же интонацией: «А с ним? У вас с ним что-то было до церемонии?», на который он получает четкий и уверенный ответ: «Нет. Ничего». И в памяти Тэкхара, которая теперь была и его памятью, наступает волна облегчения, такая сильная, что от её эха сейчас закружилась голова. Видения рассеялись так же внезапно, как и появились. Тэхён сидел, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам ползут предательски горячие волны стыда и смущения. — Можно было бы просто ответить, — буркнул он, отводя взгляд в сторону и слегка насупливаясь, больше от злости на себя, на свою предсказуемость, на то, как легко его эмоции повторяли путь, протоптанный тысячи лет назад. — Так надёжнее, — с мягкой, но победной улыбкой выдал Нефергук. — Твои воспоминания содержат и твои эмоции, чего в моих словах нет. Поэтому твоё уже ощущаемое спокойствие — лучше, чем мои произнесённые фразы. — Хорошо, — сдавленно, сквозь зубы, согласился Тэхён. И он действительно, к своему ужасу, чувствовал это — призрачное умиротворение, пришедшее из глубины памяти Тэкхара, успокаивавшее его собственную, современную ревность к давно истлевшему принцу. — Я понял, — кивнул он, пытаясь вернуться к сути, отогнать личное. — Сын бога Ра для величия династии, наследники через их кровного сына… Что дальше? — Я родился, для простоты понимания, полубогом, — продолжил Нефергук. — Но это мне ничего не давало. Да, я выделялся. Но для настоящей силы этого было мало — люди были должны сами захотеть мне поклоняться, обожествить меня. И у меня получилось. Именно я стал тем самым «сыном бога Ра», вторым солнцем, что потом превратилось, как я понимаю, в пустой титул других фараонов. — Они не были сыновьями Ра? — из чистого, почти профессионального исследовательского интереса спросил Тэхён, на миг забыв о личном кошмаре. — Я не знаю, — честно ответил Нефергук, слегка пожав могучими плечами. — Я же был первым. Может, Ити-Аа и даровал кому-то ещё своего ребёнка… Если интересно, то давай как-нибудь сходим к мумиям фараонов в твоём музее, я попробую понять, — предложил он небрежно, не ожидая ответа, и тут же вернулся к главному: — Люди возводили мне храмы в храмах моего Ити-Аа, молились, верили. Поэтому я и получил свои силы. Настоящие силы. — То самое золотое свечение, — понимающе выдал Тэхён, кивая, и в его голове с тихим щелчком сложились ещё несколько пазлов из прошлых снов, из видений исцеления. — Но откуда оно было у… у меня? У Тэкхара? — Я делился с тобой силой, — ответил Нефергук, смягчая голос до почти интимного, полного того чувства, которое не нуждалось в названиях. — Отдавал её, чтобы поддерживать в тебе жизнь, здоровье, чтобы ты мог быть рядом… вечно. Но моя сила в тебе нашла новое проявление. И ты, видимо, через свои лекарские знания смог научиться направлять её, лечить людей. — Но как они тогда смогли тебя убить? — пылко, с отчаянием, вырвалось у Тэхёна. Он подскочил на ноги, стремительно преодолевая расстояние между ними, и теперь стоял прямо перед Нефергуком, почти касаясь его коленей, его голос дрожал от нахлынувшей ярости и непонятной, личной боли. — Ты же бог! В тебе же была эта сила! Как они смогли тебя… разобрать на части… Нефергук смотрел на него снизу вверх, и в его бездонных глазах отражалось мерцание далёких звёзд и тень чего-то неизмеримо древнего и печального. Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, давая тому время отпрянуть, подался вперёд и положил свою широкую, тёплую ладонь на бедро Тэхёна, чуть выше колена. Прикосновение было одновременно успокаивающим и властным, прожигающим ткань пижамных штанов. — Тебе пора, — мягко, почти шёпотом произнёс Нефергук, и его губы, тёплые и мягкие, коснулись живота Тэхёна поверх тонкой хлопковой футболки, оставив после себя не физическое, но ощутимое пятно жара. — Что? — растерянно, сбито с толку этим внезапным нежным жестом, выдал Тэхён, попутно, будто помня своё древнее право, запуская пальцы в густые чёрные волосы Нефергука, ощущая подушечками их шелковистую тяжесть. Нефергук лишь кивнул куда-то за его спину, в сторону тёмной глади Нила. И Тэхён, повинуясь, обернулся. Там, где секунду назад тихо качались отражения звёзд, теперь набирала высоту, клубясь и пенясь, стена абсолютной, немыслимой тьмы, которая неслась на него беззвучно, поглощая по пути свет, звук, сам воздух. И из недр этой наступающей пустоты, прорезая её, нарастал другой звук — громкий, назойливый, до боли знакомый раздробленный визг его будильника, дребезжащего около его матраса в палатке. Сердце Тэхёна сжалось в ледяной ком. Он хотел крикнуть, спросить, удержаться, но тьма накрыла его с головой, унося прочь от тёплой ночи, от реки, от того, кто смотрел на него в последнее мгновение с выражением невыразимой тоски и обещания в глазах. ***** 4 ноября 2026 года. Среда. Резкий, сухой запах старого папируса, смешанный с пылью веков и сладковатыми нотами мирры, ударил в ноздри прежде, чем сознание успело сориентироваться в пространстве, где высокие стены были уставлены деревянными стеллажами до самого потолка, аккуратные свертки папирусов лежали в кожаных футлярах, а глиняные таблички располагались на низких столах. Лунный свет, густой, как жидкое серебро, лился из высокого узкого окна, прорезая полумрак фараонской библиотеки и выхватывая из тьмы кружащиеся в его луче пылинки. Тэхён стоял посреди зала, чувствуя, как по его рукам бегут мурашки не от холода, а от нарастающего негодования, которое копилось весь предыдущий день, проведённый в лихорадочных, бесплодных попытках работать, в то время как мысли упрямо возвращались к недоговорённостям прошлой ночи. — Почему ты мне не отвечал? — вырвалось у него, и голос прозвучал громче, чем он ожидал, сорвавшись с губ резко, с почти детской обидой, которую он тут же возненавидел в себе. Он повернулся, ища взглядом источник своего раздражения, и нашёл его почти сразу. Нефергук стоял у самого окна, погружённый в тень, так что сначала были видны только контуры его мощных плеч и склонённой головы. Он был одет в простую льняную рубаху, и это отсутствие обнажённости почему-то разозлило Тэхёна ещё сильнее, хотя он сам буквально вчера просил об этом. Услышав вопрос, Нефергук медленно поднял голову. Лунный свет скользнул по его скулам, по губам, скрытым тенью, и отразился в тёмных, глубоких глазах, в которых читалась не насмешка, а усталость. Настоящая, тяжёлая усталость. — У меня не так много сил, — ответил он, и его бархатный голос звучал приглушённо, без привычной энергии. — Поэтому я либо провожу с тобой ночи, либо день. — Что значит «не так много сил»? — весь боевой настрой, всё негодование, приготовленные для скандала, мгновенно выдохлись, сменившись непонятной, щемящей тревогой. Тэхён сделал шаг вперёд, выходя из тени стеллажа в серебристую полосу лунного света, и теперь видел лицо Нефергука отчётливо: лоб, чуть тронутый морщинами концентрации, тени под глазами, едва уловимую бледность под смуглой кожей. — Ты же... бог. Или полубог. — Мои силы — это вера в меня и восхваление, — мягко, как будто объясняя очевидное ребёнку, напомнил Нефергук. — Чем большему количеству людей ты обо мне рассказываешь, чем больше они обо мне говорят, чем восхищённее говорят о тебе, буквально поклоняясь, тем больше у меня сил. Вспомни, я не смог ничего сделать до того, пока ты не позвал меня по имени. — Запомни имя. Расскажи имя. В нём сила, — тихо произнес Тэхён, будто заклинание, глядя на отсветы луны в глазах Нефергука. — Именно, — кивнул тот, и слабая улыбка тронула его губы. — Моё имя было ключом. — То есть, если я расскажу о тебе всему миру на пресс-конференции, то ты получишь силы? — уточнил Тэхён, подходя ближе, остановившись в двух шагах, чувствуя исходящее от Нефергука тепло и тот особый, божественный запах, который сейчас казался чуть приглушённым. — Да, — подтвердил Нефергук. — В тот момент у меня будет максимум сил, потому что все будут говорить, верить, вписывать меня в историю, говорить о тебе. Но как только основной поток стихнет, мои силы пойдут на спад. — Так, может, правда, сделать твоего ИИ-аватара? — вдохновенно выдал Тэхён, делая ещё шаг вперёд, его глаза загорелись азартом учёного, нашедшего неожиданное, элегантное решение. — Это что-то вроде... — начал он, но тут же запнулся, осознав абсурдность предложения древнему фараону. — Я знаю, что это такое, — мягко, без тени осуждения, произнёс Нефергук. — Я имею доступ к твоей памяти и знаниям, — напомнил он, делая шаг навстречу и обнимая Тэхёна за талию. Его прикосновение было твёрдым, уверенным, но в нём не было прежней всепоглощающей силы, оно скорее просило, чем брало. Он наклонился и оставил аккуратный, ещё спрашивающий разрешение поцелуй на щеке Тэхёна, в уголке губ, где обычно собирались его самые саркастичные улыбки. Тэхён вздрогнул, но не отпрянул. Вместо этого он почувствовал, как по спине разливается волна тепла, а где-то глубоко внутри сжимается комок невысказанного ожидания. — Мы так снова не поговорим, — ответил он, понизив голос до шёпота, который прозвучал хрипло и уязвимо. Его собственные руки поднялись, обвили шею Нефергука, пальцы вцепились в плотные пряди чёрных волос у его затылка. — А я целый день ждал. — А я более четырёх тысяч лет, — выдохнул Нефергук ему прямо в губы, и в этом выдохе была вся тяжесть веков, вся тоска заточения в темноте. И прежде чем Тэхён успел что-то сказать, его губы были захвачены, запечатаны властным, но на этот раз не торопливым, а каким-то жаждущим, почти отчаянным поцелуем. Когда они наконец разъединились, Тэхён дышал часто, прерывисто, чувствуя, как кровь стучит в висках и горячей волной разливается по всему телу, собираясь внизу живота знакомым, но теперь отягощённым новым любопытством напряжением. — Я хочу попробовать альфой, — спешно, срывающимся от возбуждения голосом выдал он, прижимаясь всем телом к Нефергуку, ощущая через тонкие ткани ответную твёрдую силу. — Я же могу вновь оказаться Тэкхаром? — Но ведь во всех тех