Наследник солнца

      И так, солнечный день, прекрасное время для того, чтоб можно было отрачнуть и отдохнуть, однако не для богатырей. Ведь их позвал Антип и они стояли перед ним, думая, чего звал боярин и почему он сидит на троне самого князя: —Князь поехал невесту смотреть, а меня попросил править, взять в помощники богатыря! —Антип писал важный документ, поглядывая на богатырей, которые серьёзно смотрели на него. —Ха, в помошники, мы что тебе, по хозяйству помочь что ли? Мы тебе не для этого! —Алёша показал кулак, намекая, что они не рабы. —А не сказал каго именно? —Спросил Добрыня. —Сказал, первого богатыря, остальным недельный отпуск! А я вот с вами не шучу! —Антип предоставил документ—Особенно князь! Выбирайте, кто из вас будет? —Ну конечно же я! —Ответил Алёша, показывая себя, ведь он давным давно победил Тугарина змея. —Ну Алёша, ты чего, у тебя же любава! Я! —Ответил Добрыня, родимая плечи своих двоих товарищей, ведь он думал о них и хотел все самое лудшее—Отдохните с жёнами! —Ну и я могу, ведь я уже много документов с Алёной написал! —Ответил Илья, показывая на себя. —Ребята, ну вы чего?! —Алёша был недоволен, почему он должен дома сидеть, а как же подвиги, а как же приключения—Кто первый богатырь на Руси! —Я! —одновременно посмотрели Богатыри на друг друга, резко замолчали. В их чувствах было заложена тревога, ведь они в первый раз в жизни чуть не поссорились, чуть не на гавкали на друг друга, а ведь они были друзьями. Они осознали—Пока нету первого богатыря на Руси, для этого им предстоит много пройти: —Так,а что писать князю, отказывайтесть? —Богатыри кивнули рукой, Антип написал что отказались и тут резко ответил—Ха, вы неуверенный, в отличии от Кузнеца, который с князем поехал! —Что? Какой кузнец? —Спросил Добрыня, удивившись, что Князь взял Кузнеца, обычно он никогда не брал их собой, ведь Кузнецы всегда были занятые люди и времени им не было, да и пачкать карету нельзя было, а тут кузнец поехал с князем. —Святослав Корнейчук, прославленый кузнец среди дружины, князь за то что Святослав сделал Ободки, взял его в собой, да и кузнец не помешает! —Антип сидел на троне, радуясь, что богатыри не будут мешать, ведь они отказались быть помощниками и теперь без проблем мог сделать свою работу. —Ястно! —Богатыри ушли, а Антип лёг на трон, смотря на прекрасный кабинет князя, где видели часы и на стену, где висела портрет трех богатырей от жены Любавы, мастерице-художница. Он прикрыл глаза, думая о том, что подымает культуру и прыьыль обычным крестьяне и развит искусство, думал, что развит Коне фермы и будет все прекрасно. А тем временем Алёша все таки решил спросить : —Илья, Добрыня, кто таки этот Святослав Корнейчук, он что и правду известный? Почему его взяли место нас? —Алёша очень хотел узнать, почему какой-то кузнец так известен. —Завидуешь, Алёша Попович? Ему не стоит! —Из поворота Коридора вышел дружиник, друг Дмитрия по имени Владимир, который был выше многих дружинников и на равне с тремя богатырями. Весь Киев знал его, ведь служил он князю уже как 10 лет, хотя самому Владимиру было только 40 лет —Вот, этот меч сам Святослав сделал, без единных зазубрин и ошибок! Богатыри увидели творение Святослава, которое блестело, как серебро, хотя на самом деле это был очень крепкий метал. Меч показывал совершенность хозяина, его труд и даже ручка меча была крепкая, не хрупкая, которая могла разломатся: —Правда что ли крепок? —Алёша был поражён, ведь его мечи постоянно ломались и оставалась только несчастная ручка, которая не на что не гордилась. —Попробуй! —Владимир передал Алеше меч, той начал размахивать. —Так вы друг Святослава? —Спросил Добрыня. —Да, я друг Святослава но самый ближний к нему это Дмитрий Лавроненко, они как братья! Я понимаю вас, но не нада ему завидовать, у вас то жены есть, а у него была жена, да сплыла и детей нету! А он трудится, даже от печи не разу не отходил, только сегодня пришлось! —Владимир тежело вздохнул, ведь ему и правда было жалко кузнеца, такой славный мужчина, а жизнь угасает его и убивает. —Я… Извините! —Алёша после долгих мазаний, слушал историю и тут он представил себя на место Святослава, не любви, не радости, даже времени не было кузнецу, а годы пролетают, так бы никогда не почувствовал вкуса жизни и природы. —Вижу Кузнецу повезло с вами, вы его настоящие и преданные друзья! Спасибо что рассказал нам о нем! —Добрыня похлопал дружиника по плечу, показывая хорошие качества. —На него работает примета, однако Кончил дело — гуляй смело на него не работает, вы, Владимир, отвлекайте от Печи, а-то себя погубить может! —Намекнул Илья. —Как бы, упрямый он, откажется опять и будет говорить что занят! —Владимир хмыкнул, вспоминая, как он и Дмитрий, пытались оттянуть Святослава от пячи, ведь он перегрелся, запотел так, что лицо было красное, а он упрямился и упрямился, как овечка. —Скажи нам, высвободим от печи, я сразу же первым его схвачу и поволочу рыбу ловить! —Ответил Алёша, передав Владимиру мечь—Класно, я у него попрошу сделать мне мечи, а-то ломаются постоянно, а Любава тады и плачет! Все засмеялист на коридоре, распространяя благодарность.

