Наследник солнца

      Святослав открыл свои глаза, перед собой он увидел прекрасную поляну, цветы что росли и птицы, которые напевали красивую песню: —Где я? —Святослав стоял среди луга, осматривая територию и был поражён тем, что увидел своего брата, который был 39 лет назад, тем самым 12 летним мальчиком и он также сидел на сене—Брат? Святослав не мог поверить глазам, пока Святозар резко не спригнул с сена и побежал в лес, не обращая внимания на него и даже на округу: —Святозар, стой! Туда нельзя! —Крикнул Святослав, пытаясь остановить своего брата от неменуемой гибели, но картина сменилась, закружилась в круговороте, как пелена. Святослав, прикрыл свои глаза, а через пару минут оказался на тем самым проклетушим месте, который он не хотело вспоминать. Его родной брат стоял перед ним, но уже с окрававлеными глазами, по телу стекала кровь, а рядом стояла молодая баба яга, которая с искрой смотрела на него: —Попрошайся с любимым братом! —Баба яга навела серп на голову Святозара, который стоял как настоящий мертвец. Холодный пот стекал по вискам Святослава. Голос, обычно густой и уверенный, сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния. ​— Стой... — выдохнул он, и это слово далось ему труднее, чем ковка дамасской стали. — Стой, не тронь его. Молю тебя… ​Он смотрел на серп, занесенный над головой брата, и видел в глазах Яги бездну, которой нет дела до человеческого горя: ​— Забери меня, — голос Святослава задрожал, в нем плескалась горькая, неразбавленная боль. — Слышишь? У меня за плечами полвека, я свое отжил, я весь в саже и шрамах. А он... он же еще чистый, как первый снег. Святозар ещё солнца не видел толком! ​Святослав рванулся вперед, но пространство между ними растягивалось, как раскаленная смола: ​— Пожалей его, старая... Не губи душу невинную. Хочешь — руки мои возьми, хочешь — сердце вынь, всё отдам! Только дай ему жить. Пусть он дышит, пусть он вырастет... Пожалуйста... не на глазах у меня… ​Горечь затопила его полностью, когда он увидел равнодушие на лице Яги. В этот момент Святослав Корнейчук, сильный и суровый мастер, чувствовал себя лишь тенью, умоляющей о пощаде для того, кто был ему дороже самой жизни. Однако этого не было суждено сбытся, ведь Баба яга ударила серпом по шее и появился алый красный цвет.

