Методистка

Говорят, что работа методистом на кафедре — самый простой путь поступления в аспирантуру: тебя все в университете запоминают, пока работаешь, а заодно разбираешься во внутренней кухне университета, общаешься с педагогическим составом, рассылаешь им расписания занятий, составляешь графики пересдач... и раз в семестр слушаешь доклады бакалавров и магистров на неделе науки — где они вяло, под презентации в стиле "Посылка" рассуждают о предмете и объекте своих диссертаций, не сознавая, что та, кто их слушает, сама уже превратилась в объект — объект пыток. Быть преподавателем в университете — моя мечта, но, боже, эта неделя науки была изматывающей; не спасали даже тарелки клубники с огорода Виктора Денисовича, которые он для поднятия боевого духа приносил на кафедру общей психологии, где я обычно сидела каждый день с 9 до 17. Не спасал ни допотопный чайник, который достался мне в наследство от редакции журнала "Дивноморский психологический вестник", ни фирменные блокноты "Академии психологической практики", где я работала, ни микроволновка, которую Анастасия Игоревна принесла мне, чтобы я могла разогревать сэндвичи из хлеба и майонеза себе на обед. Мне опять приходилось перерабатывать, оставаясь в учебном корпусе до восьми вечера. Сегодня я рассылала приглашения ректорату и ученому совету на конференцию теории психологической практики, но сначала мне нужно было сделать им фирменный дизайн — поэтому несколько часов я, запасшись терпением и файлами в .png, составляла в PowerPoint фирменный дизайн открыток с пафосной надписью "Теория психологической практики". Теория психологической практики. Я рада, что благодаря Саше научилась делать такие вещи на автомате — он когда-то научил меня разъединять блуждания ума и деятельность сознания, а рецептом к этому был двойной эспрессо с морковным соком, и обязательно с сиропом "лесной орех". Я столько раз ходила в местный буфет, что перепробовала все возможные вкусы кофе — и каким-то образом двойной эспрессо с морковным пробивал меня на особые блуждания ума. Я двигала логотип Академии по линейке, чтобы вписать его в одно поле с заголовком "Приглашаем!". Дверь кафедры была открыта, и мой силуэт хорошо просматривался из коридора: как я сидела за своим ноутбуком, который приходилось тащить из дома, так как выделенный мне для работы моноблок тормозил и годился только для открытия "1С"; как я сидела, закинув ногу на ногу, и как красные "Мартинсы" сочетались с моим коротким красным платьем, обнажавшим обтянутые колготками бедра; когда я работала, я собирала волосы крабиком-бананом, и небрежный хвостик темно-русых волос рассыпался по моим плечам. Рядом, на полу, валялся стаканчик от эспрессо с морковным. Пока мои руки отбивали пригласительные тексты на клавиатуре, мой ум блуждал, а периферическое зрение то и дело соскальзывало в сторону. Даниил Владимирович сегодня тоже работал. И тоже не закрывал дверь. Меня всегда тянуло на преподавателей. Тем более психофизиологов — как они горячи. Кабинет моей кафедры был прямо напротив их лаборатории. Иногда я подслушивала разговоры психофизиологов и знала, что у Анатолия Семеновича — нашего заведующего — два короткоствольных, ружья два гладкоствольных; что штопор лежит в 217 аудитории; и я слышала, как между собой Даниил Владимирович и Виктор Павлович обсуждали поездку на конференцию в Барселону, и, как всегда, Даниил Владимирович говорил своим бархатным голосом о чем-то умном и физиологичном — о нейронах, зеркальных и дегенерирующих, и о том, как скоро он получит очередной грант на их исследование и потратит его весь на поиск лечения от Альцгеймера. "Он такой молодой и наивный", — каждый раз улыбалась я своим мыслям. Краем своих карих глаз я разглядывала его силуэт: он сидел лицом к двери, спиной к окну, будто ожидал, когда кто-то зайдет. Короткие каштановые волосы спадали на лоб, а черная водолазка подчеркивала его бледный цвет кожи. Он сосредоточенно читал что-то в своем макбуке, а вокруг него валялась стопка бумаг — вся их лаборатория была завалена бумагами. Лаборатория, видимо, была единственной частью Академии психологической