***

      Святослав полу сидя, смотрел как природа меняется с леса на поля и луга. Ему было стремно неуверенно, мысли менялись от страха до неверия, тело сжалось до самых маленьких частиц, что хотелось отдернуть себя. Даже жарковато было, особенно когда сидел и поглядывал на князя. Князь передавал ощущение, что Святослав даже звука не издовал, даже шороху подушек. Святослав просто лёг на кресло, дал руки до самих колен и не смел двигаться, чтоб не покушать князя, не гневать его. Святослав почувствовал кованосиь, как его сейчас передергивала, особенно дыхание и тело, которое дрожало и дергалось от дыхания. Князь же любовался портретом, смотрел на всех его сторон, хотя в мыслях на самом деле беспокоился о Кузнеце, ведь даже со звуками копыт, было чувать бешеное дыхание Кузнеца, которое издавалось очень громко, хотя в карете не было такой жары. Князь все таки поднял голову, увидел скованое тело Святослава, которое смотрел в одну точку на окно, грудь вздымалась бешено, руки сдались на коленях аж до предела, а тело передергивало. Князь снял свою корону, откликнув Святослава: —Тебе так будет легче, кузнец, я как вижу, тебе тревожно, когда видишь перед собой важную личность —Святослав сглотнул, чувствуя стыд, что посмел князя снять корону. —Креститель земель, не стоило снимать корону, я в норме! —Святослав чувствовал напряжённость. —Святослав, чего ведёшь как мальчик, который нежанка? —Спросил Юлий, выставив голову сверху, ведь он сидел на карете. —Юлий, бесишь ты уже, говорящий конь! —Святослав Грозно смотрел на Юлия, ведь этот говорящий конь был такой противный характер, лезет куда попало, да ещё и спрашивает с грубость. —Да я только спросил, помочь хотел! —Юлий сделал недовольный вздох. —Юлий, мы приехали! —Крикнул недовольный князь —Кажется да! —Карета остановилась.       Святослав почувствовал себя с облехчением, ведь дальше ему не придётся сидеть в карете рядом с князем. Думал что теперь может пойти найти кузницу, поработать. Однако его счастью не суждено было сбытся, ведь Юлий крикнул : —А не туда, надо было налево! Возвращаемся! —Святослав ударил по лбу, считая Юлия таким тупым, что невозможно было запасаться нервов, как можно было не ориентироваться по дороге.       Святослав тежело вздознул, решил просто легчи, задуматься над своей жизнью. Святослав прикрыл глаза, чувствуя ощущение тревоги, сомнений, ведь в его родную запотевшую голову пришли снова воспоминания о жене, которая с гневом глазах смотрела на него и тарелку, острую, блистяшую, что была на руках. Затем смешались крики, слезы и ганеьные слова и закдючительное удар дверью. Святослав тяжело дышал, ведь это было неприятно вспоминать, особенно когда ты всем сердцем любил свою жену, а она просто кинула тебя. Мужчина почувствовал колыхание и тут резко упал с места кареты, вниз на пол : —Черт, Юлий! —Крикнул Святослав, почувствовав очень хороший удар от пола кареты, которая слава богу была крепкой. —Так, пойду посмотрю что делает глупый конь! —Князь вышел из кареты, так резко провалился, ведь карета оказалась в болоте. Святослав резко очнулся, начал подымать князя из этой вязкой грязи, которая тянула вниз с каждым шагом. Дружиника чувствовали, как это болота, великая мать забирала их силы, но не смотря на это, они пытались вытянуть карету, сдвинуть её и толкнуть, ради князя. Святослав же помогал, чувствовал тяжкий труд, тянул лошадей за верёвки вместе с Дмитрием, пока остальные 4 толкали, а кучер бил лошадей, просил двигаться. Лошади не продавались, они галдели и пытались пойти вперед, но грязь давала о себе: —Юлий, ты тупой, туда! — недовольный голос Князя, распространился по всему болоту и смачный удар картой по морде Юлия, который уже оказался в болоте, а Князь показывал путь. Святослав применил с Дмитрием все силы, как и все и наконец-то выбрались с злополучного балота, которая была забрать чужую жизнь. Святослав с облегчением потер лоб, ведь он чувствовал вязкость грязь, как его не утащила болота. И сейчас на ногах был холод и грязь, которая вписалась в сапоги. Дмитрий похлопал по плечу, видя Святослава другим, ведь он первый раз вышел наружу, а не к злополучной печи: —Молодец! —Ага, только этот тупой Юлий конча нас, он и так меня сбесил, лез до меня, а тут ещё в болото чуть не увязли! —Ну всем свойственно ошибаться и с другой стороны, благодаря ему, ты наконец-то вышел! Ты не ругай его, он старается! —Дмитрий датронулся до плеч Святослава, дав ему мысли подумать. Юлий же конечно это слышал был благодарен, что хоть кто-то его поддерживает, а не ругает как Тихон или Князь: —Хоть кто то меня подердивает! А-то постоянно ругают, сами без меня справятся не могут, а ругают! —Юлий вспоминал, как ему хватало хлопот с Тихоном и бабкой, которые были его за неправильные высказывание. —Так, едем дальше, Юлий, если ты ещё раз ошибнешь, я тебя прикончу! Пойдём Святослав! —Князь резко схватил за рукаво Святослава, силой повёл к карете, Святослав это даже почувствовал, ведь чуть не спутала ноги, от силы великого князя.       И вот, путешествие продолжиломь, Святослав снова сел в карету, смотря на мильгаюшие картины, которые менялись, особенно запохом. В болоте было мерзко, холодно, а вот когда началась пустыня, это был ужас. Воздух был раскаленным, казалось словно где-то рядом извергается вулкан. Песок нагретый солнцем уплыл из под кареты, как лава. Дышать раскаленным воздухом было невозможно. Жар пустыни с каждым вздозом дыхания проникая в лёгкие, и кушая организм из внутри. Это и чувствовал Святослав, который хоть и привык к жаре возле печи, почувствовал этот жар, что пек его лёгкие. Пить очень хотелось, каждые почти 5 изнурительных минут. Лошади тем более очень хотели пить, дыша языком паветра. Только Юлию было кайф, ведь он сидел на крыше кареты и пил свой охладаждаюший коктейль: —Вот Юлию Кайф! —Подумал про себя Дмитрий, смотря на верх, как Юлию было хорошо, а ему и дружине приходилось чувствовать жар в лёгких. На пути спутников появлялись разные обитатели пустыни, например Тушканчики, скорпионы. Иногда прибегали маленькие лисички Финики, с забавным ушами, которая шевелила ушами, в поисках пищи. Над картой летели зло частные Стервятник, которые были словно тень, ожидая жертву, чтобы полакомится. От этого дружине и кучеру было неприятно и мрачно, когда тебя сопровождали птицы смерти. Святослав же от жары, держался как мог, чтоб не закрыть свои глаза, однако силы подвели его и голова показала ему то, чего он не жалал-Смерть его старшего брата от рук Бабы Яги!

Сон Святослава

      Над лугом сияло щедрое солнце, заливая всё вокруг золотом и даря каждому живому существу радость. Маленький Святослав, словно заведенный, носился по высокой траве. Он то и дело замирал, вдыхая сладкий аромат полевых цветов, прислушивался к деловитому жужжанию шмелей, а теплый ветер шаловливо путал его светлые, прелестные волосы. Мир казался ему огромной и невероятно интересной книгой, которую хотелось пролистать всю и сразу. ​Светозар сидел неподалеку на душистом стоге сена. Он, уже по-взрослому серьезный и спокойный, подставил лицо солнечным лучам, но краем глаза неустанно следил за младшим братом. Выждав момент, когда Святослав подбежит поближе, Светозар с хитринкой прищурился: ​— А ну-ка, Светик, притормози свои скачки! — Светозар по-доброму усмехнулся, глядя на запыхавшегося мальчишку. — Слушай мой совет: настоящий мастер должен уметь не только сталь греть, но и вовремя дух переводить. А пойдём-ка мы с тобой в лес? Говорят, там сейчас ягоды такие спелые, что сами в рот просятся, да грибы в прятки играют! ​Святослав, не дослушав и половины, буквально взвился на месте. Его глаза вспыхнули чистым восторгом, и он затараторил, перебивая брата и дергая его за руку: ​— В лес?! Конечно, братик! Пойдём, скорее, скорее! — Он начал подпрыгивать, пытаясь увлечь Светозара за собой. — Я самый первый добегу! И грибов найду больше всех, вот увидишь! Чур, кто последний до опушки — тот ленивый суслик! ​Светозар только весело рассмеялся, легонько взъерошив вихры брата: — Беги уж, метеор, — бросил он вслед уносящемуся Светику. — Только под ноги смотри, а то все грибы попятишь, горе ты моё луковое! ​Святославу не терпелось поскорее оказаться под сенью деревьев — ведь любое дело, за которое они брались вместе с любимым братом, превращалось в самое чудесное приключение на свете Святослав и его брат Светозар вышли к опушке, где лес еще казался живым и почти приветливым. Солнце здесь играло в кронах высоких берез, рассыпая по траве золотые монеты света. Листва шелестела ласково, точно нашептывала старинные предания, а воздух был напоен ароматом земляники и дикого меда. В этом светлом перелесье даже тени казались мягкими, уютными, приглашающими путника присесть на бархатный мох и забыть о тревогах. Но чем дальше они шли тем сильнее менялся пейзаж, словно кто-то невидимый смывал яркие краски с холста. Святослав де обращал внимание, скакал по дарожке и даже не почувствовал, точнее поздно почувствовал, что рука брата исчезла, испарилась. Ладонь, которая только что была осязаемой и теплой, вдруг стала невесомой. ​Он почувствовал это не сразу. Сначала пришло ощущение легкого онемения, а затем — пустота. Его пальцы, всё еще согнутые в попытке удержать брата, теперь сжимали лишь холодный, пахнущий сыростью воздух. Рука брата не выскользнула, не вырвалась — она просто испарилась, растворилась в вязком тумане, как будто её никогда и не было. ​Мальчик замер на месте, боясь обернуться. Тревогой это назвать было нельзя — это был ледяной, парализующий ужас, который сковал его изнутри. Тишина леса вдруг стала оглушительной. Святослав медленно, с трудом сглатывая застрявший в горле ком, посмотрел на свою пустую ладонь. Пальцы мелко дрожали. ​В голове метались обрывки мыслей:

Где он? Как я не заметил? Почему я ничего не услышал?