воспоминаниях ты им и был, — напомнил Нефергук, его большие, тёплые ладони скользнули под одежду Тэхёна, прошлись по рёбрам, по спине, прижимая его ещё ближе, и каждый палец будто оставлял на коже след из искр. — Я тогда не понимал, что я альфа, — рвано, стараясь собрать мысли в кучу, выдал Тэхён, пряча свое лицо в шею Нефергука, вдыхая его концентрированный, опьяняющий запах. — Просто пожелай этого, — улыбнулся Нефергук, и в его улыбке появилась знакомая игривая искорка. — Это же твой сон. — Обычно в снах так не работает, — усомнился Тэхён, но уже мысленно, с усилием пытаясь представить. Не образ в зеркале, а внутреннее ощущение. Тяжесть в мышцах, иное распределение тепла... И мир вокруг дрогнул. На его голове возник непривычный, тяжёлый груз — вес длинных, густых кос, падающих на плечи и спину. А внизу живота, между ног, пробудилось иное возбуждение: не разлитое, глубокое и влажное, а сфокусированное, пылкое, острое, требовательное и локализованное исключительно в плотно набухшем, чувствительном члене. Он ахнул от неожиданности. — К тебе или ко мне? — посмеялся Нефергук, пародируя интонацию современной глупой шутки, мелькнувшей когда-то в памяти Тэхёна. Тэкхар закатил глаза, демонстративно, нарочито, и спросил уже новым, чуть более низким тембром: — Я могу любое место выбрать? — Любое, которое можешь вспомнить или придумать, — ответил Нефергук, и снова его губы нашли губы Тэкхара в поцелуе, но теперь этот поцелуй был другим — более состязательным, более жадным. — Я не хочу ничего придумывать, — прошептал Тэкхар уже прямо в его губы, целуя его с новой, альфийской уверенностью. — Решай сам. И привычное кружение пространства накрыло его, лёгкая одежда растворилась, сменившись прикосновением прохладного, невесомого воздуха к совершенно обнажённой коже. Он оказался на спине на невероятно мягком, тёмно-красном покрывале, раскинутом прямо на земле. Но, подняв взгляд, он не увидел ни стен библиотеки, ни потолка покоев фараона. Над ними простиралась бескрайняя, усыпанная невероятно яркими, крупными звёздами чаша неба, такого глубокого фиолетово-чёрного цвета, что дух захватывало. А вокруг, теряясь в ночном мраке, высились странные, зубчатые силуэты гор, и ветер доносил сухой, пыльный запах камня и соли. — Где мы? — спросил Тэкхар, приподнимаясь на локтях, отчего его длинные косы скатились с его груди и плеч, тяжело падая за спину. — Это Синай, — ответил Нефергук, уже склонившийся над ним, и его губы, горячие и влажные, коснулись обнажённого плеча Тэкхара, оставив за собой огненную дорожку. — Я видел в твоей голове картинки Марса, ваши представления, какой он. Так вот, пейзажи здесь очень похожи. Если желаешь, могу сделать тут вечер, чтобы ты рассмотрел. — Потом, — возбуждённо-нетерпеливо выдал Тэкхар, его руки обвили шею Нефергука, и он потянул его на себя, ложась спиной на покрывало и ощущая всем телом приятную, возбуждающую тяжесть альфы на себе. Его собственное тело отзывалось на эту тяжесть не привычным томлением и готовностью, а яростным, упругим ответом где-то внизу. — Господи, там всё просто горит, — прошептал он, осознавая новое, незнакомое ощущение в паху. — У вас всегда так? — Я не знаю, каково это — быть омегой, мне не с чем сравнивать, — философски ответил Нефергук, положив одну руку на живот Тэкхара, лаская напряжённые мышцы, а пальцами другой, смазанными чем-то прохладным, ароматным и скользким, нащупывая путь между его ягодиц. Прикосновение к сжатому, неподготовленному колечку мышц заставило Тэкхара вздрогнуть — не от боли, а от странности, хотя Нефергук касался мягко, почти невесомо, просто надавливая подушечкой одного пальца, массируя, разминая, но не вторгаясь. — Это ужасно, — выдавил Тэкхар, наслаждаясь ласками губ Нефергука на своей шее, на ключице, на соске, который тот зажал между зубами, но одновременно испытывая глубокое смятение от всего процесса. Ощущение было инородным, неправильным, будто его пытались открыть не с той стороны. — Но ты же знаешь, что потом будет хорошо, — напомнил Нефергук, звуча приглушённо, пока его губы скользили по груди Тэкхара к другому соску. — Мало ли что я знаю, — выдал Тэкхар, стараясь расслабить мышцы спины, таза, но получалось плохо, тело инстинктивно сопротивлялось, защищаясь. Палец внутри воспринимался не как часть игры, а как вторжение, хоть и нежное. — Давай я просто перенесу нас в воспоминания твоего первого раза? — предложил Нефергук, приостанавливая движения. — Нет, — резко, почти отчаянно отказал Тэкхар, положив ладони на плечи Нефергука в явном останавливающем жесте. — Я хочу быть активным участником процесса. — То есть я второй раз лишаю тебя девственности? — с довольным низким смешком произнёс Нефергук, начиная надавливать сильнее, проталкивая внутрь вторую фалангу, медленно, давая мышцам привыкнуть к растяжению. Его взгляд был прикован к лицу Тэкхара, ловя каждую гримасу, каждое изменение в дыхании. — Я на это явно согласился только как раз-таки потому, что не знал, как это происходит у омег, — сдавленно, сквозь стиснутые зубы, выдал Тэкхар, чувствуя, как непривычное, тупое давление внутри нарастает. Это не было больно, но было до жути странно и... не эротично. — Мне прекратить? — выдал Нефергук, замирая полностью. — Нет, — мотнул головой Тэкхар, и длинные косы дернулись рядом. — Просто не обращай внимания на мои комментарии. Потому что я всё равно доведу дело до конца. Это уже... исследовательский интерес. Понимающе хмыкнув, Нефергук вновь занял его рот глубоким, отвлекающим поцелуем, в котором было обещание и награда. Язык Нефергука скользил по его языку, губы всасывали, отбирали воздух и мысли, и пока сознание Тэкхара плыло в этом сладком угаре, пальцы Нефергука продолжали свою терпеливую, кропотливую работу: мягко, со знанием дела растягивая совершенно не предназначенные для такого вторжения мышцы, готовя его, бережно, аккуратно, желая оставить только самые лучшие воспоминания об этом разе, даже несмотря на то, что в этой жизни Тэхён родился омегой и им более не нужно было проходить через эти сложные приготовления. Одновременно его другая рука не забывала про член Тэкхара — твёрдый, горячий, стоящий колом на животе. Нефергук сжимал его в ладони, дрочил медленными, мерными движениями, массировал ствол, чувствительную головку, проводил большим пальцем по валику узла, и от этих прикосновений по спине Тэкхара пробегали судороги чистого, неразбавленного наслаждения, такого острого, что он стонал прямо в губы Нефергука. Когда в него легко, почти без сопротивления, входило уже четыре пальца, а собственное тело плавилось и извивалось под ласками, Тэкхар был готов на всё. Его сознание сузилось до точки — до жгучего желания там, внизу, и до твёрдой, уверенной руки, сжимающей его член. Почувствовав его полную готовность, Нефергук медленно извлёк пальцы, отчего Тэкхар издал жалобный, потерянный звук, но в следующий миг замолк, ощутив медленное, неспешное давление головкой члена на размягчённый, влажный от масла вход. Тэкхар рвано, с присвистом втянул воздух, его пальцы впились в бицепсы Нефергука, ноги инстинктивно сжали его бока, пытаясь контролировать глубину и скорость. — Расслабься, выдохни, — сказал Нефергук, замирая, остановившись на самом пороге, и склонился к его лицу, осыпая щёки, веки, губы, подбородок лёгкими, как пух, поцелуями. — Легко сказать, — с нервным, сдавленным смешком выдал Тэкхар. — Ты делал это огромное количество раз, — напомнил Нефергук, и в его голосе звучала нежность. — Тем более это сон. Это всё в твоей голове. Здесь ты можешь пережить только ту боль, которую испытал или которую можешь нафантазировать. Я ни разу не сделал тебе больно, — подчеркнул он, и его губы коснулись виска Тэкхара. — Если ты не станешь сейчас притягивать к себе страшные представления, то всё пройдёт очень гладко. — Точно, — с лёгкой, уже более уверенной усмешкой выдохнул Тэкхар. — Это же сон. И он выдохнул, сознательно расслабил все мышцы таза, спины, брюшного пресса. И в этот миг Нефергук плавно, но полностью вошёл в него до самого основания, отчего Тэкхар замер, широко распахивая глаза и глядя в звёздное небо. — Это... — начал он задумчиво, прислушиваясь к себе. — Странно. Совсем не так, как у омеги. Прости, но... Я как будто в туалет хочу. Стараясь не двигаться внутри Тэкхара, давая ему возможность привыкнуть, Нефергук тихо засмеялся, прикасаясь губами к его виску, порождая перед его взором быструю, яркую вспышку воспоминания: древние покои, он, молодой Тэкхар, говорит те же самые слова, с той же смесью недоумения и возмущения, и Нефергук тогда тоже смеялся. Тёплая волна узнавания, облегчения, радости накрыла Тэкхара-Тэхёна, смывая последние остатки напряжения. — Сейчас будет лучше, — пообещал Нефергук и, не дожидаясь ответа, начал двигаться. Поначалу это было просто скольжение, непривычное, тёплое, плотное. Но потом Нефергук изменил угол, нашёл то самое место — и мир для Тэкхара взорвался. Острая, яростная, почти болезненная волна удовольствия ударила снизу, прошла по всему телу до кончиков пальцев на ногах и всколыхнула волосы на голове. Он вскрикнул, высоко и звонко, и его тело само собой пришло в движение, яростно, жадно подставляясь под каждый толчок, отзываясь встречными движениями бёдер. Он забыл про странность, про исследовательский интерес. Осталось только это — животная, первобытная ярость соития, борьба за наслаждение, погоня за той острой вспышкой, которую давало каждое трение внутри него. Его член, зажатый между их животами, чувствовал каждое их движение, и удовольствие от него сливалось с тем, глубоким, создавая невыносимо сладкую, дурманящую смесь. Он цеплялся за Нефергука, царапал его спину, кусал плечо, выкрикивал что-то бессвязное на древнем языке, который снова стал родным. Нефергук отвечал ему низким, прерывистым рычанием, его движения становились всё быстрее, резче, точнее, безжалостно бьющими в самую чувствительную точку. Когда оргазм накатил, он был