практики, которая приносила деньги, и, судя по всему, большие деньги. В кабинете психофизиологов, в отличие от нашей полуразваленной кафедры, все было стерильно-белым, серым, как в больнице; и я знала, что на новой прикупленной технике Виктор Павлович иногда майнил биткоины, а его серый "Ягуар" на парковке выдавал его состояние, и в шкафах их лаборатории был припрятан алкоголь. Иногда, после заседаний ученого совета, мы с Даниилом Владимировичем потягивали виски, сидя на подоконнике в их богатой и роскошной лаборатории, и держали такую дистанцию, будто в этот момент не хотели наброситься друг на друга и не проклинали Виктора Павловича, который тоже любил остаться с нами и поболтать... И в эти моменты Даниил Владимирович смотрел на меня, как на божество, а я на него — как хищник на добычу. Такие знакомые черты были в его лице — таком мягком, светлом, что я влюбилась в него с первой пары, которую он проводил у нас, и уже много лет хожу, зачарованная. Я охотилась на него, еще когда он, будучи аспирантом, вел у нас нейронауки; сейчас, когда он вот-вот готовился защищать кандидатскую, а я давно закончила бакалавриат, но не могла расстаться с университетом (как и поступить в аспирантуру), и совмещала преподавание и методическую деятельность, моя охота не остановилась... просто перешла в тихий режим. Вот и сейчас я смотрела, как силуэт Даниила Владимировича выделяется на фоне этой белизны: окно за его спиной слепило, недавно выпавший снег отражал январское солнце, а Даниил Владимирович сидел, склонившись над какой-то задачей (пожалуй, распределением бюджета? или составлением очередной заявки на очередной грант...), в своей черной водолазке, подвернутой до локтей, которая подчеркивала его широкие плечи... Я всегда называла его на "Вы", подчеркнуто с большой буквы — знала, как его это смущает. Где-то внутри себя я проклинала организаторов, которые растянули неделю науки на целую неделю, а не, как обычно, на три дня. Но пока здесь был Даниил Владимирович, все имело смысл. Возможно, мне даже стоило благодарить Анастасию Игоревну за то, что вписала его в оргкомитет — теперь нам приходилось все чаще работать вместе. Вот и сейчас мне на корпоративную почту от него прилетело письмо: "Кира, если Вы не заняты, зайдите, пожалуйста". Я посмотрела на него в упор: нас разделял всего лишь коридор, мог бы подойти ко мне лично. "Конечно," — коротко ответила я, и, оправив юбку, направилась к нему в кабинет. Несколько секунд я была ослеплена ярким светом лаборатории — не привыкла к такой яркости, на кафедре мне хватало белизны света окон — но, быстро оправившись, подошла к нему, и, как обычно, села напротив него, как на приеме где-нибудь в МФЦ или в банке. Я уложила голову на руки и мягким голосом протянула: — Вы звали? — Анатолий Семёнович на меня тут скинул дополнительной нагрузки... В общем, нужно Ваше мнение как человека, более молодого и приближенного к абитуриентам. Забавно — он был всего на пару лет старше меня. — Слушаю, — откликнулась я. — В этом году от нашей лаборатории нужно выполнить проект... — он запнулся, — я процитирую лучше, своими словами тут не перескажешь, — он подвинул ко мне экран своего макбука, и я принялась сканировать все открытые вкладки, вместо того, чтобы сосредоточиться непосредственно на тексте. Прошло секунды две, пока я пыталась разобрать, чем заканчивается фраза "Как увелич..." на одной из его вкладок, но, видимо, увидев, что мой взгляд блуждает, Даниил Владимирович пальцем указал мне на открытое письмо, — Вот. Я присмотрелась: длинный, преувеличенно пафосный текст, написанный директором Академии (по-другому он и не может), начинался с большого количества комплиментов лаборатории психофизиологов: мол, "Ваши заслуги очень ценны для Академии, неописуемо важны для развития нашей совместной научной жилки...". Я усмехнулась. Текст письма продолжал: "Я прошу Вас как ценного и честного сотрудника в этом году провести обучающий семинар для одаренных обучающихся восьмых классов — таких же одаренных, как Вы...". Я еле-еле сдерживала смех, но краем глаза видела, как Даниил Владимирович тоже сдерживает