       Святослав упал на колени, и холодная болотная жижа мгновенно пропитала его штаны, но он этого не почувствовал. Весь мир сузился до одной точки — до неподвижного лица Святозара. Шок был настолько сокрушительным, что в груди будто лопнула струна: старший брат, его защита и опора, лежал в грязи, не дыша. Его благородное лицо, всегда горевшее жизнью, теперь было пугающе спокойным, а глаза закрыты так плотно, будто он ушел в глубокий, беспробудный сон.​ Мальчик закричал: — Святозар! Брат! Проснись! — крик Святослава разорвал вязкую тишину болота, но лес лишь глухо отозвался эхом. Он бросился к нему, упал на колени прямо в грязь, не замечая, как холодная жижа пропитывает одежду. Он тряс брата за плечи, звал его по имени, надеясь увидеть хотя бы малейшее движение век, услышать вдох. Он пытался докричаться до его души, но ответом была лишь мертвая тишина. Его голос, срывающийся на хрип, метался между кривыми деревьями, но Святозар не шелохнулся. Святослав хватал его за холодные руки, пытался приподнять, звал по имени, пока горло не обожгло болью. Когда тишина болота окончательно поглотила его крики, наступило горькое бессилие. Из глаз хлынули слезы — жаркие, соленые, полные недетского горя. Он рыдал навзрыд, уткнувшись в грудь брата, и его плечи мелко дрожали от осознания роковой несправедливости. ​Сквозь пелену слез он поднял взгляд и замер. Вдалеке, у самой кромки тумана, он увидел женщину. Ее красное платье ярким, кровавым пятном горело на фоне серой гнили болота, а волосы, черные как уголь, тяжелой волной спадали на спину. Она стояла неподвижно, спиной к нему, уходя в сторону той самой избушки на куриных ножках, о которой они с братом слышали лишь в страшных сказках. —Баба яга. Святослав сидел на коленях, и каждая его слеза, падавшая в болотную грязь, превращалась в кипящий яд. Горе больше не душило его — оно переплавлялось в нечто твердое и острое, как булатная сталь. Внутри него выжженная пустота мгновенно заполнилась глухой, рокочущей жаждой расплаты. ​Он поднял голову, и его взгляд, еще минуту назад затуманенный отчаянием, теперь впился в удаляющийся красный силуэт Бабы-Яги. В этом взгляде не осталось места детскому страху. Святослав смотрел на нее с такой концентрированной ненавистью, что казалось, воздух вокруг него начал вибрировать. ​Он задышал тяжело и рвано, словно раненый зверь, загнавший охотника в угол. Грудь ходила ходуном, а ноздри раздувались при каждом резком вдохе. В его глазах, покрасневших от слез, вспыхнул и забился неистовый, яростный огонь. Это было пламя мести, которое поглотило остатки детства.

Реальный мир

      ​Святослав чувствовал себя так, будто его заживо замуровали в холодный воск. Тело было чужим, ватным, не слушалось команд разума. Сознание мальчика плавало в липком забытьи, где горе и ярость превратились в тупую, ноющую боль. Ему казалось, что он тонет в глубоком колодце, заполненном ледяным туманом, и стены этого колодца сжимаются, лишая последней надежды на спасение. ​Но вдруг сквозь этот серый вакуум пробился звук. Далекий, дребезжащий и отчаянный голос Юлия полоснул по пелене, как острый нож по холсту: ​— Святослав, Святослав! ​Этот крик стал для мальчика путеводной нитью. Внутри Святослава что-то дрогнуло. Он начал отчаянно барахтаться в этой вязкой пустоте, пытаясь разорвать серые нити марева. Его воля, подогретая остатками той ярости, что он чувствовал на болоте, рванулась вверх. Каждое слово Юлия было подобно пощечине, возвращающей чувства: в пальцах появилось покалывание, в груди зажглось пламя. Сердце, до этого едва бившееся в такт замершему лесу, пустилось вскачь, пробивая броню оцепенения. Святослав рванулся навстречу звуку, чувствуя, как пелена с треском лопается, возвращая его в мир живых: —Святослав, Святослав, ты в порядке? —Святослав держался за голову, пытаясь тежело вздознуть и захнуть воздух, который так пытался выбраться из груди. Святослав тежело дышал, моргая тежелами веками, пока князь и Юлий издавали голоса спора, который был невыносим для Святослава: —Да позатыкайте свои рты! Юлий, тупой ты конь, заткнись! —Святослав резко крикнул, да так что голос повысился со всех сторон, Юлий же отпрянул, смотря на тежелый вид Святослава, который пробуждался ото сна. —Святослав, я… Просто хотел помочь! —Юлий смотрел на состояние Святослава, чуствовал как ему было тежело особенно из-за дикой ненавистной жары в пустыне. —Ты и так уже всем надоел! Пока мы все работаешь, ты только болтать языком и умеешь! Как ворона! —Святослав положил голову на мяхкую спину кареты, пытаясь набрать воздух после сна. —Что, за кого ты меня принимаешь!? —Крикнул Юлий, недовольный тем, что его считали рабом. —Не спорте, мы уже приехали! —Князь уже сразу выскочил в окно, видя Колесницу царевны,которая казалось ему высшим классом среди всего. Когда Святослав впервые увидел царицу в профиль, по его спине пробежал неестественный холодок. Она не просто казалась подозрительной — от её неподвижного силуэта веяло чем-то потусторонним, скрытым за тяжелыми складками фиолетового шелка. Острый, хищный разрез глаз, едва заметный из-под глубокой тени головного убора, прошивал пространство насквозь. В этом взгляде не было ни тепла гостьи, ни женской мягкости — лишь ледяная пустота и воля, способная подчинять. ​Святослав всё еще пребывал в каком-то странном тумане, словно воля его была скована невидимыми цепями, но инстинкты, закаленные в сотнях битв, уже кричали об опасности. Эта женщина была не просто странной. Она была угрозой, затаившейся в самом сердце их мира. ​Когда же двери кареты с резким скрипом распахнулись, и на свет божий выбрались Князь с Юлием, Святослав заставил себя встряхнуться. Он впился взглядом в фигуру царицы, анализируя каждое мимолетное движение. В воздухе вокруг неё, казалось, сгущался аромат дурманящих трав и старой пыли, от которого становилось трудно дышать. ​В какой-то момент царица едва заметно повела головой в его сторону. Это движение было настолько грациозным и в то же время неестественно плавным, что Святослав почувствовал, как мышцы его челюсти свело судорогой. Внутренний голос, обычно спокойный, теперь буквально вопил:

Беги или бей!

