Там, где небо не отвечает

Мужчина сидел в кузове деревянной повозки, устланном потёртым сеном, которое пахло сыростью, прелой травой и чем-то ещё — землёй, старым деревом, дождями. Повозку везла гнедая, почти чёрная лошадь с белой отметиной на лбу; она шла ровно, привычно, покачивая крупом, словно сама была частью этого лесного пейзажа, такой же древней и усталой, как корни деревьев, переплетавшиеся под дорогой. Он взглянул на неё — долго, задумчиво — и тяжело выдохнул. До сих пор он не привык к так называемым «лошадям». Крестьяне, везущие его, сидели впереди, переговариваясь между собой. Их речь была простой, иногда грубоватой, с тянущимися гласными, местными выражениями и привычкой повторять одно и то же по нескольку раз. Они обсуждали урожай, жаловались на дожди, вспоминали, кто из соседей напился до беспамятства на прошлой неделе, а потом разговор, как это часто бывает, свернул туда, куда сворачивал всегда. В лес. — Я тебе говорю, Пашка, — уверенно говорил один, коренастый, с обветренным лицом, — там что-то есть. Не просто зверь. Мы ж видели. Большое. С глазами, как огни. — Да что ты видел, — отмахнулся второй. — В пьяном бреду тебе и дракон покажется. Там волки, не больше. Или кабаны. — Кабаны не воют, — вмешался третий, более молодой, с нервным взглядом. — И не смотрят так, будто… будто понимают. Они переглянулись. — Леший, — мрачно сказал первый. — Или ещё какая нечисть. — Да брось, — фыркнул второй, но уже без прежней уверенности. — В сказки веришь. Третий вдруг обернулся. Его взгляд задержался на пассажире. На его одежде — странном, потёртом костюме из чёрной кожи, явно не местного кроя. На том, как он сидел — слишком прямо, слишком неподвижно, будто даже не ощущал тряски. На его руках — длинных, тонких, с бледными пальцами, которые сжимали свёрток так, словно в нём была не вещь, а что-то хрупкое и живое. — Э… — неуверенно начал он. — А вы, мил человек… чего везёте-то? Мужчина медленно поднял голову. Его глаза были алыми. В них не было злобы. Не было угрозы. Но было нечто, от чего внутри у человека невольно сжималось. Он не стал игнорировать вопрос. — Подарок, — спокойно сказал он. — Из далёких краёв. Крестьянин кивнул, пытаясь сохранить вид непринуждённости. — А… кому? — Жене. Первый крестьянин усмехнулся. — А где ж она живёт-то? Мы уж три деревни проехали. — В лесу, — ответил он. — Подальше от людских глаз. Не любит она... людей. Повозка скрипнула. Лошадь фыркнула. Воцарилась тишина. Крестьянин сглотнул. — В… в лесу? — переспросил он, уже без улыбки. — Так кто ж там живёт-то, мил человек… подальше от людей… разве что… нечисть всякая. Мужчина слегка улыбнулся. Лёгкое движение губ, обнажившее пару выразительных клыков. — Возможно, — сказал он. И добавил, мягко: — Высадите меня, где вам удобно. Дальше я сам. Крестьяне не спорили. Они остановили повозку у края тропы, где лес становился гуще, темнее, где деревья смыкались так, словно не хотели никого пускать. Он спрыгнул вниз, легко, почти бесшумно. Подхватил свой свёрток. И не оглянулся. Когда деревья расступились, перед ним открылась река — широкая, медленная, отражающая луну размытым серебром. На её берегу, на зелёном лугу, стоял домик. Он остановился. Его губы дрогнули в слабой, почти болезненной улыбке. Домик был всё тем же. Маленький, скромный, будто нарисованный в чьей-то детской памяти. Он стоял здесь столько лет, словно упрямо отказывался исчезать, даже когда всё остальное давно должно было рассыпаться в прах. Но эта мысль не успела согреть его. Из кустов донёсся звук. Сначала — неразборчивый, словно