улыбку. — Правильно я поняла, — включила я свой серьезный преподавательский тон, — что Вас просят преподавать теперь еще и у школьников? Китайцев им не хватило? — Китайцам я хотя бы читаю нейронауки, — ответил он, — а школьникам-то о чем рассказать? — Расскажите им о своем научном пути... — я цепко и игриво смотрю на него. — Не думаю, что это будет интересно..., — смущенно отвечает он. — Ну, Вы же математик! Это же такая редкость... математика соединяется с психологией, и получаются такие исследования, как Вы делаете... передовые, — я мягко улыбаюсь и отслеживаю его реакцию на свои слова. Мне начинает казаться, что он смущается еще больше. — Так, — прерывает он меня, — в общем, у меня было несколько основных идей. Первая — рассказать про основы работы мозга. Вторая — про то, как писать научные работы, и третья — про псхиофизиологию зрения. — Это же восьмой класс! Помните себя в это время жизни? Я в те годы просто думала, что я умнее всех, и увлекалась конспирологией. Наверное, мне было бы интересно послушать что-то такое... необычное. Что-то выходящее за привычные рамки, что расширило бы мое восприятие мира. Помните, как Вы нам на практических по ощущению и восприятию рассказывали, что весь мир — это разрозненные хаотичные частицы и волны, которые могут собрать только наши органы чувств? Вот хочется чего-то в этом духе. — Хм. Ощущение и восприятие, значит... Что-то про субъективность... — И нигилизм, и Ницше приплести, и добавить еще что-то такое остренькое, чтобы ребята могли... выпендриваться этим перед сверстниками. — Хорошо. Я подумаю над этим... Спасибо, Кир, — он развернул макбук обратно к себе и что-то написал; я завороженно смотрела, как его тонкие пальцы стучали по клавишам. — Обращайтесь, — улыбнулась ему я, но осталась сидеть на месте. Я осмотрела лабораторию: сегодня мы с ним были одни, — Как Ваши дела? — Ээ... да порядок, — он перестал печатать и посмотрел на меня, — а Ваши? — Ну..., — он так мягко смотрел на меня, что мне захотелось раскрыться ему, — критично тяжело, пожалуй. В этом году снова поднимают проходной балл на вступительные, а мне кажется, что я ничего не смогу. Опять не поступлю... Это будет позор. — Ну что Вы! Вы же все знаете. — Решают же не только знания... — я сложила голову на руки и легла на его стол, — в первый раз из нас двоих взяли Витю, потому что у него работа была актуальнее. И где он сейчас, — я демонстративно обвела рукой лабораторию, — Отчислился! Расставил приоритеты... а если бы он сразу отказался, я бы уже заканчивала первый курс. — Ну, Кира. Анатолий Семёнович в этом году точно посодействует Вашему поступлению. Он держится за перспективных людей. — Именно поэтому Вы здесь работаете, — снизу вверх посмотрела на него я. — Хах! Я бы уже защитил докторскую, будь это так. Палки в колеса все же вставляют... — М? — Я о лишней нагрузке, — Даниил Викторович потер переносицу, — преподавание занимает все свободное время... У меня даже не остается его, чтобы заниматься нормальными вещами и писать статьи, — он снова начал печатать что-то на своем маке. Молчание между нами длилось секунд пятнадцать. — Хотите, я Вам помогу? Отведу часть Ваших семинаров? — вдруг неожиданно бодро, даже для себя, спросила я. — Не нужно... — он усмехнулся, — у вас и так работы полно. — Ну... Мне всегда нравилось, как Вы вели... и правда, некрасиво будет лишать студентов такого удовольствия. Даниил Викторович улыбнулся. На моем телефоне раздался звук уведомления — того самого, которое меня расстраивает каждый раз — нового сообщения с новым заданием. — "Кира, заполните, пожалуйста, график пересдач! Сегодня до вечера! И где приглашения, почему они все еще не разосланы?!" — театрально зачитала я Даниилу Владимировичу сообщения от Анатолия Семеновича, — вот так вот и появляется мое "полно работы"... — Удачи Вам. — Не хотите ли воспользоваться привилегией и попросить у меня особый день для Ваших пересдач? — Не ставьте мне их на субботу, как в прошлый раз... — Не все от меня зависит! Ну, до скорого, — я поднялась и вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. Пора сосредоточиться на работе.