​Противоречия раздирали его: разум твердил, что это лишь знатная дама, приехавшая с миром, но сердце чуяло бездонную пропасть: —Приветствую тебя, князь Киевский! — голос Царицы прозвучал подобно шелесту сухого шелка, обволакивая и завлекая. ​Она медленно, с тягучей грацией подала руку. Это был жест высокого признания, почти милость, но в том, как её пальцы замерли в воздухе, чувствовалась стальная хватка скрытой власти. Князь Владимир, на которого в этот миг обрушился весь груз его собственного смущения, вспыхнул. Опасаясь выглядеть нелепо или оскорбить столь величественную гостью, он не решился прикоснуться к руке, а вместо этого отвесил глубокий, почти подобострастный поклон, едва не теряя равновесия от волнения: ​— А, так это вы — Царица? А это наш Князь Владимир! — влез Юлий, пытаясь сохранить мину важности, хотя в его глазах читалось лихорадочное любопытство. ​Святослав стоял в стороне, превратившись в натянутую струну. Он не слушал речи, он читал её тело. Его взгляд сканировал каждый мускул под фиолетовой тканью, ожидая подвоха. И вдруг сердце кузнеца пропустило удар. Подозрение подтвердилось. ​Царица стояла спиной к яркому полуденному солнцу, её лицо должно было тонуть в густой тени. Но внезапно её глаза, видные в прорези вуали, вспыхнули потусторонним, ядовитым блеском. Это не было отражение света — это была пелена живого, пульсирующего сияния, бьющего изнутри. Князь, поймав этот взгляд, окончательно растаял: его ноги подкосились, а лицо приобрело выражение блаженного, бездумного восторга. ​В этот напряженный миг Юлий неосторожно чихнул прямо на верного спутника гостьи — черного ворона, восседавшего неподалеку. Птица в ужасе и брезгливости забила крыльями, пытаясь стряхнуть с себя липкие брызги. Ворон чувствовал себя глубоко оскорбленным; его перья, знавшие лишь уход и поклонение, теперь были осквернены чем-то столь низменным: ​— Говорящая лошадь... какая нелепость! — прокаркал ворон, и в его голосе сквозило высокомерное отвращение истинного придворного, которого только что обсморкали как грязную тряпку.       ​Святослав тяжело вздохнул, и этот вздох был полон горькой иронии. Ему до боли хотелось высказаться. Вся эта ситуация казалась ему верхом абсурда: кони, которые не затыкаются, птицы, рассуждающие о приличиях... Для него, человека меча и прямого действия, говорящие животные были досадной ошибкой природы, нелепым балаганом, который только отвлекал от настоящей опасности. ​Он чувствовал, как внутри закипает протест, но сдержался. Высказать сейчас всё, что он думает об этом зоопарке и о странном сиянии в глазах гостьи, означало навлечь на себя гнев ослепленного Князя и гнев самой ведьмы. Святослав молчал, но его рука незаметно легла на рукоять, а глаза больше не отрывались от светящихся глаз Царицы: ​— Пойдемте, гости дорогие, я сама проведу вас, — пропела Царица, и в её голосе зазвучала сокрытая магия, способная превратить волю самого сурового воина в мягкий воск. ​Она плавно повела головой, но её взгляд, обычно скользящий по людям как по бездушным шахматным фигурам, внезапно замер на Святославе. Она великая Царица, которая обладала удивительными способностями и никто не смел перечить ей или противостоять магии, ведь она была прекрасной богиней и ангел. А тут, простой мужчина, как она поняла кузнец, крестьянин, который смотрел на нее очень внимательно, не починился её заклятие и даже не влюбился, не подал знак, что он починился. Он стоял так, как будто подозревал царицу и презираю её и это её напрегало. Она, могущественная красавица и богиня, которую все любили, первый раз в её жизни, которые пролетели быстро, после долгих лет, обычный кузнец сопротивился ей ​Князь Владимир же, напротив, был полностью во власти дурмана. Он чувствовал небывалую легкость, граничащую с безумием; мир вокруг него стал ярким, а Царица казалась единственным смыслом его существования: ​— Извините за мою грубость, но я лучше прогуляюсь, поизучаю округу, — голос Святослава прозвучал резко, ломая магическую тишину. ​Он решил во что бы то ни стало осмотреть эту территорию. Каждый фибр его души кричал, что это царство соткано из лжи, и он хотел найти ту ниточку, потянув за которую, можно распутать этот клубок: ​— Мы не против, кузнец... но далеко не уходи! — пробормотал Князь, чей разум был занят лишь образом гостьи. Заметив, что Юлий, почуяв неладное в политической атмосфере, уже навострил копыта в сторону ближайших кустов, Владимир проявил неожиданную богатырскую прыть. Он железной хваткой вцепился в хвост коня и, не слушая возмущенных воплей, потащил его за собой вслед за Царицей. ​Святослав проводил их взглядом и тяжело, с облегчением выдохнул, надеясь наконец остаться наедине со своими мыслями. Но внезапный шорох заставил его вздрогнуть и мгновенно напрячься. К нему подошел Дмитрий. ​Взгляд Дмитрия был тяжелым, грозным. Он не собирался отступать. В его душе тоже бушевали чувства: тревога за друга и непонимание его резкости. Дмитрий слышал те яростные, полные негатива крики Святослава в карете, и теперь тишина между ними стала невыносимой: ​— Святослав, пойдем, — не терпящим возражений тоном произнес Дмитрий, заглядывая другу в самые зрачки. — Я хочу обсудить твоё отношение к Юлию и Царице. Прямо сейчас. ​Святослав почувствовал, как потяжелели плечи. Он понял: Дмитрий не отвяжется. Друг искал правды, он хотел понять, почему Святослав видит монстров там, где остальные видят чудеса: ​— Хорошо, Дмитрий, — глухо ответил Святослав, понимая, что честного разговора не избежать. — Пойдем. Расскажу, что чую.

***

      Солнце медленно тонуло в высокой траве, окрашивая бескрайнюю поляну в цвета закатной меди. Воздух был густым, пропитанным ароматом полыни, чабреца и горьковатого дыма от костра. Богатыри сидели вокруг огня; отблески пламени плясали на их доспехах, делая фигуры ещё массивнее. Разговор зашёл о первенстве, о славе и о том, чья рука крепче. ​Каждый вспоминал свои подвиги, но Илья хранил молчание. Он чувствовал, как грубую кожу ладоней покалывает жар костра, и это простое ощущение до сих пор казалось ему величайшим даром. Наконец, он тяжело вздохнул и посмотрел на своих названых братьев: ​— Знаете, друзья мои... — его голос прозвучал низко, с оттенком затаённой боли. — Негоже мне первым богатырём зваться. Пока вы с малых лет по росе бегали, силу в кулачных боях копили да на конях по степи летали, я был слабее полевого цветка, придавленного камнем. ​Илья устремил взор вдаль, туда, где небо сливалось с землёй, и его глаза затуманились, словно он снова увидел ту старую избу. ​— Погоди, Илья Иваныч, — Алёша Попович даже замер, не донеся до рта кусок хлеба. В его глазах отразилось искреннее изумление. — Как же так? Неужто не на тренировках ты эту мощь нагулял? Неужто в детстве ворогов не гонял? ​— В детстве... — Илья горько усмехнулся, и этот звук был сухим, как треск валежника. — В детстве я даже пальцем пошевелить не смел без боли. Для меня весь мир сжимался до размеров душной печи. Я чувствовал запах свежих блинов, которые матушка пекла, слышал, как за стеной ребята смеются, чувствовал кожей жар кирпичей... и всё. Тридцать три года я был живым мертвецом. Родители опекали меня, скрывая слёзы, а я лишь смотрел, как сменяются зимы за окном, и молил небо о смерти. ​Он замолчал, и на поляне воцарилась такая тишина, что было слышно, как стрекочут кузнечики в траве. Добрыня и Алёша смотрели на него, не в силах осознать, через какой ад неподвижности прошёл их предводитель, прежде чем обрести свою великую силу