***

      ​— Брат! — вырвался из груди Святослава хриплый, надрывный крик. Горло обожгло сухостью, словно он наглотался раскаленного песка. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, а по вискам и груди катился крупный, липкий пот. ​Святослав рывком сел, судорожно хватая ртом воздух. В ноздри ударил густой, родной аромат: запах сушеной полыни, свежего хлеба и старого дерева. Оглядевшись мутным взором, он увидел перед собой горницу обычной крестьянской избы. На стенах темнели строгие лики икон, замерли деревянные кресты, а в углу высилась беленая русская печь, от которой исходило мягкое, усыпляющее тепло. ​Святослав обнаружил, что лежит на широкой лавке. Под ладонью он ощутил шершавую, домотканую ткань тюфяка, сохранившую тепло его тела. Но под головой было нечто необычное — мягкая, пухлая подушка. Пальцы невольно погрузились в неё; ткань была плотной, дорогой, а внутри не чувствовалось колких перьев — лишь нежная, податливая набивка: ​— Добрый молодец, подушку-то я на заморском рынке выменял! — раздался внезапный голос. ​Святослав вздрогнул. Дверь со скрипом отворилась, впуская в комнату запах морозного утра и ладана. На пороге стоял мужчина средних лет. Его черная борода и волосы отливали серебром в лучах солнца, падавших из оконца. Черное длинное одеяние до пола подчеркивало его сан, а на груди покоился тяжелый крест. ​Кузнец попытался подняться, но мышцы предательски задрожали. Тело казалось налитым свинцом, оно молило о покое, напрочь отказываясь слушаться воли хозяина: ​— Не вставай, — мягко, но твердо произнес священник, подходя ближе. — Ты всё еще слаб и духом, и плотью. Тебе отдых надобен. ​Священник осторожно приподнял голову Святослава, поднося к его губам глиняный ковш: — Пей. Вода ключевая, живая, она силу вернет. ​Холодная влага коснулась воспаленных губ. Святослав жадно глотал, чувствуя, как ледяная свежесть проваливается внутрь, усмиряя огонь в горле. Наконец он смог облегченно откашляться, избавляясь от мучительной хрипоты: ​— Вы... священник? — выдохнул Святослав, когда его голову бережно опустили обратно на мягкую подушку . ​— Да, добрый молодец. Тебя нашли у нашей деревни, в самой чаще. Ты без памяти лежал, всё бубнил что-то невнятное. Мужики наши тебя на руках принесли, да мне передали, — священник приложил прохладную, сухую ладонь ко лбу Святослава, проверяя жар. ​— Я... я не помню, как здесь оказался, — Святослав нахмурился, пытаясь собрать осколки мыслей. — Помню только Шамаханское царство... Юлий, Князь Киевский... Помню, как Царица колдовством своим хотела меня в грех ввергнуть, а я крикнул... и тьма. Ох... ​Он прикрыл глаза. Голова отозвалась резкой, пульсирующей болью, а веки стали тяжелыми, словно налились медом. ​— Понимаю. Из Киева ты, значит. Как звать-то тебя, гость дорогой? — священник ласково убрал спутавшуюся прядь волос с лица воина. ​— Святослав Корнейчук... кузнец я... из Киева, — прошептал он, стараясь выровнять дыхание. ​— Хорошо, Святослав. Отдыхай теперь. А я пойду, соберу на стол, приготовлю тебе снеди горячей, — священник уже повернулся, чтобы уйти, но рука Святослава слабо потянулась вслед. ​— Постойте... простите мне грубость мою... но как имя ваше? — спросил он, глядя в добрые глаза незнакомца. ​Священник тепло улыбнулся, и от этой улыбки в душе Святослава стало спокойнее. — Называют меня отцом Ижеславом. Но ты можешь звать просто — Ижеслав. ​Дверь тихо прикрылась, оставив путника в тишине и покое. Сейчас ему нужен был только сон, чтобы забыть перенесенные невзгоды и набраться сил для пути домой.       Святослав лёг на тюфяк, все ещё пытаясь отправится от душевной боли. Что же с ним было, как он оказался в деревне, что прилумает эта Царица. Святослав смотрел всю округу, обдумая свои воспоминания которые он помнил но отрывками. Он бы и так и думал, если бы не услышал голоса, которые он прекрасно слышал, хоть и было глухо : —Ижеслав, да за него можно разбогатеть, может… —Ни в коем случае, Лесоруб и Плотник, ни в коем случае он живой человек, он перажил и выжил после коварно царицы, а вы хотите совершить грех, ради 45 миллионов Гривен? —Кричал священник. —Да не здасть, просто передадим ей фальшивого мужчину, а она нам гривны, Ижеслав, ты же сам не святой! —Кричал с громким криком, мужчина. —Никого сдавать не будем, Святославу нада сейчас исцеление и отдых! Святослав замер на лавке, вслушиваясь в каждый звук. В горле встал горький ком. Он понимал, что если останется здесь хоть на одну лишнюю ночь, тихий покой этой деревни превратится в пепелище. В памяти всплыл ледяной, пронзительный запах благовоний Шамаханской царицы, от которого кружилась голова, и её слов:Ты чего боишься, Светик? ​Внутри него, словно каленое железо, жгло чувство стыда. Сорок пять миллионов гривен — цена, которую Царица объявила за его голову. Невероятная, безумная сумма, за которую можно купить полмира, и за которую любой охотник за головами вырежет эту деревню, не моргнув и глазом. Он чувствовал себя не гостем, а ядовитой змеей, которую пригрели добрые люди. ​Святослав ощутил, как по спине пробежал холодный пот, не от болезни, а от ужаса за жизни тех, кто сейчас готовил ему еду. Горечь потери товарищей и страх за невинных смешались в груди. Каждый скрип половицы в доме теперь казался ему шагом врага, а мягкая подушка — непозволительной роскошью, на которую он не имел права: ​—Нельзя... нельзя здесь быть —билась в висках тяжелая мысль. Он взглянул на свои руки, всё еще дрожащие от слабости, и почувствовал острую нужду бежать. Ему казалось, что он кожей чувствует, как враги уже рыщут в лесах, вынюхивая его след, словно голодные волки. Если он не уйдет сейчас, кровь этих людей будет на его совести, и никакой священник не сможет отмолить этот грех. ​Ему нужно было встать. Превозмогая ломоту в суставах и тошноту, Святослав медленно опустил босые ноги на холодный пол, ощущая грубую шероховатость дерева. Уйти — значит спасти их. Остаться — значит погубить всех.       