***

В следующий четверг я услышала, как Даниил Владимирович говорил по телефону, и на словах "Да, конечно, сейчас попрошу", встал из-за стола, отряхнулся, случайно задел кружку, которая звонко полетела на пол, а я хихикнула тихонько, но получилось немного громко, но, вроде, он ничего не слышал. Он шел ко мне. — Даниил Владимирович, добрый день, — предупредила я его появление на кафедре. Он выглядел растерянным. — Кира, добрый день, — шелковистым голосом начал он, — мне неудобно Вас просить, но, если вам не сложно, Анатолий Семенович попросил Вас сходить тут рядом на рынок за гвоздиками... — О, кто-то умер? — я оглядела его с головы до ног и обратно. — Видимо, — продолжил он, — комендант. — Ох, как жаль! Он был очень милым человеком. — И... Анатолий Семенович пожаловался, что Вы не берете трубку. — Ох! — я потянулась в карман своей шубки (сегодня на кафедре было неприлично холодно) и достала телефон: три пропущенных. Время — 13:30, прошла почти половина рабочего дня... Значит, я четыре часа была занята составлением таблицы с практиками для студентов... — Так, я за гвоздиками схожу, конечно. — Я дам вам денег, чтобы вы свои не тратили. Я заулыбалась и протянула руку. Даниил Владимирович потянулся в карман, достал оттуда маленький черный кожаный кошелек, и, не глядя, протянул мне какие-то купюры. Наши пальцы соприкоснулись. Я разгладила купюры в руках, но что-то выпало на пол. Никогда еще я не видела, чтобы Даниил Владимирович двигался так быстро. Я даже не успела перевести взгляд, как он уже, присев, прикрывал рукой что-то, что упало на пол, а затем очень быстро засунул это "нечто" в карман брюк. Я сделала вид, что ничего не заметила, но почувствовала, как улыбка растягивается до ушей: квадратик голубого цвета с белыми буквами я видела слишком часто в своей юности. Хах, Даниил Владимирович протянул мне деньги, а в деньгах был завернут презерватив. Я посмотрела на него с вопросительным выражением, а он выглядел, как мальчишка, которого застукали за чем-то неприличным. — Спасибо вам за помощь, — неловко пробормотал он, — сколько вам времени понадобится? — Где-то полчаса, дойду до рынка, выберу гвоздики поприличнее и вернусь, — ответила я, и он, даже не дослушав, развернулся и чуть не выбежал из кабинета к себе, и закрыл дверь в лабораторию. Он вел себя, как смущенный подросток, и мне стало смешно. И я поняла, что пора действовать. Если это был не намек, то не могло же это быть простой случайностью? Когда я принесла поминальные гвоздики, Даниила Владимировича уже не было — я позвонила Алексею Семеновичу и по его распоряжению распечатала фото коменданта, поставила его в рамочку, отнесла на вахту, и смастерила из пятилитровой бутыли импровизированную вазу. Памятник.

***

Сколько может узнать методист кафедры про преподавателя? Бесконечно много. Вся его личная информация, в том числе успеваемость в ВУЗе, результаты медосмотров, домашний адрес и имена родителей, заботливо упакованы в системе 1С в разделе "Физические лица". Неприлично просто, Даниил Владимирович... Неприлично просто. Саша всегда учил меня узнавать о человеке как можно больше всего, прежде чем сближаться — и так вышло, что в момент, когда я знала о Саше все, он умер, так и не сблизившись со мной.