Дество Ильи

      Осень ворвалась в мир всполохами золота и багрянца. Воздух был пропитан сладковатым, густым ароматом прелых листьев и спелых яблок. Пока крестьяне с песнями убирали последний урожай, в доме торговца Константина и доброй Марьи раздался первый крик новорожденного. Но радость была недолгой. ​Мальчик, названный Ильёй, рос бледным и тихим. Его тело казалось высеченным из холодного, неподатливого мрамора. Там, где другие дети тянулись к солнцу, Илья оставался неподвижен. В три года он, собрав все силы, попытался сделать свой первый шаг — но хрупкая кость не выдержала, отозвавшись резкой, обжигающей болью. Мальчик зашелся в плаче, который разбил сердца родителей. Приезжий лекарь лишь скорбно покачал головой:

Каменная немочь. Не видать ему дорог, не топтать ему травы

​      Для Константина это стало ударом. Он смотрел на свои крепкие руки, на горы заморских товаров и чувствовал горький привкус разочарования — некому передать дело, не на кого опереться в старости. Но любовь оказалась сильнее гордости. По вечерам, когда в избе пахло сухими травами и воском, он садился у печи и читал сыну старинные книги, делясь мудростью мира, который Илья не мог увидеть. ​Матушка Марья стала для сына живым окном в мир. Она прибегала к нему, пахнущая свежим молоком и печным дымом, прижималась прохладной щекой к его лбу и шептала сказки о могучих богатырях. Илья слушал, а внутри него росла тихая, тягучая тоска. ​За окном звенел смех. Он слышал, как соседские ребята бегают по лужам, чувствовал, как в открытую щель врывается запах солнца — смесь пыльцы, ветра и свободы. А сам он был прикован к горячим кирпичам печи. Кожа на его руках была тонкой, как пергамент, а пальцы, которые он так мечтал сжать в кулак, оставались чужими и безжизненными.       ​Прошло тридцать три года. Жизнь Ильи превратилась в бесконечную смену времен года за одним и тем же окном. Лица родителей покрылись сеточкой морщин, их шаги стали тяжелее, а Илья всё так же чувствовал себя бесполезным грузом.​Наступило 20 марта. Зима еще не желала уходить, но воздух уже дрожал от предчувствия весны. Родители собирались на ярмарку, в доме царила суета — матушка поправляла платок, отец проверял затворы: ​— Ну, сынок, не скучай без нас, — отец ласково коснулся его плеча. Его рука была тяжелой и теплой. — Привезем тебе гостинцев с праздника! — Обещаю, Ильюша, как вернемся — испеку твои любимые блины, — Марья склонилась над ним. Илья почувствовал на лбу нежное, невесомое прикосновение её губ. — С вареньем, как ты любишь, душистым, летним. ​Дверь захлопнулась, и в избе воцарилась звенящая тишина. Илья смотрел на яркий луч света, пробивающийся сквозь морозный узор на стекле. В голове билась одна и та же мучительная мысль:

Тридцать три года пролетели, словно пепел по ветру. Кому я нужен? Что я сделал для тех, кто меня любит?

      ​Он тяжело вздохнул, закрыв глаза, чтобы не видеть своей неподвижности. И в этот миг, вопреки всем засовам, тяжелая дубовая дверь сама собой распахнулась настежь. В избу ворвался вихрь холодного, колючего воздуха, а вместе с ним на пороге возникли те, чье появление навсегда изменило ход истории Двери распахнулись сами собой, и на пороге, в ореоле слепящего мартовского света, возникли трое, принесшие в душную избу запахи талого снега, распускающихся почек и прогретой земли. ​Первым в светлицу вошел Март — статный мужчина с ясным взглядом голубых глаз и темной бородой, в которой белели живые подснежники. Его тяжелый изумрудный плащ был расшит узорами молодых ветвей, а в руке он сжимал высокий посох с маленькой птицей на вершине, будто само спокойствие и сила пробуждающегося леса вошли в дом. ​Следом за ним, словно весенний ветер, шагнул юный Апрель. Его лицо светилось безмятежной радостью, а рижие кудри рассыпались по плечам, касаясь длинных одежд цвета утренней зари. Он бережно держал в руках живую ветвь, густо усыпанную нежным розовым цветом, и казалось, что с каждым его вздохом в избе становится все больше света и надежды. ​Замыкал шествие сияющий Май — золотоволосый юноша в светлых одеждах с ярким алым шитьем и плащом цвета спелой пшеницы. На его голове красовался венец из пестрых полевых трав, а в руках он нес два жезла: один с янтарным кристаллом, дробящим солнце, а другой — пышный, собравший в себе всё многоцветие луговых маков и васильков. ​Илья смотрел на них, и чувство ненужности, терзавшее его все тридцать три года, начало таять, как последний зимний сугроб под этим невозможным, чудесным светом. ​Илья широко открыл глаза, в которых отразилось не только удивление, но и священный трепет. Перед ним стояли не просто странники — от них исходило сияние, напоминающее блики солнца на весеннем льду. Март, самый статный из них, заговорил голосом, в котором слышался шум первых ручьёв: — Здравствуй, Илья Муромец. Сын Константина-торговца и Марьи, женщины доброй души. Далекий путь мы проделали, чтобы в гости к тебе зайти. Угостишь ли ты путников, не откажешь в крове? ​Сердце Ильи болезненно сжалось. Горький ком подкатил к горлу — за тридцать три года он привык к своей немощи, но никогда не привыкал к стыду за неё : — Как же я угощу вас, старцы светлые? — выдохнул он, и в его голосе задрожала многолетняя печаль. — Рад бы я и хлебом поделиться, и низко поклониться, да только ноги мои — словно камни пудовые. Лежу я без движения тридцать три года, и весь мир для меня — этот край печи да оконце ​— А ты попробуй, встань, Ильюша! — весело воскликнул Апрель. От него пахло талым снегом и влажной корой. Он лихо вспрыгнул на край лежанки и протянул Илье руку. Ладонь Апреля была горячей, живой, и от этого прикосновения по телу Ильи пробежал забытый ток. — Угости нас, очень уж я до пирожков охоч! Давай, помогу, налегай на меня! ​Илья замер от ужаса. В его голове пронеслись тысячи мыслей:

А вдруг кости рассыпались в прах? Вдруг рухну и больше никогда не поднимусь?