Святослав, наше в себе силы, с трудом ходя по комнате, одел свою кофту, которую подарил ему князь, почесал волосы и собрав свои вещи, нашёл мешок, который мог ему пригодится в пути. Сейчас Святослав думал только об одном: —Я больше терпеть не буду, я найду тебя, Баба Яга, я ждал 39 лет, чтоб атомстить тебе! Брат, я атомшу за тебя! —Святослав собирался, после долгих мучений кошмаров, задумок и неуверенности, отправится к той, кто убил её брата и он исполнит свою месть. Он схватил мешок и открыл двери: —Святослав, ты куда собрался? —Спросил Ижеслав, держа в руках санок, пока рядом сидели мужчины, как понял Святослав, обычные крестьяне, которые смотрели в смятении, держа листовку. —На кудыкину Гору, совершать свою месть! Я слышал разговор, так что я сам пойду, деньги Царица вам отдаст! —Святослав увидев фрукты на столе, взял их, нюзая приятный запах свежих яблок детства, однако теперь, он не смел. —Парень мы же просто пошутили, мы другого отдадим! —Сказал Лесоруб, который был в шоке. — Нельзя так, если я останусь — вы все погибнете! — голос Святослава сорвался на хриплый шепот. Он лихорадочно потянулся к крынке с молоком, надеясь глотком утолить жгучую тревогу, но Ижеслав перехватил его запястье. ​Хватка священника была удивительной: крепкая, как у кузнеца, но при этом невероятно нежная и теплая. В этом прикосновении Святослав вдруг почувствовал то, по чему тосковал долгие годы — забытое тепло отцовской руки. ​— Святослав, посмотри мне в глаза! — тихо, но властно произнес Ижеслав. ​Богатырь поднял взор и замер. В карих, глубоких глазах священника не было страха перед Царицей или алчности до обещанных миллионов гривен. Там светилась чистая, отцовская забота и немая мольба. В этом взгляде читалось: Остановись, сынок, не губи свою душу Ижеслав смотрел на него так, будто Святослав был его собственным ребенком, который в бреду пытается броситься в огонь.       ​Ижеслав же видел в глазах воина настоящую бурю. За пеленой усталости горело черное, тяжелое пламя — горечь утраты, нестерпимая боль и ядовитая жажда мести. Хоть Ижеслав понимал, что он хочет отомстить Бабе Яге за боль но нельзя было позволить ему искалечить душу. Эта решимость была настолько острой, что пугала: Святослав был готов искалечить свое тело и дух, лишь бы утолить этот гнев. ​— Я вижу твою боль, — прошептал Ижеслав, не выпуская его руки. — Она пахнет гарью и старой кровью. Ты хочешь мести, но сейчас ты похож на надломленный клинок. Стоит тебе ударить — и ты рассыплешься в прах. ​Святослав почувствовал, как к горлу подступили слезы. Он привык быть сильным, привык быть защитником, но сейчас, под этим пронзительным взглядом, он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, который потерял в лесу брата и затем вовсе потерял: ​— Они придут за мной... — Святослав попытался отвести взгляд, но отцовское тепло в руках Ижеслава удерживало его на месте лучше любых цепей. — Я не прощу себе вашей смерти. —Я понимаю Святослав, но не губи себя, прошу, тебе надо силы, ты ещё слаб! —Ижеслав датронулся до головы Святослава, прося его не делать ошибок. Однако Святослав отвернул голову и ушёл, резко закрыв двери: —Святослав, стой, остановись! —Крикнул Ижеслав, видя узодяшую спину Святослава. —Ну и парень, Священник, может пойдём за ним? —Спросил Плотник. —Да, нужно за ним, Плотник Иван, ты останешься в деревне, попроси Помошницу Ярославу заменить меня, а я с Вячеславом отправимся за Святославом! —Ижеслав собрав вещи, указал на выход. Ижеслав стоял на пороге, провожая взглядом широкую спину воина, скрывающуюся в густой тени соснового бора. Ветер доносил горький аромат хвои и прелой листвы, а небо затягивали тяжелые, свинцовые тучи. Сердце священника сжалось от нехорошего предчувствия — он видел, что Святослав уходит не как победитель, а как затравленный зверь, ведомый лишь болью. ​Дрожащими пальцами Ижеслав коснулся массивного деревянного креста на груди. Грубая поверхность дерева, нагретая теплом его тела, дарила минутное утешение. ​— Господи, сохрани его, — шептал он, закрыв глаза. — Не дай ему сгинуть в лапах тьмы, не дай ненависти выжечь его душу дотла. ​Для Ижеслава Святослав уже не был просто случайным путником. В этом израненном кузнеце он видел сына, за которого готов был стоять до конца. Страх за юношу был почти осязаемым: священник понимал, что в таком состоянии Святослав — легкая добыча. —Поторопись, Вячеслав! — крикнул Ижеслав подошедшему мужчине, на ходу затягивая кожаный пояс на своем дорожном облачении. — Лес нынче неспокоен, зверьё чует беду. А Святослав сейчас сам не свой, он опасности не замечает. ​Они двинулись по следу, углубляясь в чащу. Под ногами хрустел валежник и влажный мох, а воздух становился всё холоднее, пропитываясь сыростью приближающегося дождя. Ижеслав то и дело прижимал руку к кресту, словно проверяя, на месте ли его главная защита. Каждая минута промедления казалась ему вечностью. Он чувствовал: если они не догонят Святослава до заката, случится нечто непоправимое. ​— Только бы успеть, — повторял он про себя, чувствуя, как холодный пот стекает под рясой. — Только бы успеть остановить его, пока он не переступил черту, откуда нет возврата.       Тем же временем Святослав шёл по лесу, убирали калючие ветки, кусты. Святослав чуствовал запах гнилой свежести, вспоминая ту поляну, где он был, где была его бабушка Людмила. Святослав осматривал округу, пытаясь хоть вспомнить местность, вспомнить, где эта чёртова кудыкина гора и ему было наплевать на шрамы и кровь, которая стекала по рукам. А лес все сгушался, не довая прохожу Святославу, крича, что не пропустит его, не позволит ему убить хозяйку. Святослав тежело вздызал воздух и у него перед глазами был только образ окрававоеного брата, да молодой черноволосый Бабы яги. Святослав смотрел как птицы и животные занимались своими делами, как будто не замечали его боль, ну и кто поймёт, если Святозара больше нет: —Святозар, прости меня! —Святослав вытер слезы, которые были его частичкой стыда, что он баловался и больш бегал, не был взрослее умного брата, который не смотря не на что, называл Светиком. Святослав отмахнул голову, не посмеев воспоминаниям: —Так, Святослав, хватит, твоя главная цель это Баба яга, ты атомстить за брата! —Святослав поправил свой мешок, отправился дальше в путь пытаясь понять територию. Да было глупо без ориентира идти по дороге, по лесу, но возвращаться деревню, чтоб спрашивать место, ему было стыдно, да ещё деревню погубит, а Ижеслав заставит его вернутся и отпочить.       