***

В понедельник мне понадобился ключ от кабинета редакции; ключ раньше был у Саши, но с тех пор, как он умер, ключ стал храниться у психофизиологов, и я стояла, нервничая, перед закрытой дверью их кабинета, теребя руками края своей синей рубашки и решаясь постучать. Мы с Даниилом Владимировичем не общались — он даже не забрасывал меня вопросами про учебную нагрузку, которую я распределила ему на будущий семестр — а большинство преподавателей не оставляли меня в покое, жалуясь, что она превышает их нормативное количество часов — писали на почту, звонили, в том числе в воскресенье вечером. А от него — ничего. Я постучала 4 раза. — Войдите! — тихо крикнул мне, судя по всему, Виктор Павлович. — Здравствуйте, — слишком мило и вежливо обратилась я к Виктору Павловичу, который, стоя на коленях под столом, копался в системном блоке своего компьютера, — у меня попросили ключ... От редакции. Я оглянулась и заметила, что Виктор Павлович был не один: на другом конце кабинета, на небольшом черном диване, сидел Даниил Владимирович и косился на меня, как будто я призрак. Безбожно красивый. Одной рукой он подпирал голову, а на его коленях лежал макбук. Я долю секунды посмотрела на него и отвернулась. У кого из них двоих тактически правильно просить ключ? Так, ключ от редакции точно есть у обоих, оба могут помочь — заденет ли Даниила Владимировича, если я попрошу ключик не у него? — Виктор Павлович, у Вас есть ключ от редакции? — всё-таки решила я провернуть свою авантюру. — Хммм, — донёсся голос из-под стола, — Ай, зараза! — ругань сопровождалась звуком падения чего-то металлического на пол, — Даня, дай девушке ключ. — Спасибо, Виктор Павлович! Даниил Владимирович вздохнул, шумно закрыл крышку мака, и подошёл к столу — заваленному бумагами, а в этот раз — ещё и книгами по психофизике. Я молча стояла в дверях и раскачивалась туда-сюда, как неваляшка. — А где Вы его последний раз видели? — заглянул он под стол и спросил Виктора Павловича. — Да хрен его знает, блин, этот ключ. Может в двести восемнадцатой? — в лектории, — Я там утром вел, там все мои вещи, пока эта зараза не сломалась, так бы там сидел сейчас нормальными делами занимался. — Пойдёмте туда тогда, — кивнул мне Даниил Владимирович. — Угу. Спасибо! Мы вышли из кабинета лаборатории. В коридоре была полутьма — электрик все никак не мог добраться до нашего крыла, и освещение напоминало аварийное; тусклое, темное. Я шла возле Даниила Владимировича, и меня как будто пошатывало — казалось, он искажал пространство и время одним своим присутствием. Меня тянуло к нему, как тянет мертвые звёзды в черные дыры — и изредка, пока мы шли, я касалась его руки своей. Когда мы поровнялись с аудиторией, он остановился и снова вздохнул. — Кира, — обернулся он на меня, — а от двести восемнадцатой хотя бы ключ у вас есть? — Конечно, — я достала огромную связку ключей; ключи у меня были практически от каждого кабинета в этом здании. Практически. Я пыталась вставить ключ в замок, но он упрямо не желал поддаваться. Каждый оборот в замке только усиливал мое раздражение, но вместе с тем и непонятное возбуждение. Я с мольбой посмотрела на Даниила Владимировича — и вдруг он, не смотря в мои глаза, решительно обхватил мою ладонь. Его пальцы обвились вокруг моих, направляя ключ, и тепло его прикосновения пробежало по мне, словно электрический ток. Я почувствовала себя так, будто после нескольких месяцев без отопления прыгнула в лаву. Ключ, наконец, легко вошёл в замок. Дверь тихо скрипнула, но между нами остался огненный след. Даниил Владимирович молча забрал со стола ключ от редакции, отдал его мне и снова как будто сбежал из аудитории.