другим — не разливающейся по всему телу волной тепла и сладкой истомы, а резким, взрывным, почти болезненным спазмом, сконцентрированным в одном месте. Тэкхар выгнулся дугой, его крик сорвался в хрип, и он кончил горячими струями между их тел. В тот же миг Нефергук, почувствовав судорожное сжатие внутренних мышц вокруг себя, с силой вдавился в него в последний раз, и его собственное семя выплеснулось внутрь. Но сцепки не произошло — член Нефергука, не заблокированный омежьей петлей, легко выскользнул наружу, когда тот откатился на бок, тяжело дыша. Лежа на покрывале под невероятным небом, Тэкхар прижимался щекой к груди Нефергука, слушая бешеный стук его сердца, который постепенно замедлялся, пока его собственное тело чувствовало приятную, глубокую усталость и странную пустоту внутри. — Это чувствуется совсем иначе, — тихо проговорил он через несколько минут, подтянув к себе длинную прядь своих чёрных волос и водя по ней пальцами, словно изучая. — Как-то более... остро. Концентрированно. — Это хуже или лучше? — уточнил Нефергук, рукой, лежавшей на пояснице Тэкхара, рисуя на его коже медленные круги. — Ни так, ни так. Это классно. Но иначе, — неопределённым тоном выдал Тэкхар, и в его голосе звучала лёгкая растерянность. — Повторить? — спросил Нефергук, и в его вопросе сквозила не только шутка, но и желание подтолкнуть к инстинктивному решению. — Не сейчас точно, — ответил Тэкхар, и его губы растянулись в улыбку против его воли. — Может быть, потом. Но пока... омегой мне как-то привычнее. — Вот и хорошо, — ответил Нефергук, прижимая его к себе крепче, и в его объятии было полное принятие. — А ты? — озадаченно выдал Тэкхар, поднимая взгляд, чтобы увидеть его лицо. — Как тебе? Ты же привык... с ним. С альфой. — Для меня вообще нет разницы, хоть омега ты, хоть альфа, — ответил Нефергук, смотря на Тэкхара искренне и без лукавства. — Хоть процесс один, но ощущения же разные, — негодуя, возмутился Тэкхар, поднимаясь на локте. — Альфой всё плотнее, туже, острее в одном месте, но... — Он запнулся, подбирая слова. — Но нет сцепки, — продолжая за него, согласился Нефергук, нежно проводя пальцами по щеке Тэкхара. — Ка-и, да, секс с альфой и омегой отличается. Но мне правда неважен твой пол. Именно твой пол. Я приму любое твое решение. Только ты будешь решать, кем ты тут будешь — альфой или омегой. — Ты так говоришь, — понуро вздохнул Тэкхар, откатываясь на спину, закрывая глаза и силой желания возвращая себе омежий облик, после поднимая веки, замечая, что небо на востоке начинало светлеть, окрашиваясь в перламутровые, сиреневые тона. — Чёрт, — тихо выругался Тэхён. — Но я не он. Да, хорошо, — выдал он, опережая возможные слова Нефергука, — да, я его реинкарнация, я это понял. Но это не значит, что я такой же. Я рос в другой стране, в другой культуре и вообще в другом мире. Ты не знаешь меня. Ты можешь разочароваться во мне. Перевернувшись на бок, Нефергук приподнялся и, прижавшись губами к уху Тэхёна, прошептал: — Я буквально в тебе, в твоей голове. Я знаю тебя всего. Каждую мысль, каждый страх, каждый постыдный секрет. Ты мой Тэкхар, даже если у тебя другое имя и иной пол. Суть твоя — та же самая. А полюбил я тебя именно за неё. — Но я тебя не помню, — выдохнул Тэхён, поворачиваясь к нему лицом, позволяя увидеть в своих глазах чувство вины за забвение, за неспособность вернуть то, что было утеряно. — Я влюбил тебя в себя один раз, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Нефергук, проводя ладонью по его скуле и губам. — Сделаю это и во второй. Он наклонился для поцелуя — медленного, сладкого, полного обещания, — но Тэхён вдруг отстранился на полдюйма, и в его глазах вспыхнула догадка. — Почему ты просто не отдашь мне все его воспоминания? Они же все у тебя? — спросил он, и его голос стал твёрже. — Ведь ты показываешь мне мои оргазмы, а не свои. — Это опасно, — серьёзно, без тени уклончивости, ответил Нефергук. — Ты не хочешь, чтобы я что-то вспоминал? — продолжал допрос Тэхён, приподнимаясь на локте. — И это тоже, — кивнул Нефергук. — Например, мою смерть. И твоё последующее время в гробнице. Но дело не только в этом. Это правда опасно, — настаивал он, смотря цепко и прямо. И в этот момент пространство вокруг них снова изменилось: восток, где только-только начиналась заря, вдруг вспыхнул ослепительным, яростно-красным шаром солнца, которое выкатилось на небосклон с неестественной, пугающей скоростью. День наступил мгновенно, заливая красным, марсианским светом скалы и песок. — Это рассвет? — спросил ошеломлённый Тэхён, переворачиваясь на живот. — И правда на Марс похоже. Зачем ты отвлекаешь меня солнцем? — с нотами возмущения выдал он, щурясь от непривычно яркого света. — Это не я, — тихо сказал Нефергук, понимающе смотря на светило. — Это ты. — В смысле я? — удивился Тэхён. — Я не... — начал он, обрывисто замолкая, догадавшись, и тихо простонал: — Нет... Звук не успел утихнуть, как песок у подножья ближайшей скалы задрожал, затрясся, словно под ним пробудился и зашевелился гигантский змееобразный монстр. Знакомое, ужасное чувство вытягивания, высасывания из сна охватило Тэхёна. Он инстинктивно вцепился в руку Нефергука, но его пальцы прошли сквозь неё, как сквозь дым. И следующее, что он ощутил, — это собственную руку, с силой шлёпающую по пластику телефона, чтобы заглушить оглушительно дребезжащий будильник. Он лежал на матрасе в своей палатке, один, весь в поту, с бешено колотящимся сердцем и со странным, смешанным чувством потери, недосказанности и дикого, животного возбуждения, которое ещё медленно отступало, оставляя после себя лишь звонкую, пустую усталость и осадок неразрешённых вопросов. ***** 5 ноября 2026 года. Четверг. Ощутив под ногами не горячий песок пустыни и не прохладный камень дворца, а мелкую влажную гальку, впивающуюся в босые пятки, Тэхён открыл глаза. Перед ним расстилался знакомый, родной пейзаж: тёмная, почти чёрная вода, накатывающая на берег ленивыми шипящими волнами, высокие скалы, поросшие хвойным лесом, и огромное кроваво-оранжевое солнце, медленно тонущее в линии горизонта. Воздух пах солью, йодом и влажным камнем — запах, который он не ощущал годами, но который сразу узнал. Остров Чеджу. Пляж, куда он в юности сбегал от всех, чтобы подумать, когда они приезжали сюда семьей на отдых. Он даже не осознавал, что перенёс их сюда, это получилось само собой, инстинктивно, как поиск безопасной, своей земли среди всего этого хаоса. Тэхён стоял, чувствуя, как прохладный вечерний бриз с моря пробегает по его обнажённым предплечьям, заставляя кожу покрыться мурашками, и не оборачивался, зная, что он здесь, твёрдым, почти требовательным голосом произнёс: — Покажи мне, что тогда случилось. Вслушиваясь в тишину за спиной, нарушаемую лишь шёпотом волн и криком далёких чаек, Тэхён ждал ответной реакции, пока проявившейся только в тихом скрипе гальки под чужими шагами. Подойдя и встав рядом, Нефергук тоже смотрел на закат, который так разительно отличался от огромного, быстро гаснущего солнца египетской пустыни. — Нет, — прозвучало тихо, но с той самой, знакомой уже Тэхёну, непоколебимой решимостью, которая не оставляла места для дискуссий. Галька громко хрустнула под пяткой, когда Тэхён резко развернулся, вставая поперёк пути Нефергуку и загораживая ему вид на море. Всё напряжение дня, вся тщетная попытка работать, когда мысли уползали в одну и ту же чёрную дыру, вырвалось наружу жгучей, несправедливой обидой. — Это нечестно, — выдавил он, и его голос дрогнул не от слабости, а от ярости, накипающей где-то глубоко в груди, сжимая горло. Он впился взглядом в чёрные, невозмутимые глаза Нефергука, пытаясь прожечь в них брешь, найти слабину. — Это мои воспоминания. Ты не имеешь никакого права отказывать мне в них. — Имею, — ответил Нефергук тем же ровным, спокойным тоном, в котором не было злобы, лишь холодная, каменная уверенность в своём праве и в своей правоте. — Там нет ничего хорошего. И я не хочу, чтобы ты это видел. — Но я хочу понять, что случилось! — голос Тэхёна сорвался на полуокрик, и он сделал шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. — Я нашёл наши мумии. Я перевожу своё же послание. Но этого мало! Я должен понимать, что там произошло, чтобы потом рассказать всему миру! Не отступая и не моргая, Нефергук лишь глубже вдохнул солёный воздух и выдохнул слова быстро, чётко, будто выбивая их на камне, с нажимом и на одном дыхании: — Для мира хватит того, что мой брат заманил меня в ловушку, убил, расчленил, осквернив моё тело бальзамированием, которое не должно было касаться богов, запер тебя в гробнице с моими останками, а сам со знатью отправился уничтожать мои изваяния в храмах Ра, сбивать все надписи с моим именем, запрещать даже произносить его, карая смертной казнью любого, кто это сделал. — Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый и острый, как лезвие, впился в пылающие недовольством глаза Тэхёна. — Всё это ты найдёшь в остальной части послания. Этого миру достаточно. — Мне — нет! — рыкнул Тэхён, и его собственная резкость эхом отозвалась у него в ушах. Он не отводил взгляда, выдерживая то самое давление, перед которым, как он знал из обрывков воспоминаний, падали ниц вельможи и военачальники. — Как такое вообще могло случиться? Ты же бог! Нефергук молчал. Он просто смотрел, и в его взгляде была не злость, а какая-то древняя, невыразимая усталость и надежда — надежда на то, что Тэхён отступит, сдастся, испугается этой тишины. Но Тэхён не отступал. Он стоял, ощущая, как сердце колотится о рёбра, как по спине стекает холодная струйка пота, но его взгляд не дрогнул. Он видел перед собой не фараона, не бога, а своего альфу, который что-то скрывает, и эта скрытность жгла его изнутри сильнее любого гнева. — Я допустил ошибку, — наконец сдавленно, сквозь стиснутые зубы, выдал Нефергук. Слова прозвучали расплывчато, уклончиво, будто вырванные силой. — Не предусмотрел того, о чём должен