сквозь воду. Потом — второй. Скрежет, всхлип, что-то между воем и плачем. Он замер, прикрыл глаза и тяжело выдохнул. Он уже знал. Она снова потерялась в своём бреду. Он повернулся. Из густых зарослей медленно, судорожно, словно заново учась двигаться, выползала фигура. Женщина — если вообще можно было назвать её так. Чёрная кожа, словно вымоченная в чернилах, блестела в лунном свете. Синие глаза были разрезаны вытянутыми, звериными зрачками. Волосы, фиолетовые, будто пропитанные звёздным светом, спутанными прядями тянулись за ней по земле. Она передвигалась на четырёх конечностях, неловко, дёргано, будто не понимала, сколько у неё их вообще должно быть. На ней висели обрывки одежды — той самой, что он когда-то принёс ей, надеясь, что это хоть как-то поможет. Она скулила. Потом — завыла. Потом — захлебнулась в собственном плаче. Из её горла вырывались слова, но они были лишены смысла: обрывки, проклятия, имена, которые она уже давно не понимала. Она шипела на солнце, которого не было, и на «неё» — существо, имя которого стёрлось, но ненависть к которому осталась. Он медленно опустил свёрток на землю и встал на одно колено. — Это я, — сказал он тихо, так, словно боялся спугнуть не её, а саму реальность. — Найтмер. Я вернулся. Она рванулась. Мгновенно. Резко. С силой, от которой воздух будто лопнул. Она сбила его с ног, прижала к земле, её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Клыки блеснули в лунном свете. В её дыхании пахло страхом, яростью и чем-то первобытным, лишённым слов. Она была готова убить. Он лишь выдохнул. И растворился. Тень поглотила его форму, исказила её, растянула, вылепила заново. Она не удержалась и рухнула, потеряв опору, а когда подняла голову, над ней стоял уже не он — а его теневая версия, высокий, статный жеребец с алыми глазами. — Так тебе привычнее? — спросил он. Она зашипела. — Я помню тебя, — сказала она. — Ты был со мной всё время. В его груди что-то сжалось. — С тех пор как мы заключили тот злополучный пакт, мы связаны, — ответил он. — Хочешь ты этого или нет. Её лицо исказилось. Она заплакала. Громко. Судорожно. Как ребёнок, у которого отняли всё. — Тебя не было так долго! — выкрикнула она. — Так долго! Это была вечность! Вечность, которая не заканчивается! Он снова принял привычный облик и подошёл к ней. Поднял, поддерживая под локти, чувствуя, как она шатается, как её тело пытается двигаться так, как давно не должно. Она снова пыталась идти на четырёх ногах. Снова. — Прости, — сказал он. — Я помню, как ты боишься тишины. Она оттолкнула его. — Тогда зачем ты приходишь, если всё равно уйдёшь?! — её голос сорвался. — Зачем ты возвращаешься, если бросишь меня, как бросали все?! Все... Она осеклась. — Я не помню, кто меня бросал, никого... не помню, — прошептала она. Он не ответил. Просто обнял. Поднял на руки. — Всё в порядке, — сказал он. — Я здесь. Он заметил раны. Свежие. Грубые. — Ты снова пыталась летать? Она взревела и вцепилась когтями ему в грудь. Боль была резкой, глубокой — но тень тут же затянула разрыв. — Я должна летать! — выкрикнула она. — Я всегда летала! Всегда, пока у меня не забрали крылья! Он ничего не сказал. Только понёс её к дому. В отличие от неё, он давно принял свой новый облик. Она — нет. Её личность была разрушена ещё до изгнания, ещё тогда, когда она стала тем, чем не должна была быть. Теперь же она жила в осколках. Воспоминания всплывали и исчезали, как обломки в воде. Она всё ещё считала себя аликорном, всё ещё ждала, что крылья вернутся. Но мир не возвращал утраченное. Она не помнила, кто она. Не