Святослав вышел на пригорок, и перед ним, словно декорация из дурного сна, раскинулась деревня. Воздух здесь был иным — он не пах сосновой смолой или парным молоком, как у Ижеслава. Здесь в нос бил едкий, тяжелый запах застоявшейся воды и сырой гари, смешанный с ароматом старой соломы. ​Перед ним предстала деревня Колывана. ​В сумерках она выглядела мрачной и неуютной. В центре возвышался большой, несуразный дом, похожий на нагромождение случайных пристроек, из труб которого лениво поднимался белесый дым. Вокруг него теснились маленькие избушки, припавшие к земле, словно от страха. На отшибе замерла ветряная мельница; её лопасти не двигались, напоминая костлявые пальцы великана, застывшие в немом призыве. ​Дорога, ведущая к поселению, была выбита и пустынна. Под ногами Святослава хрустели мелкие камни и сухая пыль, а вдоль обочины тянулись бледные, почти прозрачные цветы, которые в синем свете вечера казались призрачными огнями. Тишина стояла такая густая, что кузнецу стало не по себе — не слышно было ни лая собак, ни привычного гомона крестьян после трудового дня. ​Святослав почувствовал, как по коже пробежал неприятный холодок. Каждое окно в этой деревне казалось ему темным, немигающим глазом, который пристально следит за каждым его шагом. Он ощущал, что здесь, среди этих кривых заборов и молчаливых изб, живет не доброта, а хитрость и холодный расчет. ​— Знакомое место... — прошептал он, и его голос прозвучал чужеродно в этой мертвой тишине. Гнев внутри него на миг уступил место ледяной настороженности. Он понимал: здесь его не будут лечить и баюкать. Здесь каждый вдох стоит денег, а каждая тень может оказаться врагом.       Святослав медленным шагом подошёл одному из дому и постучал по двери, легонько, что не спугнуть: —Добрые милодцы, выходите, подскажите дорогу! —Святослав замер у порога, не в силах отвести взгляд от фигуры, возникшей в дверном проеме. Перед ним стоял человек, чей облик казался воплощением нелепой, но пугающей роскоши. ​Колыван заметно изменился, но остался верен своему дурному вкусу. На нем не было привычного красного колпака, и редкие волосы, прилизанные к черепу, поблескивали в тусклом свете, как спина жука. Он был облачен в тяжелый, громоздкий кафтан сочного салатового цвета, расшитый золотыми нитями, которые переплетались в сложные, назойливые узоры. Мех на воротнике, некогда дорогой, теперь выглядел засаленным, впитывая в себя тяжелый дух лежалой ткани и кислых щей. ​Широкий пояс, усыпанный золотыми бляхами, с трудом сдерживал его необъятное чрево, а на груди поблескивало массивное ожерелье, звенящее при каждом движении. Вместо фонаря в его руках теперь была небольшая шкатулка из темного дерева. ​— Колы… Колыван? — выдохнул Святослав, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. ​Купец не ответил сразу. Его маленькие, заплывшие жиром глазки хищно сощурились, впиваясь в лицо незваного гостя. На губах заиграла маслянистая, торжествующая ухмылка. Медленно, с едва слышным шорохом, он начал потирать крышку шкатулки короткими, пухлыми пальцами, словно лаская редкого зверя. Кожа на его руках была влажной, а от самой фигуры исходила такая волна липкой жадности, что Святославу захотелось немедленно отступить обратно в лесную мглу. ​Звук этого монотонного потирания дерева о ладонь в тишине деревни казался громче грома. Колыван словно уже взвешивал на невидимых весах судьбу кузнеца, и чаша с золотом в его мыслях явно перевешивала жизнь человека       —Так так, кто это у нас пожаловал, не вольно кузнец? —Колыван засиял своими глазами—Ты из Киева? —Да, Колыван, не подскажешь где кудыкина Гора? —Святослав меньше всего хотел видеть этого купца, ведь он похитил великую племянницу самого князя, а тут ещё оказывается он жив и здоров и живёт себе спокойно, припеваючы. —Не спеши, добрый молодец, сначала зайди в дом, угостись, хочу ведь я твоё узнать! Хочешь вот, угостись! —Колыван подал руку с бубликом, но Святослав отверг. —Нет, Колыван, времени у меня нет, мне срочно нужно к бабе Яге! —Святослав стучал ногой, ведь он очень хотел узнать дорогу. —Ох, торопишься юнец, ладно, вот туда тебе, подышаешься на холм, затем налево! —Колыван показал пальцем куда надо было, однако посмотрев на Святослава —Погоди… так за тебя же…       Святослав сразу понял, что Колыван знает цену за его, сразу есть силы, побежал, ведь он не хотел, чтоб Колыван заполучили свои 45 миллионов гривен: —А ну стоять! Вот, черт, убежал! —Колыван силой закрыл двери, а Ижеслав и Лесоруб отравились дальше за Святославом. —Слава богу он не согласился на слова Колывана, сразу убежал, но беда ещё не миновала! —Ижеслав уже убрал руки от груди, водил своего коня по следам Святослава. Святослав шёл по луга, осматривая територию, дыша прохладным воздухом, который распространялся по его волосам. Уже вечерело, но Святослав на это не обращал внимание, двигаясь вперед, достигая своей невиданной цели—Отомстить Бабе Яге.       И вот, Святослав оказался в лесу, проходя колючие припятсивия, которые давал ему лес, царапая кожу Святослава, но той не обращал внимания на чувство боли, он двигался вперед и готовился взять серп, что оказался как раз у Ижеслава. Святослав покажет боль от серпа, покажет что означает резать шею брата серпом и покажет истинную ярость. ​Болото встретило Святослава тяжелым, липким испарением, от которого легкие горели, словно от вдоха тлеющих углей. Под ногами хлюпала черная, маслянистая жижа, жадно всасывающая сапоги, будто само дно стремилось затащить живое сердце в свои бездонные недра. Среди кривых, иссохших сосен, похожих на костлявые пальцы мертвецов, возвышалась она. ​Избушка на курьих ножках стояла в самом центре топи. Огромные, покрытые чешуей и шпорами лапы подрагивали, вонзаясь когтями в мох. Стены дома, сложенные из почерневших от сырости бревен, казались живыми — они тяжело вздыхали, выпуская из щелей струйки седого дыма. Вместо окон — пустые, темные глазницы, за которыми чувствовался чужой, древний и голодный взгляд. ​В груди Святослава полыхал пожар, который не мог потушить холод болотной воды. Его не пугали ни тени, скользящие между деревьев, ни шепот нечисти. Каждая царапина на его теле, оставленная колючим терновником, лишь подливала масла в огонь его гнева. Боль была его проводником, его топливом. ​Он чувствовал тяжесть серпа в руке — того самого, что еще хранил холодную память о предательстве. Его пальцы сжались на рукояти так сильно, что костяшки побелели. В глазах воина отражалось не небо, а багровый отсвет жажды расплаты:

​Ты думала, что спрячешься здесь, старая ведьма?— прорычал он про себя, и голос его слился с треском ломающихся под ногами сучьев.

      Святослав сжал кулаки и как можно сильно крикнул: —Эй, избушка на курьих ножках, покажи мне свою Хозяйку, а не то порежу тебя! Избушка резко повернулась, была удевлена, ведь перед ним какой то мужчина стоял, который угрожает ей, но увидев серп, она испугалась, ведь это было её слабостью. Избушка резко села: —Молодец! —Святослав хмыкнул и громко крикнул—Выходи чертового Карга! Выходи на честный бой! —Да то так кричит!? —Был слышен недовольный голос Яги, но как только она открыла двери, её шоку не было предела       Баба-Яга застыла на пороге, судорожно вцепившись в косяк. На её лице, испещренном морщинами, словно кора старого дуба, отразилось полное, граничащее с ужасом непонимание. Она видела тысячи героев, сотни глупцов и десятки воинов, но этот человек был иным. Старуха всматривалась в лицо Святослава, пытаясь отыскать в памяти хоть одну зацепку. Кто он? Откуда в нём столько ненависти? Она не знала его имени, никогда не видела его лица в своих костяных гаданиях, и это пугало её больше всего. Её ведовское чутье, всегда безошибочное, сейчас буквально кричало об опасности. От него исходил такой жар, что капли болотной влаги испарялись, не долетая до его плеч. Это была не просто злость, а ледяное, расчетливое намерение уничтожить. Ее взгляд замер на его руке. Костяшки пальцев Святослава побелели, жилы на предплечье вздулись, превращая руку в железный капкан, сомкнувшийся на рукояти серпа. Она видела, как подрагивает лезвие — не от страха, а от избытка силы, готовой сорваться в удар: —Ты ещё кто такой?! —Спросила Баба Яга. —Ты что не знаешь, Дура, не помнишь? Зато я помню, погубила моего брата Святозара! За это кровью попоптишься!       Святослав рванулся вперед, ослепленный яростью, но торжествующий крик застрял у него в горле. Вместо твердой кочки нога провалилась в пустоту, скрытую под обманчивым слоем изумрудного мха. Болото, до этого момента выжидавшее в зловещем безмолвии, вдруг ожило, чавкая и смыкая свои маслянистые челюсти вокруг его колен. Гнилая бездна впилась в него с жадностью голодного зверя. Это не была просто вода и грязь — это была живая, тяжелая тьма, которая тянула его вниз с неодолимой силой. Каждый вдох давался с трудом, легкие словно наполнялись свинцом, а холодная жижа просачивалась сквозь одежду, высасывая жизненное тепло. Святослав чувствовал, как болото медленно, сантиметр за сантиметром, забирает его мощь. Его мышцы, еще мгновение назад готовые к сокрушительному удару, наливались неподъемной усталостью, а конечности становились чужими. Внутри него, сильнее физической боли, разгоралось жгучее чувство стыда. Он, опытный воин, прошедший через сотни битв, поддался на самую примитивную уловку. Гнев, который должен был стать его мечом, стал его падением:

​​Как я мог? Как позволил ярости затуманить разум и завести в эту смрадную глотку?— эта мысль жгла его сильнее, чем ледяная болотная вода.

​Ему было невыносимо стыдно перед памятью священника перед Ижеславом и Лесорубом, которые теперь рисковали жизнями, бросаясь к краю погибели. Он пришел как мститель, а превратился в беспомощную жертву, тонущую в грязи на глазах у той, чью кровь мечтал пролить. Голоса друзей доносились до него словно из-под толщи воды — глухие, неразборчивые, теряющиеся в шуме крови, пульсирующей в висках. Зрение застилала серая пелена. Святослав видел, как небо над лесом начинает вращаться, превращаясь в мутный водоворот. ​Пальцы, так яростно сжимавшие серп, начали слабеть. Металл, бывший его единственной опорой, медленно выскальзывал из онемевшей ладони. Последнее, что он почувствовал — это то, как трясина сомкнулась у самой шеи, и липкий холод коснулся подбородка. ​Тьма, густая и безмолвная, хлынула в его разум. Сознание вспыхнуло в последний раз образом Святозара и погасло, оставив Святослава в полной тишине, где не было ни ярости, ни боли, ни стыда — лишь глубокий, тяжелый сон в объятиях мертвого болота: —Святослав! —Ижеслав и Лесоруб тянули за руки Святослава как могли, пытались вытянуть из болота, как вдруг появилась нога Избушки и она их забросила в дом Бабы Яги. —Фух, успела я! Отдахните, а я помою этого мужчину, совсем себя искалечил! —Баба яга присела на колени, видя состояние Святослава.       Той был в жаре, шевелилось голой из стороны в сторону и бубнел: —Брат, Святозар! Святозар… нет—Святослав тяжело дышал, пот стекала с него неимоверно. —Бедняжка, искалечил себя морально! —Баба яга взяла зелье с полки, положила на стол, затем она попросила Лесоруба помочь ей, Ижеслав же сел на стол.       Внутри избушка Бабы-яги оказалась совсем не такой, какой Ижеслав представлял её в старинных преданиях. Пока Яга и Лесоруб суетились над мечущимся в бреду Святославом, священник тяжело опустился на массивную деревянную скамью у стола, и его взгляд невольно начал блуждать по тесному, пропахшему травами и древностью жилищу. Стены, сложенные из толстых, потемневших от времени бревен, казались живыми; в тусклом свете единственной свечи по ним ползали причудливые тени. Ижеслав заметил, что изба внутри была полна странных, порой пугающих, но удивительно обыденных вещей. Прямо перед ним в дощатом настиле зиял открытый люк. Тяжелая крышка была откинута в сторону, обнажая непроглядную тьму подпола, откуда тянуло сыростью и запахом сушеной земли.У стены, на грубо сколоченном столе, мерцала свеча в медном подсвечнике. Рядом стояла глубокая ступка с пестиком — инструмент, в котором ведьма явно перетирала не только коренья, но и что-то более таинственное. Над столом висела простая чугунная сковорода, ставшая безмолвным свидетелем многих веков. Под самым потолком, на тяжелых кованых цепях, была подвешена широкая деревянная полка, заменяющая кровать. На ней лежала простая белая подушка и свисала поношенная фиолетовая ткань — единственный яркий всплеск в этом царстве коричневых и серых тонов. Ижеслав тежело вздохнул, увидел что Святослав уже был умыт и чист, однако он сильнее бубнел и знал своего любимого брата. В этом беспамятстве для него стерлись границы между реальностью и миром теней. Внутренний жар порождал образы, которые терзали его душу сильнее любой раны: ​— Брат... Святозар... — голос Святослава сорвался на едва слышный, надрывный шепот, в котором смешались мольба и невыносимая скорбь. ​Он звал того, кого потерял, и это имя, произносимое в бреду, казалось единственной нитью, удерживающей его дух в израненном теле. Святослав тяжело дышал, его губы, иссохшие от жара, беззвучно шевелились, продолжая вести диалог с призраком брата, пока реальный мир для него окончательно утонул в багровом тумане болезни. Баба яга и Лесоруб уложили его и она осматривала его состояние. Святослав лежал на жесткой лавке, и всё его естество было охвачено яростным огнем лихорадки. Его тело, ещё недавно полное сокрушительной силы, теперь казалось изможденным и хрупким под гнетом невидимого жара. Веки его были плотно сомкнуты, но под ними непрестанно двигались зрачки, рисуя картины бреда, от которых он не мог укрыться. Его голова бессильно перекатывалась по подушке из стороны в сторону, а пальцы рук судорожно скребли дерево лавки, пытаясь нащупать потерянное оружие или опору: —Ну и что с ним было, что он так бредит, да и с гневом пошёл на меня? —Спросила Баба Яга у Свяшеника. —Сами не знаем, Святослав говорил что был с Юлием и Князем в Шамаханском царстве и Царица пыталась его очеровать, но он сам не знает как, Лесоруб и Плотник нашли его рядом с Суздалем, нашей деревней и я заботился о нем. Почув о том, что Царица готова за него 45 миллионов Гривен дать, он ушёл, собираясь тебе мстить! —Это и видно и кажется я знаю, кто он таки! Ведь я знаю парнишку Святозара, видела его уже почти 40 лет назад! —Баба яга готовила зелье, накладываоа травы и снадобья, а затем сказала—О великое прошлое, покажи мне, кем является этот Мужчина, покажи мне его суть, каб помочь ему!        