был подумать. — Это не ответ! — в голосе Тэхёна прозвучала настоящая ярость, отчаяние, отчего он толкнул Нефергука ладонью в плечо — жест детский, беспомощный, и который ни к чему не привел: мускулистое тело альфы даже не качнулось. — Ты же видишь, что я мучаюсь! Тебе нравится смотреть, как страдает твой любимый человек? — выкрикнул он, и в словах этих была только голая, отчаянная попытка дотянуться, ранить, заставить понять любой ценой, даже через эту грязную, явную манипуляцию. — Нет, — чётко, без колебаний отрезал Нефергук, хотя в его глазах что-то надломилось, дав трещину. — Именно поэтому я не позволю тебе пережить это вновь. — Да почему… — начал Тэхён, но его перебил голос Нефергука, который звучал негромко, но с какой-то металлической, вибрирующей хлёсткостью, режущей по нервам, как лезвие: — Меня убивали на твоих глазах. Тэхён замер. Воздух вырвался из его лёгких одним коротким, беззвучным выдохом, а мир вокруг — шум прибоя, крик чаек, багрянец заката — словно отплыл куда-то, потерял цвет и звук. — Разрезали на куски наживую, — продолжал Нефергук, и каждое слово падало, как тяжёлый камень, в ледяную тишину, наступившую внутри Тэхёна. — Потому что я всё равно был богом, и убить меня, даже без моих сил, было непросто. Тебя заставляли смотреть на это. Говорили тебе, что именно из-за тебя всё это произошло. А потом привязали к тому факелу, оставив заживо умирать в гробнице. Со мной. Стоя и не двигаясь, Тэхён смотрел на Нефергука, но уже не видел его. Он видел обрывки собственных фантазий-представлений: тёмный кровавый камень, отсветы пламени на золоте, чьи-то тени, мелькающие с оружием в руках. Он не дышал. И только почувствовав влажные, солёные потоки на щеках и лёгкую, мелкую дрожь, бегущую по всему телу, от кончиков пальцев до сведённой судорогой челюсти, он понял, что плачет. Беззвучно, всем существом. — Об этом и речь, — тихо, с виноватой и бесконечно уставшей грустью выдал Нефергук. Подавшись вперёд, он притянул Тэхёна к себе, обхватив одной могучей рукой его спину, а другой прижав его голову к своему плечу, где тонкая ткань рубахи быстро пропиталась слезами. — А ты просишь это показать. Позволить пережить это ещё раз. Нет, Ка-и, — прошептал он, к концу фразы понизив голос до едва слышимого звучания и крепче прижимая к себе сотрясающееся от эмоций тело. И Тэхён разрыдался. По-настоящему. Громко, некрасиво, захлёбываясь и давясь собственными слезами и воздухом. Он впивался пальцами в спину Нефергука, цеплялся, как утопающий, будто боясь, что его сейчас вырвет обратно в ту страшную реальность, образы которой уже складывались в голове в чудовищный, давящий кошмар. Он соединял известное и услышанное, дорисовывая, дофантазируя, и эта воображаемая картина резала его изнутри острее любого ножа, вызывая не ту же боль, но её чудовищное, невыносимое эхо. Нефергук молчал. Он просто держал его, крепко и надёжно, изредка касаясь губами его виска, волос, края уха, давая этой боли выйти, выкричаться, излиться в солёных потоках. Когда спазмы в груди поутихли, а рыдания сменились прерывистыми, глубокими всхлипами, Тэхён сделал шаг назад, высвобождаясь из объятий. Его пальцы, закоченевшие от напряжения, с трудом разжались. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, пустым и при этом странно лёгким. Не глядя на Нефергука, он, слегка пошатываясь, зашёл в воду. Холодные волны окатили его щиколотки, потом колени, едва задевая край шорт. Он наклонился, зачерпнул ладонями солёную воду и умыл лицо, смывая следы слёз. Выпрямившись, он стоял по колено в воде, смотрел на горизонт, где последняя полоска солнца догорала, и держал ладони домиком около рта, стараясь унять дрожь в губах и выровнять дыхание. — Расскажи, — прозвучал его голос, тихий, но твёрдый, без намёка на колебания. Тэхён обернулся и пошёл обратно к Нефергуку, который стоял на берегу, наблюдая за ним со скептическим, настороженным недоумением, приподняв одну бровь. — Не смотри так. Буря прошла. Повторения не будет, — заявил Тэхён, останавливаясь перед ним. В его глазах уже не было истерики, лишь усталая, но непреклонная решимость. — Но я должен знать. Не хочешь показывать — хорошо, я понимаю. Но хотя бы расскажи. Ты же прекрасно осознаёшь, что я не смогу дальше нормально жить, спать, есть, да и вообще всё во всех мирах, если не узнаю правду. Не издевайся надо мной, пожалуйста. — Он сделал последний шаг, приблизившись вплотную, и его взгляд стал пронзительным, требующим. — Почему это случилось из-за меня? — Ты знаешь, — всё ещё пытаясь удержать последний рубеж, сдавленно выдал Нефергук, отводя глаза к темнеющему небу. — Запретная любовь между альфами? — предположил Тэхён, вспоминая обрывки разговоров, косые взгляды придворных из своих же снов-воспоминаний. — Отчасти, — признал Нефергук, не скрыв горечь в тоне. — Фараон, которому больше сорока лет, без супруга, без наследников, но с альфой в любовниках, — продолжил Тэхён, уже как исследователь, выстраивающий логическую цепочку, нежно, почти невесомо кладя ладони на грудь Нефергука, сразу же чувствуя, как пальцы Нефергука ответно обхватили его талию. — Почему ты не взял кого-то в союз? Тебе было сорок, когда мы встретились. У тебя к тому времени уже мог быть муж и дети. — Я — бог, — просто ответил Нефергук. — Я мог править вечно. Поэтому наследники не были моей целью. — Но люди этого не поняли, — продолжил за него Тэхён. — А тут ещё и я… — Он хмыкнул, но в звуке не было веселья. — Я объявил, что ты станешь моим супругом, — проговорил Нефергук спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, и встретил потрясённый, широко открытый взгляд Тэхёна. — Что? — выдавил Тэхён, и голос его на мгновение охрип от неожиданности. — Ты должен был стать моим супругом через два месяца. Мы готовились к торжеству, — уточнил Нефергук, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок — след совсем нерадостной улыбки. — Какой кошмар, — протянул Тэхён, содрогаясь от понимания, какой взрывной волной это должно было прокатиться по дворцу, по знати, по всей стране. — Тебе хотя бы формально нужен был наследник. Я бы, конечно, ревновал… — он сморщился, кривя губы, — но я бы понял и принял это. — Но я бы нет, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказал Нефергук. Он взял лицо Тэхёна одной рукой за подбородок, мягко повернул к себе, заставив их взгляды встретиться в сгущающихся сумерках. — Я даже ездил в главный храм своего Ити-Аа. Спрашивал его насчёт того, могу ли вложить в тебя своё живое семя… — И что он сказал? — выпалил Тэхён, забыв на мгновение дышать. — Сказал, что могу. Но это будет стоить тебе жизни, — ответил Нефергук и почувствовал, как под его пальцами вздрогнули скулы Тэхёна. — Потому что у того меня не было омегмы? — предположил Тэхён, его ум уже анализировал, искал объяснения. — Да, — кивнул Нефергук. — Твой организм не был для этого предназначен. Поэтому моё живое семя проросло бы просто в твоём теле, пожирая тебя изнутри, буквально убивая, чтобы сформироваться самому. И, как несложно догадаться, его пришлось бы из тебя вырезать. — Но ведь есть сила исцеления, — не сдавался Тэхён, размышляя вслух. — Да и твой Ити-Аа — это верховный бог. Разве он не мог… сделать меня омегой? — Сила исцеления — очень редкий дар, — начал терпеливо пояснять Нефергук. — Тем более ты сам видел, как сложно он работает. Тогда ни у одного бога не было таких сил, а вылечить самого себя после такого поражения тела невозможно. — Хорошо, — сдался Тэхён. — А поменять мне пол? — Боги — это не всесильные создания, — указал Нефергук, и в его голосе прозвучала та же усталая мудрость, что и в разговоре о природе божественности. — Мы существуем из-за веры в нас, поэтому могли делать только то, что нам предписывали люди. Никто из богов не умел менять пол, телесность, потому что никто не верил в такое и не наделял бога такой силой. Скорее всего, ты мог лечить именно потому, что изначально был лекарем. Люди это знали и верили, что ты можешь их спасти, поэтому моя сила в тебе и дала такой эффект. Поэтому Ити-Аа не мог щёлкнуть пальцами и сделать тебя омегой. Тем более… — он вздохнул, понимая, что Тэхён добился своего и рассказ уже пошёл сам, — тем более создание нового тела — это возможности омег. Ни один бог не пошёл бы против такой первозданной воли природы, не рискнул бы вмешиваться в естественный ход судьбы, нарушая замысел воли этого мира. — И они возненавидели меня за это? — озвучил Тэхён. — За будущий союз? — Нет, — покачал головой Нефергук. — Те, кто это сделал, ненавидели нас с тобой давно. Причём не столько за нашу связь, сколько за те неудобные декреты, которые мы принимали. Так что объявление о церемонии скорее стало спусковым механизмом, который привёл их план в исполнение. — Дело в тех надписях на стенах гробницы? — воодушевлённо выпалил Тэхён, вспоминая обрывочные переводы своих стажёров. — Да, — кивнул Нефергук. — Именно это я и не предусмотрел. Нефериркар со сторонниками обратились к жрецу-отшельнику, который поклонялся Сету. Он-то и вымолил у своего бога заклинание, которое было применено к Осирису. — Но разве там было заклинание? — уточнил Тэхён, хмурясь, пытаясь вспомнить миф. — Сет заманил Осириса в ловушку, из которой Осирис не мог выбраться из-за этого же заклинания, временно запечатывающего силы, — пояснил Нефергук, беря лицо Тэхёна в ладони и оставляя лёгкий, почти невесомый поцелуй на его лбу, будто стараясь смягчить удар следующих слов. — Они обманули тебя, выманив из дворца тем, что умирал ребёнок. Оглушили и повезли в гробницу, которую Нефериркар делал для себя. Мне же они сообщили об этом, назвав место. И я бросился следом, даже мысли не допустив, что они могут что-то со мной сделать. — Его голос стал тише, приглушённее, и он прижал свой лоб ко лбу Тэхёна, прикрыв глаза, вслушиваясь в его дыхание, готовый замолчать при малейшем намёке на срыв. — Я слышал, как ты кричал мне оттуда, чтобы я не смел заходить… — Он горько