Он боялся даже шевельнуться, но пальцы Апреля сжали его ладонь с невероятной, настойчивой силой. И случилось чудо. ​Когда Илья спустил ноги со скамьи, он ожидал хруста или боли, но почувствовал лишь, как земля под ногами вдруг стала надежной опорой. Он встал. Сначала покачиваясь, словно молодой дуб на ветру, а потом всё увереннее. Его шаги по деревянному полу были тяжелыми, крепкими — пол под ним стонал, признавая хозяина. ​— Вот и молодец, встал! — улыбнулся Март. — А теперь, будь мил, принеси нам воды ключевой. Набери её вот в этот кувшин. ​Илья принял из рук старца глиняный збанок, украшенный яркими узорами цветов. Глина была прохладной и шершавой, и это простое ощущение вызывало у Ильи восторг до слёз. Он вышел на крыльцо и замер, ослепленный. ​Воздух снаружи был густым, пьянящим, наполненным ароматами просыпающейся земли, первой травы и сырости лесов. Илья вдыхал его так жадно, будто не мог насытиться, а легкие, привыкшие к запаху печной сажи, наконец-то расправились. Мир вокруг взорвался звуками: жужжанием первых шмелей, щебетом птиц и шелестом ветра в ветвях. ​Добравшись до колодца, Илья зачерпнул ведро. Вода искрилась, рассыпая вокруг бриллиантовые брызги. Когда он наполнил кувшин, тот стал тяжелым, но в руках богатыря эта тяжесть была приятной, почти неощутимой. ​Вернувшись в избу, Илья низко поклонился, чувствуя, как внутри него растет волна благодарности: — Держите, добрые молодцы! Век помнить буду, что жизнь мне вернули! — он передал сосуд светлому Маю. ​— Рады мы, что ты снова на ногах, — Май провел ладонью над кувшином, и вода в нем забурлила, словно живая. — А теперь и сам испей. Сделаешь три глотка — и наполнится тело твоё силой небывалой. Пей, Илья, не бойся. ​Илья помедлил. Скромность не позволяла ему пить первым, впереди гостей, но старцы смотрели на него с такой отеческой любовью и мудростью, что он не посмел отказать. Он поднес кувшин к губам. ​Первый же глоток ледяной, исцеляющей воды отозвался в теле огнем. Илья почувствовал, как по жилам вместо крови потекла сама жизнь, наполняя каждый мускул силой, способной сворачивать горы. Это было чувство великого освобождения. Внезапно под кожей Ильи пробежала живая искра. Его тело, долгое время бывшее лишь немой обузой, вдруг отозвалось глубоким, мощным гулом. Он с изумлением наблюдал, как по бледным, исхудалым рукам перекатываются тугие волны пробуждающейся силы. ​Плечи его стали шириться, раздвигая пространство, а грудь вздымалась всё выше, словно наполняясь самим ветром странствий. На глазах у изумленного Ильи мышцы проступали четким, резным рельефом, будто невидимый скульптор в мгновение ока высек из мягкой глины несокрушимый гранит. Он коснулся своего предплечья — твердого, как дубовая кора, — и по его телу пробежала дрожь восторга. Это не просто возвращение жизни, это было рождение великана. Старцы наблюдали за этим чудом, и каждый чувствовал в этом преображении свою искру ​Апрель, самый юный и порывистый из троих, не мог усидеть на месте. Его переполняла искристая, капельная радость. Он весело заскакал вокруг Ильи, хлопая в ладоши, и каждый его прыжок отзывался звоном ручьев: — Смотрите! Смотрите, как соки земли в нем заиграли! — смеялся он, и в его глазах плясали солнечные зайчики. ​Март стоял чуть поодаль, опершись на посох. Его суровое лицо смягчилось, а в инеистой бороде заиграла скупая, но бесконечно гордая улыбка. Он смотрел на Илью так, как смотрят на первый росток, пробивший вековой лед — с суровым торжеством победителя. ​Май же взирал на богатыря с глубоким умиротворением. В его теплом взгляде читалось восхищение совершенством: он видел, как сила Ильи расцветает, подобно саду, становясь надежной опорой для всей земли. ​Илья поднял свои огромные ладони, чувствуя в каждом пальце пульсацию неведомой мощи, и встретился взглядом с Маем и Мартом. Те лишь молча кивнули, любуясь его потрясением — шоком человека, который в одно мгновение обрел крылья, способные поднять горы.       Но больше всего удивились родители Ильи, увидев своего сына, который стоял на ногах, не сидел на печи и радовался. В этот миг время для них словно остановилось, а воздух в избе сделался густым от невыплаканных слез и внезапного, ослепляющего счастья. Марья, только что вошедшая в горницу, охнула, и корзина с блинами, которые она несла, с глухим стуком выпал из ее ослабевших рук. Но она не заметила этого. Ноги ее подкосились, и она медленно, словно в забытьи, опустилась на колени прямо на деревянный пол. ​Ее взгляд, полный благоговейного трепета, был прикован к могучей фигуре сына. Она видела его плечи, ставшие широкими, как у дуба, его сильные руки, которые больше не висели плетьми. Марья прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра:

​Господи... неужто это мой Ильюшенька? Неужто отпустила его хворь лютая? — шептали ее губы.

​В ее душе смешались шок и молитвенный восторг. Она боялась даже вздохнуть, чтобы это видение не рассыпалось прахом, и лишь смотрела снизу вверх на своего преображенного сына, видя в нем уже не больное дитя, а великого воина.       Константин замер на пороге, не в силах сделать и шага. Его натруженные руки дрожали, и он был вынужден опереться на дверной косяк, чтобы не упасть от нахлынувшего чувства. Весь мир перевернулся: его сын, его надежда, которого он тридцать лет носил на руках, теперь возвышался над ним, излучая нечеловеческую мощь. ​Пораженный до глубины души, отец перевел взгляд на трех странников. В его глазах читался немой вопрос, смешанный с бесконечной благодарностью. Он смотрел на Марта, Апреля и Мая, понимая, что перед ним не просто путники, а сами силы природы, сотворившие невозможное. ​В сердце Константина старая боль и отчаяние сгорали, уступая место оглушительной гордости. ​Он видел, как Илья расправил плечи, и чувствовал, что отныне их род не прервется, а имя сына прогремит на весь мир. ​Отец и мать, застыв в разных концах избы, молча созерцали это чудо, пока радостный смех Апреля и торжественное спокойствие старших братьев подтверждали, горе ушло навсегда: ​— Дорогие Константин и Марья, — голос Марта прозвучал подобно звону первой капели. — Мы, братья-месяцы, вернули вашему сыну силу, но цена спасения велика. Тёмные тени ползут по земле, и баланс мира дрожит. Соловей-разбойник уже пробудился в лесах. Илья должен встать на службу к князю Владимиру. ​Марья побледнела, её сердце сжалось от внезапного холода, хотя в избе было тепло. Она судорожно схватила Илью за огромную, непривычно крепкую руку: — Мы что же… совсем его не увидим? Нет! Не отдам! — в её глазах заблестели слёзы отчаяния. Она только что обрела здорового сына и не была готова тут же потерять его в пламени войны. ​Май шагнул вперёд, и в комнате сладко запахло цветущей яблоней. Он низко поклонился, усмиряя материнскую тревогу мягким жестом: — Не плачь, матушка. Он будет жить среди людей, но его судьба — хранить покой народа. Его путь — это путь защиты, а не забвения. ​Илья чувствовал, как внутри него пульсирует мощь, сравнимая с движением тектонических плит. Каждый вздох давался ему с осознанием новой, пугающей ответственности. Он осторожно, едва касаясь, приобнял мать. Его мышцы были подобны кованой стали, и он до боли в сердце боялся не рассчитать силы и навредить ей: — Мама, я слышу, как дрожит твоё сердце, — тихо прошептал он. — Но пойми: я тридцать лет был заперт в собственном теле. Теперь я хочу расправить крылья, увидеть мир, защитить тебя и каждого, кто слаб. Батюшка, я стану твоей опорой, клянусь, что наше имя будет греметь во славу правды. ​Константин положил тяжелую руку на плечо сына. В его суровом взгляде смешались гордость и тихая грусть. Он видел, что перед ним уже не больной юноша, а муж, чей дух велик, как сама земля: — Мы любим тебя, сын. Иди, — голос отца дрогнул. — Стань тем, кем тебе предначертано. ​Апрель, всё это время стоявший у порога, широко распахнул двери. Солнечный свет хлынул в дом, ослепляя: — Чтобы путь твой был скорым, прими дар! — воскликнул он. ​Перед домом, выбивая копытом искры из весенней грязи, стоял конь. Его грива отливала чистым серебром, а шкура была такой белизны, что казалась сотканной из облаков. Илья вышел на крыльцо и замер. Он почувствовал коня не глазами, а душой — их общую силу, их неразрывную связь. ​Легко, словно пушинку, Илья забросил своё мощное тело в седло. Конь под ним прянул, предчувствуя великие дела. Не оборачиваясь, чтобы не бередить рану в сердце матери, богатырь пустил коня вскачь, навстречу горизонту, где ждал княжий Киев и вечная слава.

