Draw me, Will. / Нарисуй меня, Уилл.

Вид слез на щеках Уилла заставил что-то сжаться в груди Майка. Всё, вся его решимость, отступила перед этим простым зрелищем чужой боли, которой он, сам того не желая, был причиной. Обещание сидеть смирно потеряло смысл. Он встал. Несколько шагов — и он был рядом. Он осторожно приподнял опущенное лицо Уилла. Большими пальцами, невероятно нежными для таких резких движений, он вытер мокрые дорожки слез. Прикосновение было таким неожиданным и таким бережным, что Уилл вздрогнул, но не отстранился. Он лишь зажмурился, сдаваясь. А потом Майк обнял его. Крепко, по-настоящему. Одной рукой гладя его по спине, другой запустив пальцы в его мягкие волосы. Уилл замер на миг, тело его напряглось от шока, а затем безвольно обмякло. Он вжался в это объятие, уткнувшись лицом в грудь Майка, его руки уцепились за спину друга, пальцы впились в ткань свитера. — Прости, прости, молю тебя… — шептал Майк ему в волосы, и его голос тоже дрожал. — Мне так жаль, что я был таким… Сдавленные всхлипы Уилла глухо бились о его грудь. Это были слезы освобождения, смывающие шлаки лет молчания. — Не… не извиняйся, — пробормотал Уилл в его свитер. — Ты… ты здесь. Сейчас. Это… это все, что важно. И тогда Майк, переполненный эмоциями, для которых не было слов, наклонился и поцеловал его в макушку, положив свою голову поверх его головы. Это был не просто жест. Это был тихий переворот. Мир, в котором они жили, треснул по швам, и сквозь трещину хлынул новый, ослепительный свет. Дрожь, пробежавшая по телу Уилла, изменила свой характер. Это была уже не дрожь от рыданий, а содрогание от потрясения, от обретенной безопасности. Его дыхание выравнивалось, сливаясь с дыханием Майка. — Уилл… — позвал Майк почти шепотом, выпрямляясь и вновь приподнимая его лицо. — Я так боялся потерять тебя. Мне невероятно тебя не хватало… Он закрыл ему глаза подушечками пальцев, провел по векам, словно стирая последние следы боли. Потом положил ладони ему на щеки, заставляя смотреть на себя. — Я очень дорожу тобой и нашей дружбой… и… я… — он запнулся, ища нужные слова в этом новом для себя языке. — Я никогда не чувствовал этого раньше. Ни с кем. Даже с Оди. Ты… Ты невероятный, ты замечательный, Уилл... Я... Я люблю тебя.... Слова, как живые существа, повисли в пространстве между ними. Уилл открыл глаза. В них не было больше страха, только чистое, бездонное изумление и ответная любовь, которую не нужно было формулировать. Он поднял дрожащую руку и положил свою ладонь поверх руки Майка на своей щеке, прижимая ее. — Майк… — его имя сорвалось беззвучным шепотом. И тогда Уилл, медленно, давая каждую секунду на отступление, наклонился и коснулся губами уголка его рта. Это было тихое, благоговейное причастие. Печать. Обещание. Майк не отстранился. Наоборот, он мягко повернул голову так, чтобы их губы встретились полностью. Поцелуй был нежным, исследующим, полным вопроса и ответа одновременно. В нем не было спешки, только огромное, немое удивление от того, что это наконец происходит. Уилл ответил, его рука поднялась к шее Майка, пальцы запутались в его волосах. Они стояли так, в пыльном луче света, целуясь, пока за окном медленно садилось солнце над Хоукинсом, городом, который они спасли и который теперь, наконец, дарил им что-то по-настоящему свое. Когда губы разомкнулись, они оставались близко, лоб касался лба, дыхание смешивалось. — Я тоже, — прошептал Уилл, и его голос звучал хрипло от слез и нового, ослепительного счастья. — Всегда... Я всегда любил тебя... Люблю. В подвале пахло углем, старым деревом и чем-то новым, едва уловимым — ароматом будущего, которое только начиналось. А на столе, под забытым всеми углем, лежал незаконченный рисунок. Но теперь это не имело значения. Настоящий портрет, живой и дышащий, был здесь, в крепких объятиях, в тишине, которая наконец перестала быть одинокой.