хмыкнул, и это звучало как надлом. — Но разве это могло меня остановить? — выдохнул он, беря секундную паузу, наполненную лишь шумом прибоя. — Как только я оказался в самой камере, мои силы пропали, запечатались. Я из-за этого на мгновение потерял ориентир в пространстве, чем они и воспользовались, проколов меня несколькими кольями, тем самым удерживая на месте. Да, я всё равно был сильнее обычного человека. Но не целой толпы. Поэтому они смогли сделать со мной то, что ты видел. — Он снова выдохнул, и этот выдох был похож на стон. — Не проси рассказать подробнее. Ты же и так понимаешь, насколько это было зверское убийство. — Зачем? — спросил Тэхён едва дрогнувшим голосом. Он изо всех сил старался сохранить контроль, дышал глубоко и размеренно, чувствуя, как холодный комок в груди медленно тает, сменяясь леденящим, ясным пониманием. — Зачем они сделали всё так? Почему нельзя было просто запереть? — Потому что я не умер бы от голода или нехватки воздуха, — пояснил Нефергук, его пальцы медленно провели по волосам Тэхёна на виске. — Моё тело всё равно было напитано силой и поддерживалось ею. Я бы просто был там заперт до того момента, пока заклинание не ослабло бы. Да, скорее всего, когда заклинание прекратило бы воздействие, мне бы уже не поклонялись, но остатка запечатанных сил хватило бы как минимум, чтобы выбить дверь и выйти в мир. И ведь можно запретить людям говорить, но не помнить. Они явно боялись, что я вернусь живым за троном и восстановлю веру людей в себя. — Тогда как им помогло расчленение? — продолжил Тэхён свои вопросы, мысленно настраивая себя, пытаясь абстрагироваться, представить, что обсуждает не их с Нефергуком смерть, а просто археологическую находку, сложную головоломку. — Нефериркар однажды спросил меня, почему я не строю себе гробницу, — объяснял Нефергук, чуть отодвигаясь, чтобы видеть лицо Тэхёна в сгущающихся сумерках. — Тогда я ему и сказал про бессмертие и что наши тела не предполагают бальзамирования для перехода в мир мёртвых. Я не знаю, как именно он понял эти мои слова, но, видимо, как то, что бальзамирование не даёт мне права уйти в Дуат. — Это не так? — уточнил Тэхён, всматриваясь в его черты. — Для нас нет Дуата, — отозвался Нефергук, и его ладонь снова легла на волосы Тэхёна, успокаивающе. — Как только я получил силы, то поменял свою суть. Мы умираем просто оттого, что в нас перестают верить, перестают поклоняться. Бог начинает слабеть, а потом растворяется без следа. Мы не входим в цикл перерождений. Но его решение с расчленением всё же имело позитивный для них эффект. Потому что, разделив меня на части, они разделили и мою суть, запечатав её бинтами и канопами в конкретной части тела. Когда бы заклинание перестало действовать, мне бы не хватило сил срастить своё тело через бинты, вставить иссохшие органы. Сила бы просто растворилась через какое-то время, и всё. Я бы исчез. — Я пытался тебя собрать? — задумчиво спросил Тэхён, вспоминая хаотичные размотанные бинты и осколки алебастровых сосудов в гробнице. — Как Исид Осириса? Тебя можно было воскресить? — Нет, — мотнул головой Нефергук. — Но ведь Исид смог, — пылко, почти с надеждой перебил его Тэхён. — Он не смог, — возразил Нефергук, и в его голосе звучала неоспоримая уверенность. — Он собрал его тело, провёл ритуал скрепления плоти, по сути, сделав его той самой живой мумией, сохранив подобие тела. Но вера людей помогла Осирису сменить статус. Люди нарекли его владыкой подземного мира после этого, поэтому он и стал там править. Исид просто задержал процесс умирания Осириса на долгие годы. Никого нельзя воскресить. — Я же это знал? — спросил Тэхён и, получив кивок, продолжил: — Тогда что делал я? — Проклял меня, — с лёгкой, горьковатой усмешкой заметил Нефергук и, увидев, как на лице Тэхёна застыло потрясённое, почти испуганное выражение, продолжил уже мягче: — Они запечатали именно мои силы во мне, но то, что было тебе передано, под заклинание не попало. Поэтому ты разбил канопы, открыл саркофаг, расплел бинты, чтобы мой дух смог объединиться в одну материю. Пока я собирал свою суть, цепляя нить души за нитью, ты писал своё послание. А после, когда воздух был уже на исходе, а руки твои слишком изранены, чтобы продолжать, ты лёг ко мне и проклял меня. Привязал мою душу к твоему телу, использовав все мои-твои последние оставшиеся жизненные силы. И этим ты меня спас. — Как проклятием можно спасти? — резко отшатываясь от него, выдал Тэхён. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный озноб, и невольный ужас сковал конечности. Мысль о том, что он, даже в прошлой жизни, мог причинить Нефергуку вред, казалась невыносимой. — Ты знал, что я просто растворюсь, в то время как ты пойдёшь на реинкарнацию, — терпеливо пояснял Нефергук, напряжённо следя за реакцией Тэхёна, но не делая движения вперёд, давая тому пространство и время переварить услышанное. — Ты знал, что не сможешь найти меня в следующей жизни. Поэтому сделал своё тело моей тюрьмой. Я мог исчезнуть только, когда твоё тело полностью истлеет. — А оно не истлеет, потому что стало мумией, — догадался Тэхён, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с изумлением. Он выдохнул, и плечи его наконец расслабились. — Поэтому я так тебя искал… — прошептал он, поднимая взгляд на Нефергука, и в этом взгляде теперь было не только понимание, но странная, горькая смесь гордости и любви. — Да, — кивнул Нефергук, и его рука протянулась к Тэхёну, ладонью вверх, в немом приглашении. — И как только ты коснулся своей мумии, я перешёл в твоё новое тело, потому что мой дух узнал проклявшую его душу. Теперь твоё новое тело — это моя тюрьма, которая лучше любого Дуата. — А если бы тебя нашёл кто-то другой? — уточнил Тэхён, уже делая шаг навстречу, вкладывая свои пальцы в протянутую ладонь. — Ничего бы не изменилось, — тихо озвучил Нефергук, обвивая его руками и крепко прижимая к себе. — Я продолжал бы быть запечатанным в твоей мумии, ожидая тебя. — То есть, как в голливудских фильмах, найти тебе новое вместилище мы не сможем? — выдал Тэхён, пытаясь пошутить, но в его голосе, сорвавшемся на полтона ниже, слышалась слишком очевидная, неспрятанная нота грусти. Нефергук почувствовал эту грусть кожей, всем существом, и прикоснулся губами к виску Тэхёна, потом к уголку его губ — мягко, поверхностно, утешая. — Даже если бы я мог оказаться в другом теле, я не могу выгнать чужую душу, — пояснил он, и его слова были тёплыми и медленными, будто он подбирал каждое, чтобы не ранить. — Я бы сплёлся с ней, разделяя сознание и тело, как это делаем мы с тобой. Поэтому тебе пришлось бы быть не только со мной, но и с тем альфой, чьё бы тело я занял. — Он сделал небольшую паузу, давая тому осознать, а потом усмехнулся, пытаясь снять остаток тяжёлого настроя шуткой, которая прозвучала немного вымученно. — Есть кандидаты? Может, тот выскочка Чон? — Фу, нет, — скривился Тэхён, изображая гримасу искреннего отвращения. — Он даже некрасивый. — Я лучше? — понизив тон до интимного, тёплого шёпота, произнёс Нефергук. Его ладони скользнули по спине Тэхёна к талии, мягко задевая верх ягодиц, и в этом движении было обещание, отвлекающий манёвр, возвращение к чему-то более простому и понятному. — Несомненно, — промурлыкал Тэхён в ответ, обвивая шею Нефергука руками и находя его губы в полутьме, запечатывая их долгим, медленным, успокаивающим поцелуем. В нём не было страсти прошлой ночи, только благодарность, близость и усталое принятие. — Что, опять? — понуро, но уже без прежнего ужаса протянул он, отрываясь от губ Нефергука, уловив знакомый, нарастающий вдали гул — цунами с тем самым механическим, назойливым грохотом, пробивающимся сквозь ткань сна. — Опять, — подтвердил Нефергук, целуя его в висок. — Если хочешь, то я могу помочь тебе с переводом. Но тогда я буду проявляться днём вместо ночи. — Да, — кивнул Тэхён, и его губы снова на мгновение прикоснулись к губам Нефергука в быстром, твёрдом поцелуе. — Я был бы рад. Времени осталось не так много, а написал я там, кажется, целую поэму. — Хорошо, — только и успел сказать Нефергук, и его голос уже дрогнул, поплыл, смешиваясь с нарастающим рёвом. И волна реальности, звонкая и навязчивая, накрыла Тэхёна с головой, вынося прочь с солёного берега Чеджу обратно в душную, одинокую темноту палатки, где около матраса неистово вибрировал и звенел будильник. ***** 9 ноября 2026 года. Понедельник. Приглушённый, пыльный полумрак гробницы, нарушаемый лишь резким лучом рабочего фонаря, закреплённого на стене, казался на этот раз почти уютным, обволакивающим коконом. Сидя на холодной алюминиевой ступеньке складной лестницы, Тэхён расположил планшет на коленях, и его правая рука двигалась с непривычной, почти пугающей грацией. Стилус скользил по гладкому стеклу экрана, вырисовывая сложные, изящные древнеегипетские иероглифы с поразительной лёгкостью и безупречной точностью. Сам Тэхён же наблюдал за этим процессом из глубины собственного сознания, отстранённо и расслабленно, фоново следя за тем, как Нефергук, взяв полный контроль над его телом, воссоздавал текст в идеальном, каноническом исполнении — таком, который можно было бы без стыда показать на пресс-конференции всему миру. Сам перевод на современный арабский они, собственно, закончили ещё вчера, работая в странном симбиозе: Тэхён предлагал современные аналоги и обороты, а Нефергук корректировал смысловые нюансы, утерянные за тысячелетия. Как Нефергук и говорил, имена предателей Тэкхар действительно назвал в конце, пусть последние символы и были выведены дрогнувшей, истекающей кровью рукой, оставляя тёмные наплывы на известняке. Последняя же фраза, как предвкушал Тэхён, должна была особенно порадовать директора Фарука, ибо в ней Тэкхар открыто признавал их любовь, указывая, что Ити-Аа Нефергука, сам бог Ра, их союз поддерживал и позволил провести церемонию в своём главном храме. Это, конечно, вызовет не просто дискуссию, а настоящую бурю