***

—Воу, Илья, Добрыня, знаете это вы первые богатыри на Руси! Ведь вы не смотря на болезнь или ещё, не сдаетесь, а я что, был непутевым, создавал отцу проблем! —Алёша посмотрел на даль. —Раскадешь Алёша, почему ты проблема, а-то мы знаем только как героя, против Тугарина?! —Добрыня лежал на траве любуясь небом. —Конечно, обезательно расскажу!

***

      —Святослав, так ты сердится из-за того, что Юлий просто спросил у тебя, а порядке ли ты и отгрызнулся, когда начал с князем спорить?! Святослав, зачем тебе, он нормальный конь! —Дмитрий ходил из стороны в сторону пытаясь понять состояние друга. —Дмитрий, это нормально что ворон с конями разговаривают, меня Юлий бесит, наглый лезет да все, да ещё ему кайф было в пыстыне, пока мы с тобой работали не знаю сколько ехали, ты тем более! Он такой бесячий! —Святославу было стыдно перед другом, ведь друг его всегда был прав, но кузнеца бесил этот наглый тупой конь. —Он же просто хочет помочь, ты же понимаешь, что он из самого Новгорода, где был Владимир! —Дмитрий успокаивал себя, понимая что его друг вспоминал свой сон, который даже Святослав этого не сказал, хотя Дмитрий понимал, что какой не был сон, это могло быть больные воспоминания Святослава. —Да я знаю, но по истории Юлия не было, я помню только как в мои 10 лет Владимир с наглость напал на Киев, где когда то правил его брат Яраполк и убил же его 4 сыновей! —Святослав тежело вздохнул, вспоминая момент с Киевом. —Ладно, а по поводу Царицы, почему ты с презрением, да ещё с грубостью ответил ей? —Дмитрий, ты что не заметил что она стояла спиной к солнцу, ничего не отражалось, а глаза засияли так белым, как будто свет отразился. Даже князь растаял по её взглядом, Юлий чихнул! Я не знаю, но сами её глаза кажутся подозрительными! —Святослав вспоминал поведения Юлия, ведь он знал, что Юлий тоже подозревал царицу, но более открыто —Ну и что ты будешь делать? —Спросил Дмитрий, пытаясь понять Моцивация Святослава, который сразу подозревал Царицу по какому мелкому поводу. —Пока подозрений довать не буду, как Юлий, я просто посмотрю что дальше будет, может мои подозрение не правда! —Святослав поудобнее сел и тут распространился грациозные шаги, Святослав и Дмитрий увидели Царицу с её же вороном.       Святослав сразу насторожился, собираясь уйти, ведь это была територия Царицы, а он сидел на её скамейке, да ещё казалось что очарует Дмитрия: —Почула ваши голоса, заинтересовалась! Однако, Дмитрий, не могли бы вы покинуть нас с Святослав ом, хочу лично с ним поговорить! —Святослав от голоса вздрогнул, ведь он не ожидал, что с ним будет разговаривать сама Царица. —Хорошо, Святослав, я скоро приду! —Дмитрий пожал руку Святослава и ушёл, оставив Святослава и Царицу наидене.       Святослав взглянул на глаза Царицы, начал медленно дышать, ведь теперь никто не мешал Царице и она могла сделать с ним что угодно, а это было не выгодно ему. Сердце трепетало, пот стекала по рукам, передавая ошушие онемение. Но Святослав внимательно разглядывал её, пытаясь понять и увидеть подозрение. Царица же сразу это увидела, поняв что Кузнец не из простых, снова применила чудесную магию, надеясь, что внимательный взгляд Святослава подасцца магии: —Царица, извините за мою грубость, но почему у вас глаза сияют, вы даже не моргнули! —Святослав снова это увидев, заподозрил подлое дело, она что с ним пыталась сделать. —Ну, такая есть особенность, а вот ты кузнец меня заинтересовал, вижу ты много работаешь, однако не из-за денег, как я понимаю! —Царица сделала медленные шаги, решила сделать то, чего бы она никогда бы не сделала, но реакцию она очень хотела. —Ха, увидели по моему лицу или читаете мысли? —Святослав отодвинулся ещё дальше, ожидая действий Царицы, но само сердце и тело показывали, что он боялся её и сторожился. Царица села, протянула руку, нежно погладив руку Святослава, тот почувствовал себя необычно, ведь это было неожиданно и нагло с её стороны, он, хоть и не чумазый, но кузнец, а Царица трогает его, как будто он боярин. Он думал, что такая царица не посмеет трогать такого слабока, но нет, рука сквозь перчатки гладили его руку. Он резко убрал руку, почувствовав стыд в щеках, а глаза были в панике. Царица конечно увидели эту реакцию, в мыслях усмехнулся, хоть этот кузнец и не подавался магии, но смушался, как невинный ребёнок или парень, перед девушкой: —Царица, не могли бы вы меня не трогать, я же не хочу испачкать вас, хоть я и мылся, но я потный! Не хочу испортить вас! —Святослав начал подозревать, пытался придумать, как это уйти от царицы. —Это не помеха мне, я не такая провереда, ну и я просто взяла твою руку, хотела увидеть мазолистасть и работу! Князь говорил, что ты с другом сделали 20 абодков за полтара часа, это правда? —Спросила Царица, решив не пугать Святослава. —Да, просто в начале я волновался, сердится на друга, который рассказал, что я самый лудший, но я не такой, я простой кузнец, просто приношу счастья людям, ну и помогаю дружине! —Святослав хоть немного и успокоился, но все таки придерживался расстояния. —Да где же этот тупая лошадь? —Ворон присел на руку Царицы. —Царица, а почему у вас, говорящий Ворон? —Святослав округлил глаза, снова увидев этого того самого ворона, которого обсморкали. —Подарок, от одного султана, а тебе, мой друг, зачем тебе он? —Царица смотрела на недовольного друга, который взглядом вынюхивал коня. —Хочу чтоб ты отправила его на живодерню, после свадьбы! —Крикнул Ворон и тут резко вода появилась перед Царицей и Святославом. Святослав прикрыл себя и был с Царицей в шоке, ведь не возмись оказался Юлий, который улыбался крипово да ещё сидел на фонтане: —Гнездышка себе делаешь? —Спросила шутя Царица. —Да, собираюсь стать отцом, а князь влюбился, безума от вас! ​Святослав лишь полуухом слушал сладкие речи Юлия, пропуская мимо ушей его витиеватые фразы о любви и скором отцовстве князя. Каждое слово этого выскочки, этот елейный голос, эта манерность — всё в Юлии вызывало у Святослава глухое, нарастающее раздражение. Он стискивал зубы, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри уже бушевал пожар. Каждое движение Юлия, каждый его жест казались Святославу издевательством. Он даже смотреть на него не мог без того, чтобы не ощутить, как желчь подступает к горлу. ​Но вот Юлий, с притворной наивностью, вдруг воскликнул, и этот звонкий, фальшивый голос пронзил Святослава насквозь: — О нет, чтобы стать истинной парой, любимый должен сорвать платок из рук любимой на высокой башне! У вас, князь, такие башни имеются? ​Эти слова стали последней каплей. Гнев вскипел в Святославе, словно расплавленный свинец, и мгновенно растёкся по всему телу, от кончиков пальцев до макушки, обжигая каждую клеточку. Мышцы напряглись до предела. Перед глазами на мгновение потемнело от ярости. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели и заныли, а ногти впились в ладони. Воздух в лёгких стал горячим и вязким. Он хотел вскочить, хотел крикнуть так, чтобы стены задрожали, чтобы этот Юлий замолчал навсегда. ​Его грудь тяжело вздымалась, каждый вдох был прерывистым и хриплым, словно он только что пробежал долгий путь. Горло сдавило спазмом, и только неимоверным усилием воли Святослав сдержал рвущийся наружу рык. Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь унять дрожь, пронизывающую его тело. Ему казалось, что из него валит пар, что он вот-вот взорвётся. Это был чистый, первобытный гнев, который он давно не испытывал с такой силой. ​Стук копыт Юлия наконец затих вдали, и вместе с ним лопнуло последнее терпение Святослава. Тишина сада, до этого казавшаяся мирной, теперь душила его: ​— Господи, да что же это за конь такой бестолковый!? — взорвался Святослав, и его голос, привыкший перекрикивать гул горна, эхом отразился от каменных стен. — Нет у нас таких законов! Князь берет в жены по чести да по знатности, а не скачет козлом на башни! До чего же тупой зверь! ​В порыве ярости он вскочил со скамьи. Его кулак, тяжелый и мозолистый, с силой обрушился на зеркальную гладь фонтана. Раздался громкий всплеск, и мириады холодных, колючих брызг разлетелись в стороны. Только когда капли осели, Святослав увидел промокшую Царицу. Её шелковое платье потемнело от воды, а по лицу стекала тонкая струйка: ​— Ох… — Святослав замер, его гнев мгновенно сменился испугом. В нос ударил запах мокрого шелка и терпких благовоний. — Простите меня, Царица! Ради всего святого, не хотел я вас обидеть! ​Она не вскрикнула. Медленно поднявшись, она начала обтирать свои тонкие перчатки, и звук трения дорогой кожи о кожу показался Святославу подозрительно мягким, почти змеиным: — Я не расстроена, — тихо ответила она, и её глаза снова блеснули тем самым странным светом. — Мне даже любопытно… Значит, этот конь и вправду лгал? ​— И вправду, Царица, — Святослав обессиленно опустился на холодный мраморный край фонтана. Камень под ним был ледяным, пробирающим до костей через одежду. Он тяжело дышал, чувствуя, как в горле саднит после крика. Ему хотелось смыть с себя этот липкий день, вернуться к наковальне. — У нас всё по совести, а этот Юлий… противный он, наглый, сил моих больше нет его терпеть. ​Царица подошла ближе. Теперь Святослав отчетливо чувствовал её присутствие — от неё исходил холодок, словно от подвального камня, который никогда не видел солнца: — Понимаю твою усталость, Кузнец, — её голос стал вкрадчивым, как шелест листвы. — Пойдем со мной. Я покажу тебе свои покои. Там, в глубине, есть небольшая кузница. Сможешь заняться своим делом, отвести душу. ​Святослав резко вскинул голову, его лицо исказила гримаса недоверия. Запах кузни — горького угля, каленого железа и горячего масла — никак не вязался с роскошными, расшитыми золотом покоями Царицы. Это было так же нелепо, как роза, растущая посреди пламени. — В покоях? Кузница? — недоверчиво переспросил он. ​— Верь мне, я не обманываю, — она протянула руку, едва коснувшись его плеча. Это прикосновение было невесомым, но Святослав почувствовал, как по спине пробежал колючий мороз. ​Он встал, решив последовать за ней, но сердце его колотилось неровно. В душе, под слоем усталости, шевелилось склизкое, холодное подозрение. Он чувствовал себя как зверь, которого лаской заманивают в золотую клетку. Что-то в её словах, в этом внезапном гостеприимстве, пахло не углем, а ловушкой.