помнила, где она. Это не особенно волновало Сомбру. По своей воле или из-за пакта, заключённого у Кристального Сердца, он всё равно не мог уйти от неё. Она была легче, чем должна была быть, — истощённая, сжимающаяся в его руках, время от времени тихо постанывая, будто её боль находила выход не в словах, а в звуках. Дом встретил их тишиной. Внутри пахло древесной смолой, высохшими травами и чем-то едва уловимо сладким — запахом её, впитавшимся в стены за годы. Комната была простой: массивный деревянный стол у стены, на котором лежали осколки её странного быта — высохшие перья, спутанные нити, обломки зеркала, в котором она когда-то искала себя. В углу стоял шкаф, перекошенный, с одной дверцей, что всегда оставалась приоткрытой. И кровать. Широкая, двойная, накрытая плотным тёмным покрывалом, потёртым от времени. Он уложил её туда. Она застонала, выгнувшись. Он склонился над ней, медленно, чтобы она видела каждое его движение. — Тише… — сказал он. — Всё уже позади. На ней висели жалкие остатки одежды: рваные полосы ткани, когда-то бывшие платьем, истлевшие, испачканные землёй и кровью. Он начал снимать их, не спеша, не отводя взгляда от её лица, чтобы видеть каждую перемену, каждый испуг. Она напряглась. — Не трогай… — прохрипела она. — Мне нужно, — ответил он спокойно. Когда ткань упала на пол, она осталась лежать перед ним — полностью обнажённая. Её чёрное тело было не идеальным, не «прекрасным» в привычном смысле. Оно было исцарапанным, покрытым шрамами, следами падений, ожогами, странными тёмными разводами. Но в этом было что-то пугающе прекрасное — как в древних статуях, разбитых, но всё ещё величественных. Она дышала тяжело. Глаза её, всё ещё слишком большие, слишком светящиеся, не отрывались от него. В этом взгляде было всё: страх, злость, недоверие, остатки привязанности. Он на секунду замер. Потом развернул сумку. Внутри была тёмная, густая жидкость, пахнущая металлом, смолой и чем-то, что нельзя было определить словами. Он намочил пальцы и начал осторожно касаться её кожи. Она вздрогнула. — Прекрати… — зарычала она. — Я лечу тебя, — сказал он. — Ты не умеешь расхлёбывать последствия своих импульсивных поступков. Поэтому это делаю я. — Ты лжёшь! — она дёрнулась, пытаясь укусить его. Он не отдёрнул руку. Когда она вцепилась в его плечо, оставив кровавые следы, он лишь сильнее прижал её к себе. — Дура ты несчастная, — выдохнул он. — Я не могу лгать тебе, так было прописано в пакте. Она билась в его руках, царапала, кусала, словно пыталась доказать, что ей нельзя помогать. Она кричала. Потом — всхлипывала. Потом — затихла. Когда силы закончились, она просто лежала, дрожа, позволяя ему закончить. Его пальцы двигались медленно, методично, смазывая каждый порез, каждую трещину, каждую отметину её бесконечных падений. Там, где он касался, боль отступала. Она закрыла глаза. — Сколько… — её голос стал удивительно ясным. — Сколько мы уже здесь? Он не ответил сразу. В комнате было тихо, и только где-то за стенами домика лениво перекатывалась река, словно мир напоминал им, что движение существует, даже если они его давно перестали замечать. Он сидел рядом с ней, опершись спиной о спинку кровати, и смотрел в пустоту, будто там, в темноте, можно было увидеть что-то, что уже не имело формы. — Я перестал считать, — наконец произнёс он. — Слишком давно. Она слабо фыркнула без злости. — Удобно. Он усмехнулся краем губ. — Ты хочешь пить? — Хочу, — кивнула она. — Но если ты сейчас принесёшь мне что-нибудь вроде болотной воды или отвара из корней, я утолю жажду твоей кровью. — У меня