в мире египтологии и за его пределами. Смотря на обновляющийся на планшете текст, уже зная его полный перевод и ту правду, что Нефергук рассказал ему ночами, Тэхён мысленно хмурился. Слова о церемонии и союзе, при всей их исторической сенсационности, будут вызывать споры именно из-за формулировок. Будучи Тэкхаром и находясь на пороге своей смерти, он не смог выразить мысль с кристальной ясностью: была ли церемония уже свершившимся фактом или лишь грядущим, желанным событием? Пока Нефергук с невероятной, почти вызывающей лёгкостью — с какой сам Тэхён разве что корейский текст писал — воспроизводил древние знаки, Тэхён в глубине их общего разума размышлял, как лучше интерпретировать этот пассаж: правдиво или… вписать себя, то есть Тэкхара, в историю однозначно, как законного супруга фараона. — А как ты сам хочешь? — прозвучал вопрос, исходящий из его собственных губ, но окрашенный тем самым, чуть более низким, бархатным тембром, который принадлежал Нефергуку. «Я не знаю», — мысленно, с внутренним стоном протянул Тэхён. «С одной стороны, это так тешит моё самолюбие. Всё-таки быть вписанным в историю как твой законный супруг… Ведь никто теперь не опровергнет. Но с другой…» — он мысленно вздохнул, и это ощущение сдавленности в груди было общим для них обоих. «Мир не сильно поменялся. Люди всё так же смотрят на такие пары косо, а некоторые — с откровенной ненавистью. И стоит ли сознательно вызывать ещё больший негатив, дополнительную волну грязи?» — Эти люди будут осуждать нас уже за сам факт, что мы были вместе, — вслух, голосом Тэхёна, но с непоколебимой уверенностью фараона произнёс Нефергук. Он на миг оторвал взгляд от планшета, поднял голову, и его (их) глаза скользнули по шершавой поверхности стены, находя точку, где он остановился. — Поэтому я бы хотел, чтобы ты назвал себя моим супругом. Тем более, для того чтобы это стало непоколебимой, с точки зрения вашей науки, правдой, — он хмыкнул, и звук вышел сухим, почти циничным, — нужно всего лишь добавить одну маленькую, едва заметную черточку. Ту, что даст уточнение о прошедшем времени. Сделать? «Прям на стене?» — мысленно выпалил Тэхён, и его внутренний испуг тут же отозвался лёгким спазмом в пальцах, держащих стилус. «Давай без этого! У меня же сотни фотографий этой стены, а там этого намёка не будет. Не надо». — Смотри, — произнёс Нефергук, и его внимание снова ушло в планшет. Он сдвинул готовый блок текста вверх, а ниже, в чистом поле, быстрым, точным движением изобразил тот самый спорный иероглиф, который завершал настенную надпись. А рядом, почти как случайная царапина, лёг тончайший, едва различимый зарубок — та самая черточка, меняющая всё. «Нет, не надо, чёрт, я подумаю, просто давай не сейчас!» — в смятении протараторил Тэхён внутри их общего сознания, мысленно прорычав на ту тихую, самодовольную ухмылку, которую он ощущал от Нефергука. Мягко, уже не вслух, а как бы про себя усмехнувшись, Нефергук не стал комментировать эту панику. Но Тэхён внутри, в самой сердцевине их сплетённого «я», почувствовал вдруг прилив тёплой, густой волны — нежности, понимания и того самого упрямого, нерушимого желания, чтобы он, Тэхён, хотя бы для истории, высеченной в камне и учебниках, был его, Нефергука, супругом. Увлёкшись этим странным, интимным спором и гипнотической красотой рождающегося на экране текста — один переписывал с божественной лёгкостью, другой наблюдал и не мог не любоваться, — они оба пропустили осторожные шаги, заглушаемые мягким песком на полу гробницы. — Профессор? — позвал Чимин, уже подойдя почти вплотную и выглядывая сбоку, стараясь не загораживать свет. И тут же, взглянув на Тэхёна, он резко ойкнул, непроизвольно отшатнувшись. — Что такое? — прозвучало резко, и Тэхён почувствовал, как его голосовые связки напряглись по воле Нефергука, тут же внутренним рывком потянув контроль обратно, забирая тело в свои дрожащие от неожиданности руки. — Что с тобой, Чимин? — уже своим, более мягким, но всё же взволнованным голосом спросил он, внимательно вглядываясь в лицо стажёра, на котором застыла смесь смятения и лёгкого испуга. Чимин замялся, его взгляд скользил по лицу Тэхёна, будто выискивая что-то. — Просто… — неуверенно начал он, снова присматриваясь, — это, наверное, свет тут такой странный… Показалось, что у вас глаза… разного цвета. — Как это разного цвета? — нахмурился Тэхён, и чувство беспокойства начало медленно, противно ползти из желудка куда-то выше, к горлу. — Ну… — Чимин указал пальцем в его сторону, но не прямо, а чуть вбок. — Тот, что правый… Он практически чёрный. А левый, вроде, как и был — карий. Ваш обычный. — Думаю, да, — поспешно, стараясь звучать максимально естественно, проговорил Тэхён. — Освещение. Тень от фонаря падает неровно, — сказал он, намеренно отводя взгляд от Чимина, сделав вид, что снова сверяет что-то на планшете со стеной, хотя буквы перед глазами поплыли. Мысленно он уже лихорадочно вспоминал, где лежит его зеркало, чтобы проверить, но сейчас нужно было сохранять лицо. — Ты что-то хотел? — А, да! — Чимин вздрогнул, словно очнувшись. — Ахмед, — он мотнул головой к выходу из камеры, — говорит, профессор Ким звонит. И это очень срочно. Удивлённо, уже по-настоящему, вскинув брови, Тэхён сохранил файл, погасил экран планшета и, спустившись со ступенек, направился к выходу. На поверхности, под ослепительным, почти беломраморным полуденным солнцем, он поблагодарил Ахмеда, взяв у него тяжёлый спутниковый телефон, и сразу, чувствуя под ложечкой лёгкий холодок тревоги, спросил: — Намджун? Что-то случилось? — Случилось, — ровным, но отчётливо осуждающим тоном произнёс в трубке Намджун. — Ты что, до сих пор не поздравил с днём рождения профессора аль-Масуди? — выпалил он, и в его голосе звучало возмущение, смешанное с укором. — Кого? — растерянно переспросил Тэхён, и его мозг судорожно начал перебирать обрывки памяти, пытаясь извлечь оттуда нужное имя, лицо, контекст. Профессор Омар аль-Масуди. Звучало знакомо, но обросло таким густым слоем психической пыли, что разглядеть что-то за ним было почти невозможно. — Ты плохо слышишь? — проверил Намджун, и в трубке послышался шум, будто он переставил телефон. — А так? — Да, я слышу, — отозвался Тэхён, но растерянность не уходила, она превращалась в тихую, звенящую панику. Он стоял под палящим солнцем, а по спине у него стекал холодный пот. — Я, конечно, отправил ему от твоего имени огромный букет, — продолжил своё негодование Намджун, — по телефону же сказал, что у тебя на раскопах связь — просто ужас, что мы сами с тобой с огромным трудом связываемся. Но он правда переживает. Говорит, ты мог не позвонить, только если с тобой что-то стряслось, уже собирался звонить самому Фаруку, чтобы за тобой спасательную группу отправляли. Так что будь добр, уважь старика. Набери ему, скажи пару ласковых слов тому, благодаря кому тебя вообще когда-то взяли в музей и дали первый грант. Слушая голос Намджуна, Тэхён с усилием, будто разгребая завал, пытался собрать образ. Крупицы медленно складывались: седой, доброжелательный омега с умными, прищуренными глазами. Профессор Омар аль-Масуди. Тот самый, который ещё в Каирском университете присмотрел талантливого, но чересчур одержимого корейского студента-омегу. Взял под крыло. Сначала в свою исследовательскую группу, потом буквально за руку привёл к Фаруку, замолвил слово, открыл двери. Человек, которого Тэхён всегда, все эти годы, поздравлял первым или в числе первых. И сейчас он не просто забыл — он стёр его из своей памяти настолько, что имя вызвало лишь смутный отзвук. — Да, точно, — понуро, с внезапно накатившим горьким, кислым привкусом стыда выдавил Тэхён. — Спасибо, — пробормотал он, и благодарность была искренней, но от этого лишь горше. — Я… Я прямо сейчас ему наберу. — Давай, — выдохнул Намджун, и связь прервалась. Бросив Ахмеду, что ему нужно сделать ещё один звонок, Тэхён почти побежал к своей палатке, потому что номер телефона он тоже не помнил. Набрав цифры из записной книжки собственного телефона, он дождался гудков и заговорил на беглом, почти безупречном арабском, вплетая в свою речь правду и ложь, извинения и поздравления. Голос в трубке был старческим, тёплым, полным беспокойства и искренней радости от звонка. Они поговорили о раскопках в общих чертах, и Тэхён, стараясь звучать воодушевлённо, пообещал профессору аль-Масуди в скором времени громкое открытие, которое потрясёт мир. Попрощались тепло, но когда Тэхён отложил тяжёлый телефон на походный матрас, на котором сидел, его охватило ощущение полной, леденящей пустоты. Он протёр лицо ладонями и мысленно начал лихорадочно копаться в прошлом. Одногруппники в университете. Ничего. Пустота, несколько размытых силуэтов без лиц и имён. Преподаватели. Кроме аль-Масуди — темнота. Школа. Помнил здание, но не мог вызвать в памяти лицо лучшего друга. Даже имя не всплывало. С каждым новым провалом, с каждой выжженной чёрной дырой на месте воспоминания паника нарастала, сжимая горло холодными пальцами. Он отвёл руки от лица, уставился перед собой в полумрак палатки, и его взгляд упал на его собственные пальцы, оказавшиеся в поле зрения. Что-то было не так… Он медленно поднял ладони перед лицом, повертел их и замер, чувствуя, что дыхание застряло где-то в груди: руки были разные. Разная форма пальцев, иные ногтевые пластины, другой рисунок вен, выступающих под загорелой кожей. Левая была его — привычная, с маленьким шрамом от пореза на указательном пальце, с чуть вытянутыми ногтевыми пластинами. Правая… Правая была шире в ладони, пальцы чуть короче и мощнее, ногти идеальной овальной формы, вены лежали иным, более рельефным узором. Он знал эту руку. Он целовал каждый её палец, проводил по ней губами во снах. Это была ладонь Нефергука. С резким, порывистым движением он сорвался с матраса, наклонился к своей сумке, с трудом расстегнул молнию дрожащими пальцами и вытащил оттуда маленькое дорожное зеркальце. Первый