Магия завертелось, преобразовалось в зелёном облаке, но скоро появился яркий свет и на миг появился тот, кого уважали, поклонялись и обожали. Весь он горел солнцам, но можно было заметить очертания и в его руках было 3 невинных младенцев: —Так он Сын Ярила? —Баба Яга немного отшла, снова взглянула на него и мельком заметила что начал появляться яркий золотой свет. —Брат, нет! —Святослав резко встал, был в диком бреду, пока его не остановил Ижеслав. —Тихо, дитя света, ложись! —Ижеслав уложил его на подушку.       Баба яга продолжала дальше смотреть событие, которые менялись и оказывается, великому богу пришлось пожертвовать 2 младенцами, чтоб защитить Святослава и отправить в крестьянскую семью под Киевом, у семьи же и был маленький Святозар: —Зашитите моё дитя, станьте ему как родные, давайте ему тепло и любовь! —Ярила поцеловал своего сына—Я всегда буду с тобой и везде, зашитю моё дитя, мой свет, унаследованный тобой, будет тебя оберегать! Затем прошлое показала момент, где Святослав увидел мёртвого брата, Баба Яга поняла, что Святослав жил слепой правдой: —Это не правда, я не убивала его брата, я пыталась спасти! —Как? —Спросил Ижеслав и Лесоруб. —Дело в том что Шамаханскую Царицу я давно знаю и именно она пыталась погубит Святозара, очаровав его и заставила пойти в болото. Затем магия спала, я пыталась ему помочь, но он отказал и затем он утонул, я же подняла уже мёртвым! —Баба яга Тежело вздохнула, ведь понимала боль Святослава, его боль, что он жил ложью.       А затем увидела роковое, как жена Святослава кидала в него тарелками и были слышны голоса: —Ублюдок, почему ты не сказал, что не был в дружине? Я бы никогда не вышла бы замуж за тебя, бедняк! —Но любимая, я люблю тебя и приношу счастье в дом! —Не нужно мне такое счастье, скотина! Я дымала ты прославленый сильный дружиник, а оказывается ты слабый кузнец, слабак! —Жена Святослава сначала колечко, что так старался сделать Святослав и ушла, резко гопнув дверями.       Баба Яга видела горе Святослава, как он перажил развод, как смотрел с отвращением на себя и ревность на Богатырей и говорил себе: —Ха, У богатырей все есть! Они хоть что то делают, защищают родину, а я что? Никому не нужный кузнец! —Были в его начале мысли.       Ижеслав все это видел, понимал, какая была душа Святослава, светлой, но набита горем и как его душу уничтожили. Все видели, как Святослав делал все оставшиеся 4 года монотонно работы, не видя цветка, не чувствуя запаха и только стучал по кузнеце, не желая мучать себя, однако по ночам, кошмары достигли его и иногда Святослав в бесонную ночь подумывал план по мести: —Видно, сын Ярила сильно пострадал и только теперь я могу быть только на по страховке, а Святослав должен сам вылезти из этой ловушки! — Баба яга набрала тряпку в воду и окунула на голову Святослава, который иногда светился золотым светом. Все грустили, пытались придумать, что делать в этой ситуации, пока не появился яркий свет, который ослепил на секунду всех. Это был он, тот самый, которого все обожают и боаготварили, крестьянской бог пладародия: —Ярила! —Всё кликнули одновременно кроме Святослава, который стонал во сне.       Свет, хлынувший в тесную избушку, не был похож на пламя свечи или холодное сияние луны. Это была живая, пульсирующая золотом лавина, в которой танцевали миллиарды солнечных пылинок. Воздух вмиг наполнился ароматом свежескошенной травы, прогретой земли и расцветающей ржи, вытесняя затхлый запах болотных зелий. ​Ярила не просто вошел — он воплотился из самого сияния. Юный, статный, ослепительно прекрасный, он казался самим воплощением неукротимой жизненной силы. Его волосы, подобные расплавленному золоту, вольно ниспадали на плечи, а на голове покоился венок из полевых ромашек и целебных трав, которые, вопреки законам природы, источали свежесть, будто их только что коснулась утренняя роса. Его лицо светилось первозданной радостью. Глаза, лишенные зрачков, сияли чистым белым светом, в котором читалось бесконечное милосердие и мощь самой жизни. Улыбка Ярилы могла заставить зацвести засохшее дерево, и даже в этом мрачном месте, в доме на курьих ножках, от его присутствия потемневшие бревна стен словно начали согреваться. Он был облачен в белоснежную рубаху из тончайшего льна, украшенную по вороту и рукавам искусной красной вышивкой — солярными символами, которые едва заметно пульсировали в такт его незримому сердцу. Широкий узорчатый пояс подчеркивал его божественную стать. В его присутствии стоны Святослава стали тише. Золотой свет, исходящий от кожи воина, вошел в резонанс с сиянием бога. Ярила был здесь не просто как гость, а как само весеннее пробуждение, пришедшее отогреть душу, замерзшую в четырехлетней зиме из кузнечного дыма, горя и жажды мести. Все присутствующие замерли, ослепленные и потрясенные: в этот миг сама Смерть, караулившая у порога, отступила перед ликом того, кто дарует жизнь: —Мой сын! —Ярила, произнесеным древним голосом, подошёл к скамье, где сидел его родной сын, на удевление Святослав начал успокаиватся, хоть и был прикрыты глаза—Прости меня, за ту боль, что ты натерпелся. Голос Ярилы зазвучал негромко, но избушка наполнилась теплом, будто само весеннее солнце спустилось под её мрачные своды. Он бережно прижал к себе Святослава, и в этом жесте было столько отцовской нежности, что даже тени по углам дома начали таять. ​Ярила склонился к самому уху сына и запел, передавая ему через слова частицу своей бессмертной искры:

Спи, мой витязь, мой колос златой,

Тьма отступит пред чистой душой.

Я вплету в твои сны шёпот трав,

Чтобы стих твой неистовый нрав.

Пусть остынет в ладонях металл,

Ты от тяжести горя устал.

Ой, люли, мой единственный сын,

В этом мире ты не один.

Силу жизни в тебя я волью,

Разожгу вновь искру твою.

Кровь Ярилы — огонь и рассвет,

В ней найдёшь ты на горе ответ.

Прочь, обида, и пепел, и дым,

Снова станешь ты духом живым.

Смой, роса, привкус мщения с губ,

Пусть смягчится характер твой груб.

Заживёт в твоём сердце рубец,

Спи спокойно, мой светлый кузнец.

      ​С каждым звуком этой песни Святослав преображался. Золотистое сияние, исходящее от рук Ярилы, перетекало в тело воина, выжигая остатки болотной лихорадки и ядовитой злобы. Лицо Святослава, прежде искажённое мукой,разгладилось, и он впервые за долгие годы вздохнул полной грудью, чувствуя, как внутри него просыпается затерзанная, но всё ещё живая и светлая душа: —Ярила, так а что произошло, почему ты пожертвовал двумя младенцами, а Святослава отдал на крестьянскую семью? —Спросила баба Яга, удившист такому феномену. —Потому что надвигается великая тьма! Баба Яга, когда мой сын проснётся, расскажи ему всю правду, покажи в котле всю правду, чтоб он воспеял! Ижеслав и Лесоруб, отправите моему сыну молодого воина или воительницу, а желательно чтоб было двое и подскажите ему дорогу в великий город Изяслав! —Так это же далеко и зачем ему туда? —Спросил Лесоруб. —Что мой сын не только узнал ответы на свои вопросы, но и заполучили великую силу, ту, что передалось ему от меня, чтоб победить Шамаханскую Царицу! И прикажете молодым войнам не сдавать сына Царице, она хочет его силы! —Ярила уложил своего сына на скамейку, поцеловал на прощание в лоб и ушёл, оставив Ижеслава и Бабу Ягу трудную миссию, ведь Святославу предстоит узнать тайну и правду.