есть вино. Она приподняла бровь. — Ну конечно. Как же без этого. Он встал, прошёл к столу, где среди старых вещей стояла бутылка тёмного стекла, и налил в простой, слегка треснувший стакан. Когда вернулся, она уже сидела, опираясь на подушки, чуть сутулясь, словно её тело всё ещё не доверяло самому факту отдыха. Он поднёс стакан к её губам. Она сделала глоток, поморщилась, потом — ещё один. — Всё ещё мерзкое, — сказала она. — Но лучше чем в прошлый раз. — Ты всегда так говорила. — Значит, это правда я, — фыркнула она и, выдохнув, посмотрела на него внимательнее. — Скажи… кем мы были? Он лёг рядом, на бок, повернувшись к ней лицом, и обнял её так, будто боялся, что если отпустит, она снова рассыплется. — Твоя кровь удивительно холодная, — заметил он. — Как для живого существа. — Это не ответ, — тихо сказала она. Он чуть сжал её плечо, большим пальцем медленно очерчивая узор на её коже. — Я даже имени своего не помню, — продолжила она. — И твоего тоже. Но судя по тому, как ты меня трогаешь… — она бросила на него косой взгляд, — мы явно были не просто знакомыми. Он тихо хмыкнул. — Только это тебя интересует? Она помолчала. — Нет, — сказала она наконец. — Я видела тебя. В памяти. Там, где вспышки. Он напрягся. — Что именно? — Боль, — ответила она. — Свет, который обжигал, будто кожа была из бумаги. Небо, разорванное надвое. Крики. И красный… такой яркий, что он казался чёрным. На конце моего клинка. Он закрыл глаза. — Это были мы, — продолжила она, всё больше оживая. — Мы шли друг против друга… или вместе? Я не знаю. Я помню, что ночь и день сцепились, как дикие звери. А потом… пустота. Он кивнул. — Та война давно закончилась. — А мы? — Мы — ещё нет. Она фыркнула, но без насмешки. — Удобно устроились. Он посмотрел на неё. — Всё, что у нас осталось, — это дорога, — сказал он. — Без начала и конца. Сквозь века. Она задумалась. — Я была королевой? Он кивнул. — Ты так себя называла. И у тебя были те, кто верил в тебя. — А ты? Он вздохнул. — Когда-то меня называли королём. Она усмехнулась, чуть хрипло. — Тогда выпьем, мой король. Нам выпала весёлая доля. Он улыбнулся. Они пили медленно, по очереди, иногда просто глядя друг на друга, словно пытались узнать лица, которые когда-то знали слишком хорошо. Потом он отставил стакан и снова лёг рядом, притянув её ближе. Она не сопротивлялась. Её лоб упёрся в его грудь, а пальцы, нерешительно, словно впервые, сомкнулись на ткани его одежды. Она уже почти успокоилась, почти — пока не подняла стакан выше уровня глаз. В тёмном, густом вине отражалась луна. Не настоящая — её бледный, дрожащий призрак, искажённый поверхностью жидкости, вытянутый, будто смотрящий прямо на неё. Она замерла. Её пальцы дрогнули. Губы приоткрылись. И вдруг — с резким, сорванным звуком — она отшвырнула стакан. Вино разлилось по полу тёмным пятном, словно кровь. — Нет… — выдохнула она. Потом — громче. — Нет, нет, нет, нет! Она резко отодвинулась, забиваясь в угол кровати, сжавшись, обхватив себя руками, будто пыталась удержать собственное тело, не дать ему рассыпаться. — Опять… — её голос стал ломким, как тонкое стекло. — Опять эта мерзкая луна… Она зажмурилась. — Она хуже солнца. Хуже. Слышишь? Хуже! Он поднялся мгновенно. — Тише, — сказал он, подходя. — Это просто отражение. Это не... — Ты не понимаешь! — она сорвалась на крик, сорванный, хриплый. — Всё, что я чувствую, когда вижу её — это одиночество! Бесконечное! Оно жрёт меня изнутри! Её плечи затряслись. — Это безумие… оно ползёт, медленно… и никто не видит. Никто не останавливает. Никто не приходит! Это