взгляд в отражение при тусклом свете, проникавшем сквозь ткань палатки, не показал ничего странного, но потом Тэхён взял свой смартфон, включил вспышку и, зажмурившись от яркого света, поднёс её к лицу, направляя луч прямо на собственные глаза. Хриплый, сдавленный выдох вырвался из его груди. Чимин не ошибся. Его правый глаз, отражавший холодный белый свет вспышки, был тёмно-карим, практически чёрным, без привычных золотистых вкраплений. Левый же всё ещё хранил оттенок тёмного янтаря — его собственный, человеческий цвет. Отложив зеркало и телефон на матрас, Тэхён принялся расстёгивать пуговицы своей рабочей рубашки, проскальзывая пальцами по прорезям. Наконец, стянув правый рукав, он замер, не в силах издать ни звука. Там, где несколько дней назад были лишь бледные, едва проступающие тёмные линии, теперь красовалась полная, сложная, невероятно детализированная вязь татуировки. Она покрывала всю его правую руку от запястья до самого плеча, каждый завиток, каждый симметричный узор в точности повторяя тот самый священный рисунок, который он видел на коже Нефергука в своих снах. — Что происходит? — тихо, срывающимся от чистой, животной тревоги шёпотом выдавил он в пустоту палатки, но он знал, что его слышат. В глубине сознания, словно из-за тяжёлой звуконепроницаемой двери, донёсся голос, лишённый привычной силы, почти усталый: «Ночью. Мне надо… накопить силы». И больше ничего. Тишина, но уже не пустая, а тяжёлая, насыщенная невысказанным. Сглотнув комок вязкой, горькой слюны, Тэхён попытался ухватиться за эту соломинку — хотя бы Нефергук не впал в панику, значит, у него есть объяснение… Медленно, будто каждое движение давалось огромным усилием, он надел и начал застёгивать рубашку, решив, что на сегодня с него хватит работы в гробнице, понимая, что всё, что он сейчас сможет делать, — это сидеть и ждать ночи, которая уже не казалась спасением, а была лишь отсрочкой перед новым, непонятным и пугающим откровением. ***** Поздняя, густая, как смола, ночь уже давно накрыла лагерь, заглушив последние голоса и оставив лишь монотонное стрекотание цикад где-то вдали, когда Тэхён наконец с трудом провалился в беспокойный, рваный сон. Засыпал он мучительно, на измотанных нервах, ворочаясь на узком походном матрасе, чувствуя, как грубая ткань натирает кожу, а каждая складка кажется валуном. Он злился — на назойливого Чона, приставшего к нему ещё днём с дурацкими расспросами под видом обмена «новостями», на собственную несобранность, на этот тягучий, липкий страх, сидевший где-то под рёбрами. Он даже пытался считать овец, а потом, в приступе чёрного юмора, баранов с лицом того самого выскочки-альфы, что только усиливало раздражение. Воздух в палатке был спёртым, пахнущим горячим нейлоном, пылью и собственным потом — кислым, нервным. Лишь когда за стенами палатки воцарилась полная, оглушающая тишина пустынной ночи, его сознание наконец начало уступать, сползая в тёплые, тёмные омуты забытья. И как только граница между реальностью и сном истончилась до предела, он сделал внутри себя резкое, решительное движение — не позволив миру сновидений формироваться вокруг него пассивно, а буквально шагнув в него. Ощутив под босыми ступнями не шершавый пол палатки, а гладкий, прохладный отполированный известняк, Тэхён открыл глаза в знакомом полумраке царских покоев. Без колебаний, широким, почти яростным шагом он двинулся через зал, мгновенно находя взглядом высокую, статную фигуру у ложа. Нефергук стоял, ожидая его, и уже одна его поза — чуть скованная, с опущенными, но не расслабленными плечами — выдавала напряжённое предчувствие тяжёлого разговора. — Что с моей памятью? — вырвалось у Тэхёна прежде, чем он успел сформулировать мысль вежливее. Голос его прозвучал резко, с той самой, не скрытой панической нотой, что клокотала в груди весь вечер. Нефергук не стал увиливать, не попытался смягчить удар. Он лишь глубже вдохнул воздух, пахнущий сандалом и маслами, и выдохнул правду: — Она стирается. — Как это? — потрясённо, почти беззвучно выдал Тэхён. Слова не хотели укладываться в голове, отскакивали, как горох от стены. Он стоял, ощущая, как пол под ногами будто накренился, и смотрел на Нефергука широко раскрытыми, обескураженными глазами. — Ты до этой экспедиции помнил всю свою жизнь досконально, до каждой детали? — начал Нефергук, и в его вопросе не было упрёка, лишь попытка донести сложную, неудобную логику. — Нет, конечно, — фыркнул Тэхён, и звук вышел нервным, сдавленным. — Это невозможно. Но с памятью у меня было раньше явно лучше, чем сейчас. — Человеческое тело, человеческое сознание не рассчитано на такой объём воспоминаний, — объяснял Нефергук, и его голос звучал устало, как у учёного, вынужденного констатировать печальный, но неоспоримый факт. — Вы помните только самое важное, самое основное. Всё остальное стирается, забывается. И так происходит у каждого. — Он сделал паузу, позволив тишине впитать смысл слов, а потом добавил уже тише: — А в твоей голове сейчас, по сути, умещаются четыре жизни. — Почему четыре? — не понял Тэхён, и его брови сдвинулись, образуя резкую морщину на переносице. — Твоя. Моя. Тэкхара. И наши общие воспоминания, которые мы создаём здесь, в твоих снах, — перечислил Нефергук, поднимая руку и медленно загибая пальцы. — Всё это как-то должно уместиться в ограниченном пространстве твоего разума. Я поэтому и не отдал тебе воспоминания Тэкхара целиком — потому что его жизнь стёрла бы, заместила половину твоей. Я даже когда показывал тебе отрывки, был вынужден… что-то убирать, чтобы освободить место. — Что ты стёр? — напряжённо, чувствуя, как по спине пробегает холодная мурашка, спросил Тэхён. Его взгляд стал пристальным, подозрительным. — Например, чтобы показать тебе наши ночи, мне пришлось вытеснить все твои воспоминания о других альфах, — хмуро, сквозь зубы выдал Нефергук. — Я не имею права на ревность или претензии. Ты не знал, не помнил, кто ты и что я тебя жду. Но… Смотреть на тебя с другими я тоже не мог. Не хотел. Тэхён замер, пытаясь силой воли вызвать из небытия хоть один образ: первая влюблённость, первый поцелуй, первая близость. Любое лицо, кроме того, что было перед ним сейчас. Но в ответ была лишь пустота, гладкая, глухая стена. Он помнил, что не был девственником, помнил, что у него должны были быть какие-то отношения, но сами воспоминания рассыпались в пыль, будто их и не было. — Что ещё? — сдавленно, уже без прежней ярости, а с тяжёлым, усталым пониманием выдал он. Где-то в глубине он отчасти оправдывал Нефергука — сам бы, наверное, поступил так же. — Остальное я не контролировал целенаправленно, — отозвался Нефергук. — Твоё сознание само выбирало, что убрать при замещении. Я не стирал твоего наставника, профессора аль-Масуди, — подчеркнул он. — Это был естественный процесс. — И так будет всегда? — встревоженно, и в голосе его снова зазвенела та самая, едва сдерживаемая паника. — Я так и буду забывать с тройной скоростью? Могу забыть дом? Семью? Имена своих родителей? — Возможно, — сдержанно, не смягчая, кивнул Нефергук. Он смотрел на Тэхёна прямо, и в его тёмных глазах не было лжи, только тяжёлая, неприкрашенная правда. — Я впервые делю одно тело с кем-то надвое и не могу сказать наверняка. — А что с моим телом? — переключился Тэхён, и его голос стал резче, требуя объяснений и на этом фронте. — Почему половина меня — это уже ты? — Потому что мы сплетаемся воедино, — ответил Нефергук, и в его тоне снова зазвучали отголоски лектора. — Это ещё один механизм выживания, компенсации. Ведь природой тоже не предназначено, чтобы двое существовали в одном теле. Поэтому начинается симбиоз, слияние на самых глубоких уровнях. А процесс лишь ускорился из-за того, что мне пришлось активно использовать твоё тело — смотреть на текст, писать его собственной… нашей рукой. Это требовало более тесного контакта, более глубокого проникновения. — Скоро у меня поменяется и половина лица? — ахнул Тэхён, и его воображение тут же нарисовало чудовищный, расколотый портрет, где одна щека была его, а другая — скульптурным, идеальным профилем фараона. — Это вряд ли, — мотнул головой Нефергук. — Я же лишь отражение твоего внутреннего вовне, а не полное физическое воплощение. Мне не нужно собственное лицо, чтобы функционировать здесь, внутри. — Я не хочу терять себя, — едва слышно, и голос его вдруг сломался, став по-детски уязвимым, выдавил Тэхён. Он опустился на край массивной, покрытой драгоценными тканями постели, почувствовав, как под ним прогибается мягкая перина. — Я не хочу забывать эту жизнь. — Он поднял взгляд на Нефергука, и в его глазах стояла не обвинительная, а просящая боль. И он увидел, как во взгляде Нефергука промелькнула быстрая, острая вспышка вины. — Я не обвиняю тебя, — спешно, почти перебивая сам себя, добавил Тэхён. — Я сам шёл за тобой. Сам не отпустил. И я бы раз за разом повторял этот путь, знай я, чем он обернётся. Но… — Он сделал глубокий, дрожащий вдох. — Разве нет ни одного способа быть вместе не в мире моего постепенного сумасшествия и деменции? — Я правда не могу просто перейти в другое тело, — выдохнул Нефергук, и в его голосе звучала та же беспомощность. — А если снять твоё проклятие… то я просто исчезну. — Почему? — спешно вклинился Тэхён, снова поднимаясь на ноги и преодолевая расстояние между ними. — Люди о тебе заговорят! Твоё имя будут знать, помнить! Ты сам говорил, что сила в этом! — У меня нет храма, Ка-и, — тихо, с бесконечной грустью ответил Нефергук. — У меня нет того самого первого «чрева», места, где я родился как бог. Нет точки опоры в этом мире, кроме тебя. Вернутся разговоры — вернётся какая-то сила, да, но без основы я просто рассеюсь. — Как сделать тебе храм? — стремительно, с внезапной, яростной решимостью потребовал Тэхён. Он схватил Нефергука за предплечья, впиваясь пальцами в твёрдые мышцы. — Что нужно сделать? Само здание? Мы построим! Я найду деньги, уговорю Фарука, сделаю его филиалом