***

      Святослав переступил порог, и тяжелые шелковые полога цвета увядающей розы сомкнулись за его спиной, отсекая звуки живого мира. Внутри царил вязкий, обманчивый полумрак. Повсюду мерцали россыпи камней, но их блеск казался мутным, утопающим в густых облаках благовоний. Воздух, неподвижный и приторно-сладкий, пах перезревшими фруктами и горьким медом — этот запах был настолько плотным, что казался липким на ощупь. ​Он озирался, надеясь увидеть отблески горна или услышать звон наковальни, но вокруг была лишь тишина, пропитанная негой. Внезапное осознание того, что великой кузницы не существует, ударило под дых сильнее вражеского меча. ​— Ха, догадался, кузнец! — звонкий голос Царицы разрезал тишину. ​Святослав дернулся, но невидимая сила толкнула его, и он повалился на мягкое ложе. Податливость шелка под пальцами вызвала у него приступ тошноты. — Ты меня сразу заинтересовал, — продолжала она, надвигаясь плавной тенью. — Ты не поддался и не влюбился в меня сразу. Это похвально ​— Что вы... Царица, что вы делаете!? — голос Святослава дрогнул, выдавая его смятение. ​Его простая красная кофта мгновенно пропиталась холодным потом, неприятно липнущим к коже. Тело, привыкшее к жару настоящего огня, теперь горело от стыда. Неуверенность сковала его движения; руки стали свинцовыми, а пальцы бессильно зарывались в ворс ковров. В голове пульсировала одна мысль: его обманули, как неразумное дитя, заманив в ловушку призрачным блеском: ​— Чего ты так боишься, кузнец? — голос Царицы стал вкрадчивым, почти нежным. — Я вижу все твои чувства... и знаю о твоем погибшем брате. ​Святослав почувствовал, как к горлу подступил комок, а к лицу прилила кровь. Она шла медленно, смакуя каждый его вздох, каждый испуганный взгляд. Он молил лишь об одном: чтобы это оказалось дурным сном: — Чего боишься меня, Светик? — Она присела на край кровати и двумя пальцами коснулась его подбородка, заставляя поднять лицо. — Тебя же так называл братик, твой родной, любимый... Я могла бы помочь тебе отомстить Яге! ​— Не смей... не трогай меня! Не лезь в мои мысли! — прохрипел он, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слезы бессилия. ​— Тихо, Святослав, сиди спокойно, — она хмыкнула и, не обращая внимания на его сопротивление, потянула за край красной кофты, нащупывая напряженные мышцы его пресса. — Воу, да ты настоящий богатырь. ​Святослав зажмурился, чувствуя, как липкая тревога парализует волю. Запах благовоний стал совсем невыносимым, едким, вызывающим резь в глазах. Когда холодные пальцы Царицы коснулись его кожи, внутри него что-то надломилось: ​— Нет! — закричал он, и этот крик, полный боли и ярости, внезапно перерос в ослепительную вспышку. ​Комната залилась первозданным, солнечным светом. Царица вскрикнула, закрывая глаза руками, а в следующее мгновение ложе опустело. Святослав исчез, оставив после себя лишь аромат полевых трав и свежего ветра, прорезавший удушливый запах шатра. ​Царица медленно опустила руки, её глаза горели хищным огнем: — Значит, это правда, — прокаркал Ворон, наблюдая за ней. — Он сын того могущественного существа, что дарит плодородие. ​— Вот ублюдок Ярила... — Царица сжала кулак так, что побелели костяшки. — Этого кузнеца будет трудно заколдовать, но я найду его. Его сила — это моя вечная молодость! Ворон, лети! Сделай так, чтобы любой — князь, герцог или последний нищий из Киева — доставил мне его. ​Она разразилась торжествующим смехом, зная, что теперь её цель обрела истинную ценность. Она получит всё, и даже кровь бога не станет ей преградой