проклятие, — прошептала она. — И я не найду от него спасения. Он остановился. Закрыл глаза. Выдохнул. Тяжело. Он уже знал эти приступы. Как и многие другие. Он сел рядом. Потом — медленно — протянул руку. — Как бы то ни было… — сказал он тихо. — Ты больше не одна. Затем, неожиданно резко подхватил её, когда она в очередной раз вывернулась, падая набок. Её руки рефлекторно цеплялись за его плечи и грудь, ногти впивались в кожу, оставляя полосы. Она выгибалась всем телом, пытаясь скинуть его, скользя по поверхности кровати, и каждый её рывок встречал его сопротивление: он аккуратно, но твёрдо прижимал её спину ладонями, подтягивал к себе таз, чтобы удержать баланс, направлял колени между её бедрами, создавая контроль над её движением без грубой силы, ощущая каждое сопротивление, каждую дёрганую мышцу. Она сжала его плечи, выгибалась назад, но он скользил по её спине ладонями, мягко, но плотно прижимая, чтобы не дать ей сорваться. Когда она вырвалась рывком, он скользнул над ней, плечи прижаты к её спине, ладони на запястьях, удерживая их вместе, позволяя телу ощущать контакт и вес друг друга. Она кусала его плечо и грудь, оставляя маленькие следы, но не вырывалась — и это уже был сигнал, что сопротивление переходит в ритм. Он выдохнул, поднял подбородок её головы, чтобы контролировать положение шеи, и лёг грудью на её спину, мягко прижимая. Её ноги рвались, пытались скинуть его, и он ловко скользил вниз, прижимая бедра, слегка меняя угол, чтобы сохранить контакт и не дать ей сорваться. Она всхлипывала, цеплялась за его руки, выгибалась, хотя движения становились уже менее хаотичными. Когда её дыхание начало замедляться, хотя руки и ноги всё ещё судорожно искали выход, он сдвинулся выше по корпусу, прижимая к себе лоб, шею, плечи, чтобы почувствовать, что сопротивление ещё есть, но оно постепенно превращается в усталость, которая позволит телу расслабиться. Она больше не пыталась выгибаться и дёргаться — он держал её, но не давил, перемещал вес, подтягивал колени под её ягодицы, позволяя плечам и спине отдыхать на его ладонях. Она всхлипывала, дыхание хрипло ускорялось и замедлялось одновременно, руки дрожали, но больше не пытались оттолкнуть, движения стали длинными, плавными, несмотря на всё напряжение, и их дыхание стало единым — резким, тяжёлым, влажным, как после долгой, непростой борьбы. Когда всё закончилось, они лежали рядом. Они оба были влажными от пота, дыхание ещё не выровнялось. Она смотрела в потолок. — Моё тело… — прохрипела она. — Оно не моё. Он повернул голову. — Да, — сказал он. — Так и есть. Она сглотнула. — Тогда чьё? Он не ответил сразу. Потом медленно поднялся, протянув руку в сторону стола. Свёрток поднялся в воздух сам, окутанный мягким, едва заметным искажением пространства. Он развернул ткань. Внутри лежала диадема. Серебряная. Холодная. Тонкая. С белым полумесяцем в центре. Он подошёл. — У меня есть для тебя подарок, — сказал он. Она медленно села. — Что это? — Возможно… — он посмотрел ей в глаза, — это поможет тебе перестать ненавидеть собственное отражение. Он поднял диадему. — Надень. Сначала она оскалилась. Губы её приподнялись, обнажая клыки, глаза вспыхнули холодным настороженным светом, и на мгновение Сомбра решил, что она снова бросится. Однако он не отступил и не сделал ни шага вперёд — просто ждал, глядя на неё устало и спокойно, без страха, будто знал, что этот миг должен пройти сам. — Это не цепь, — тихо сказал он. — Это ключ. Она дрожала, пальцы её судорожно сжались, потом медленно разжались. Сделав шаг вперёд, она позволила. Когда