музея! — Нет, — покачал головой Нефергук, и его губы тронула горькая, понимающая усмешка. — Я же говорил: просто здание без настоящих, искренних молитв — это пустая оболочка. — Поверь, я буду в этом храме молиться так сильно, как никто иной! — убеждающе, почти отчаянно выдавил Тэхён. Он хмурился, видя, как Нефергук в ответ лишь тихо хмыкает, и это раздражало его ещё сильнее. — Это так не работает, — на выдохе, с тем же утомлённым знанием произнёс Нефергук. — Один человек не может создать бога, как только омега или только альфа не могут сделать ребёнка. Нужна критическая масса веры, общая, направленная энергия многих. — Но твой Ити-Аа же просто вложил семя! — не сдавался Тэхён, и в его голосе зазвучал прежний, исследовательский азарт, пробивающийся сквозь панику. — Он не спрашивал разрешения у миллионов! — И что? — парировал Нефергук. — Моё тело всё равно формировал и вынашивал человеческий омега, вкладывая в меня энергию своей жизни. А дать силу богу может только коллективная, сконцентрированная вера многих. Но ты сам понимаешь, что в твоём мире, в твоё время, нельзя просто так создать полноценный, живой культ меня, как сына Ра. Это будет клуб реконструкторов, не более. — Если у тебя появится фандом… — начал Тэхён, лихорадочно перебирая варианты, цепляясь за современные аналогии. — Фандом — это просто энергия, выброшенная в пустоту, — мягко, но решительно перебил его Нефергук. — Рассеянная, не сфокусированная. Она не концентрируется в конкретном, освящённом месте, не накапливается. Это не подходит. — Тогда предложи свой вариант! — негодуя, в отчаянии развёл руками Тэхён. Его терпение лопалось, как перетянутая струна. — Не думаю, что тебе тоже нравится такой… симбиоз. Особенно с учётом того, что я уже не двадцатилетний мальчик. Я буду стареть, а ты, как я понимаю, останешься прежним. — Я планировал омолодить тебя, — тихо признался Нефергук, и в его признании была странная смесь заботы и циничного расчёта. — Лет до двадцати пяти, не больше. Когда у меня будет первый серьёзный всплеск силы после пресс-конференции. Потом я буду тебя просто поддерживать, замедлять старение. Можно будет сделать ещё несколько громких открытий — я подскажу, где копать. От этого мы получим новые волны внимания, новые порции энергии. И я смогу периодически… откатывать твой биологический возраст немного назад. — Я не могу в шестьдесят выглядеть на двадцать пять! — почти застонал Тэхён, представляя себе эти бесконечные объяснения, подозрения насчет таблеток и процедур. — Кто сказал? — риторически, с лёгкой усмешкой выдал Нефергук. — Косметика, грамотный уход, небольшие, аккуратные процедуры — всем этим можно оправдать прекрасную сохранность. А там… А там уже видно будет. Поживём — подумаем. — Давай подумаем сейчас! — настаивал Тэхён, и в его голосе снова зазвучала сталь. Он пристально смотрел в глаза Нефергука, стараясь поймать его взгляд, но тот упорно отводил глаза куда-то в сторону, к теневым углам покоев. — Я тебя не помню, но очень хорошо знаю, — произнёс Тэхён медленно, чётко, и эта парадоксальная фраза наконец заставила Нефергука встретить его взгляд. — Я вижу, что у тебя есть идея. Настоящая, а не этот паллиатив с вечной игрой в кошки-мышки со временем. — Настолько безумная, что безумно даже её вслух произносить, — отозвался Нефергук, и в его тоне не было отрицания, лишь тяжёлое, почти пугающее признание. — Какая разница, если… — пылко начал Тэхён, но тот его перебил. — Если она может привести к нашей — или, что более вероятно, к моей — окончательной смерти? — вклинился Нефергук, и его слова, холодные и острые, как лезвие бритвы, мгновенно срезали бойкий настрой Тэхёна. — Нам придётся снять твоё проклятие. И если не получится сразу, в момент моего пика, я растворюсь, не успев зацепиться за новую форму. Если же что-то пойдёт не так в самом ритуале… то со мной умрёшь и ты. — И что? — резко, с вызовом выдал Тэхён, и горькая, почти истеричная усмешка тронула его губы. — Мне что, привыкать? — Второй раз ты меня не найдёшь, — безжалостно констатировал Нефергук. — И я даже не уверен, что после такого… вмешательства твоя собственная душа сможет пойти на реинкарнацию. — Он сделал паузу, видя, как в глазах Тэхёна вспыхивает немой вопрос, и добавил тише: — То, что я предположил… это аморально настолько, что твоё сердце на посмертном суде будет в сто раз тяжелее пера Маата. — Так нет же богов и суда Осириса! — почти крикнул Тэхён, и его ухмылка стала шире, но от этого не менее горькой. — Ты сам сказал — все боги мертвы! — Но законы мироздания, баланс — они остались, — сокрушённо помотал головой Нефергук. — Не все души идут на новый виток. Кто-то воплощается в камне и века просто наблюдает за миром из вечной, немой твердыни. Это не смерть, но это… не жизнь. — Ты хотя бы расскажи, в чём суть! — выпалил Тэхён, и в его голосе прорвалось раздражение, смешанное с жгучим любопытством. — Я, в отличие от тебя, не имею свободного доступа к твоему разуму! И я же, как понимаю, всё равно без тебя ничего сделать не смогу. — Не сможешь, — выдохнул Нефергук, и это было признанием не только для Тэхёна, но и для самого себя, капитуляцией перед неизбежностью обсуждения этой безумной идеи. — Я долго думал над твоей силой. Точнее, над тем, как она проявилась. Ты получил чистую божественную силу от меня, и в тебе она преломилась, превратилась в то, во что верили люди, знавшие тебя, — в целительство. А если… — Он замолчал, погружаясь в пучину собственных размышлений, и его взгляд стал отсутствующим. — Что? — подгоняюще, не выдержав паузы, выдавил Тэхён. — Я получу максимум сил в день пресс-конференции, — вновь заговорил Нефергук, но уже развивая новую, связанную мысль. — А значит, в тот момент и у тебя, как у части меня, будут такие же возможности. Потому что мы — одно целое в тот пиковый миг… — Ты хочешь… чтобы люди, говоря обо мне как о том, кто тебя «воскресил», дали мне такую силу? — осторожно ступая по зыбкому льду этой идеи, озвучил Тэхён. — Но ты же сам сказал — никого воскресить нельзя. — Он сразу же, не давая договорить, продолжил: — Даже если я назову себя тем, кто тебя воскресил, разве это поможет? Создаст тебе новое тело? — Нет, это не поможет, — подтвердил Нефергук. — У меня всё равно не будет физической формы. Мне некуда воскресать. Тело не слепишь из одного лишь энтузиазма прессы. — Тогда что? — нетерпеливо, уже почти требуя, выдал Тэхён, подходя вплотную, так что между ними не осталось и дюйма. Его дыхание стало частым, горячим. Нефергук смотрел ему прямо в глаза, и в его тёмных, бездонных глазах отражалось то же яростное пламя решимости, что горело в душе Тэхёна. Он вздохнул, глубоко и тяжело, будто готовясь поднять невероятный груз. — Нут, — произнёс он всего одно слово. Одно древнее, всеобъемлющее имя. Тэхён замер. Его мозг лихорадочно работал, сопоставляя, вспоминая мифы, знания. Нут. Бог неба. Вечный свод, рождающий солнце каждое утро и проглатывающий его каждый вечер. Супруг Геба, земли. Хранитель мёртвых… Через несколько секунд мысленная цепочка замкнулась, и он ахнул, подняв на Нефергука потрясённый, почти неверующий взгляд. — Ты… уверен, что это может сработать? — ошеломлённо прошептал он, пытаясь уложить в голове чудовищный, немыслимый масштаб этой идеи. — Нет, — с тем же тяжёлым, искренним чувством протянул Нефергук и понуро выдохнул. — Я вообще ни в чём не уверен. Это просто… безумная догадка. Единственный призрачный шанс выйти из тупика, который я смог нащупать за все эти дни размышлений. — Но это потребует… столько времени, — потерянно выдохнул Тэхён, уже представляя себе десятилетия ожидания. — Нет, — твёрдо, с внезапно вспыхнувшей в глазах уверенностью заявил Нефергук. — Если я буду на пике сил, в момент, когда весь мир будет говорить обо мне и о тебе, я смогу всё радикально ускорить. В этом мире нет моих врагов, некому нанести удар в спину, когда я истощусь. Поэтому я смогу бросить на это все ресурсы, всю энергию, до последней искры. Но ты же понимаешь, — его голос снова стал серьёзным, — даже если я ускорю время вдвое или втрое… тебе всё равно придётся на какой-то период исчезнуть. — Это будут уже мои проблемы, — заявил Тэхён, кивая, его ум уже аналитически выстраивал цепочку, просчитывал действия и последствия. — Это наши проблемы, — строго, без тени улыбки поправил его Нефергук. — Ты же тогда… уйдёшь из моего сознания? — продолжая мысленно выстраивать последовательность, спросил Тэхён. Его ладони легли на грудь Нефергука, и он чувствовал под пальцами ровный, мощный стук условного сердца. — Мы даже не сможем общаться? — Скорее всего, нет, — ответил Нефергук. Он хмыкнул, и в звуке была та же усталая, горьковатая ирония, что звучала ранее. — Как я уже сказал, это мой первый подобный опыт. Я не знаю, как всё будет на самом деле. Это прыжок в абсолютную неизвестность. — Но это… — Тэхён замолк, утопая в неожиданно нахлынувшей волне сомнений, страха, надежды и какой-то дикой, первобытной азартной дрожи. — Это ужасно, я знаю, но… — начал Нефергук, не успев закончить. — Давай переспим с этой мыслью, — перебил его Тэхён, и его голос внезапно стал тихим, усталым, но твёрдым. — А завтра… завтра решим. — Он обнял Нефергука за шею, притянул к себе, прижался лбом ко лбу, а потом носом к его носу, в немом просящем жесте. — Тут же можно просто поспать? — Поспать… во сне? — тихо хмыкнул Нефергук, и его губы растянулись в мягкой, по-настоящему нежной улыбке. — Конечно, можно. Любой твой каприз, Ка-и. И пространство вокруг них дрогнуло, зарябило. Тяжёлые одежды растворились, сменившись лёгкими, мягкими тканями. Факелы в железных держателях погасли один за другим, погружая покои в глубокий, уютный, охраняемый мрак. Огромное ложе с мягкими перинами и подушками приняло их обоих, а тёплое, тяжёлое одеяло накрыло сверху, отсекая весь мир, все страхи и все безумные планы. Осталось только дыхание рядом, тепло другого тела и тишина, в которой можно было просто быть. И спать.