холодное серебро коснулось её висков, она вздрогнула, будто по телу прошла волна, а затем диадема сомкнулась, не сжимая и не давя — словно всегда была частью её. Сначала изменилось дыхание: оно стало глубже, ровнее, как у того, кто долго тонул и вдруг снова почувствовал воздух. Её грудь медленно поднялась, и вместе с этим движением что-то внутри, давно застывшее, будто треснуло. Чернильная тьма её кожи начала отступать, не резко, а плавно, как рассвет, прокрадывающийся в ночь, растворяясь в насыщенной, глубокой синеве. Клыки исчезли без боли, будто их никогда не существовало, а черты лица смягчились. Она вскрикнула не от боли, а от изумления, когда тело её начало перестраиваться. Позвоночник медленно выгнулся, плечи сместились, руки вытянулись и слились, превращаясь в изящные, сильные передние ноги, пальцы исчезли, уступая место копытам. Она пошатнулась, и Сомбра сделал шаг, готовый поймать её, но она устояла. Затем из её спины с тихим, почти музыкальным шорохом начали раскрываться крылья — сначала как тени, затем как формы, а потом как настоящие, огромные, живые, с перьями цвета сумерек, в которых будто запутались звёзды. Грива её потекла вниз, превращаясь в поток тёмно-синего света, словно сотканного из самого ночного неба. Она ахнула, глядя на себя, и её голос стал иным — глубже, чище. — Это… невозможно… Пошатываясь, она вышла наружу. Ночь встретила её прохладным ветром, и луна висела над полем. Она подняла голову и не закричала, не зарычала, а заплакала — тихо, сдавленно. — Это… не больно, — прошептала она. Сомбра вышел следом и, прислонившись к дверному косяку, с ленивой усмешкой произнёс, что раз уж им суждено коротать здесь вечность, пусть это будет с комфортом, о великая ночная кобыла. Она посмотрела на себя, на свои ноги, на крылья, на хвост — и вдруг побежала. Сначала неуверенно, потом быстрее, а затем во весь опор. Трава шуршала под копытами, ветер рвал гриву, крылья расправлялись, и она смеялась — громко, свободно, как та, кто впервые за бесконечно долгое время чувствует себя живой. Она кружилась, подпрыгивала, падала в траву, вставала и снова бежала, выкрикивая, что чувствует, что наконец чувствует. Она попыталась взлететь, не вышло, она рухнула в траву, рассмеялась и снова поднялась. Разбежалась, подпрыгнула — почти. Потом, заметив его, закричала, чтобы он смотрел, и, не рассчитав, буквально снесла его с ног. Они рухнули в траву, он — на спину, она — сверху, а её крылья раскинулись над ними, как ночное покрывало. Она смеялась, осыпая его лицо беспорядочными, искренними поцелуями, не зная, как благодарить за это чувство свободы. Он смеялся тоже, прося её слезть, и в конце концов она перекатилась рядом. Они лежали в траве, глядя в небо, и он обнял её, медленно проводя пальцами по её перьям. В какой-то момент он заметил, что её кожа снова меняется, становясь мягче и теплее, из иссиня-чёрной превращаясь в бархатный синий, а грива из фиолетовой становится темно-голубой, словно в ней поселилось настоящее звёздное небо. Она повернулась к нему, и её глаза были ясными, глубокими, живыми. — Кто же я? — спросила она. Он долго смотрел на неё, прежде чем ответить, что она — принцесса ночи, та, с которой его связала жестокая судьба и холодный расчёт, что у неё есть сестра, которая скучает и любит её, и что её имя — Луна. Она улыбнулась медленно, тепло, сказала, что это красивое имя, и, не выпуская его руки, уснула. А он остался лежать рядом, глядя на звёзды и перебирая пальцами её гриву, впервые за очень долгое время не чувствуя, что подаренная ему жизнь — это наказание.