***

В пятницу у меня было три пары в пятьсот тринадцатой аудитории — моей любимой. Вместо проектора в ней был огромный яркий экран, поэтому сделанные на коленке позорные презентации студентов я могла разглядывать с еще большим критицизмом, чем в двести двадцать второй аудитории, где слабый проектор прикрывал большинство изъянов. Я шла по длинному коридору, цокая каблучками своих сапожек. Почти все аудитории были закрыты, кроме пятьсот десятой — краем глаза я разглядела статный силуэт Даниила Владимировича; он сидел за преподавательской партой в квадратных очках и черной водолазке, и оглядывал, наверное, студентов. Я прошла мимо. Я предвкушала, как наконец-то по-человечески расскажу студентам о метапотребностях по Маслоу, чтобы наконец-то они знали что-то кроме треклятой пирамиды; накануне я несколько часов готовила презентацию. Аудитория — моя сцена, а студенты — мои зрители. Я пришла пораньше — в 9:30, хотя пара начиналась в 9:50 — и из студентов в в коридоре меня ждала только Лера, приезжавшая из Таганрога. Мне всегда льстило, когда она приезжала на мои пары, хотя я тысячу раз разрешала ей оставаться дома. Я открыла дверь аудитории, привычно зашла в нее и расположилась, кинув сумку на парту. Я потянулась к экрану, чтобы включить его, но ни на одну попытку он не откликался. — Лера, у Вашей группы проектор работал вчера? — спросила я; я знала, что у ребят были пары в этой же аудитории по четвергам. — Да, — кивнула она, отвлекаясь от своего завтрака; сэндвича с неприличным количеством майонеза, моего любимого лакомства, и, пока я на нее смотрела, в животе заурчало. — Странно, сейчас что-то вообще компьютер мертвый, — я выжимала и выжимала кнопку включения. В аудиторию подтягивались ребята, радостно говоря мне "Доброе утро!". Я отвечала им нежной, материнской улыбкой — я очень любила студентов. — Максим, поможете мне, пожалуйста? — обратилась я к вошедшему студенту; растрепанному парню, который всегда вставлял смешные картинки в презентации. — Да, конечно. Пока он возился с техникой, я разобрала сумку. Термос с кофе — иногда я варила его себе с утра, чтобы сэкономить немного денег и не поддаваться зависимости от буфетного эспрессо; розовая тетрадка и такая же розовая ручка с помпончиком — я их использовала для записи присутствующих и заметок; и мой несравненный планшет, в котором я хранила все записи по семинарским занятиям. Я разложила свои реликвии на парте. — Получается? — обратилась я к Максиму. Он отрицательно покачал головой. — Хм. Ладно. Я схожу к Даниилу Владимировичу, он в соседней аудитории. Вы пока тут без меня обсудите проектные задания от лектора. Отлично. Теперь я дама в беде — иду к Даниилу Владимировичу, чтобы попросить у него помощи. Дыхание немного перехватило перед дверью в его аудиторию. Я поправила очки и постучалась и, не дожидаясь ответа, зашла внутрь. Аудитория была полна студентов: все уже сидели, видимо, подготовившись к какой-то письменной работе, на партах были разложены двойные листочки. Даниил Владимирович обернулся в мою сторону и вопросительно посмотрел на меня. — Прошу прощения, — сказала я на входе и быстренько подбежала к Даниилу Владимировичу. Я склонилась над ним, так, что мои волосы слегка коснулись его плеча, и тихонько прошептала, — Даниил Владимирович, поможете, пожалуйста? У меня сейчас семинар, а компьютер не включается. Ничего сделать не можем... — Хорошо, — также тихо ответил он мне и обратился к студентам, — Скажите опоздавшим, чтобы готовились. Он вышел первый, а я, перед тем, как уходить, подмигнула студентам: у них было целых пару минут, чтобы подготовить себе шпаргалки. По коридору я шла за Даниилом Владимировичем, рассматривала его накачанную спину. Я с трудом успевала работать на кафедре и преподавать; когда он успевал ходить в зал? Может, он вампир и никогда не спит и не отдыхает? Хотя, в студенчестве он состоял в волейбольной команде... — Здравствуйте, — хором приветствовали нас студенты. Я присела на свое место и начала готовить свои записи: предстоял мой любимый семинар по гуманистической психологии. Студенты шумно что-то обсуждали. Даниил Владимирович копался в проводах за монитором. В молчании прошло несколько минут. — Видимо, что-то с контактным входом, — сказал он. — Вы можете с планшета расшарить экран? — Ээээээээ... — я начала искать эту функцию на своем экране. Он подошел ко мне и склонился надо мной так же, как и я над ним пару минут назад, и коснулся экрана, чтобы открыть настройки; на мгновение наши пальцы соприкоснулись. От Даниила Владимировича пахло кофе, табаком, и запахом первой весенней травы, и на мгновение мне вскружило голову. Пара движений его тонких длинных пальцев, и главный экран моего планшета — с заставкой из "Девушки Миллера" — оказался на большом экране. Я быстро заблокировала планшет. — Проведите эти пары так; я напишу в техподдержку, чтобы они посмотрели на это оборудование... — Спасибо Вам огромное! — рассыпалась я в благодарностях. — Не знаю, что мы бы делали... наверное, пришлось бы давать беднягам контрольную работу по всему материалу... — улыбнулась я Даниилу Владимировичу, — Ну, хорошего дня Вам! — И вам удачных лекций.

***

Во вторник я столкнулась с Даниилом Владимировичем в коридоре: я несла вымытые чашки из туалета, пока в моих наушниках играла "Ага, ну" Скриптонита, а он, видимо, относил отчеты по гранту Алексею Семеновичу. Он поздоровался со мной первым, и, боже, как он выглядел сегодня — уставший, как будто не спал несколько дней, в черной льняной рубашке, такой небрежно-красивый, будто сошедший со страниц паблика "Хикикомори", я засмотрелась и чуть не врезалась в него: на контрасте со мной он казался таким высоким, огромным, широкоплечим, а я — маленькой, хоть и снова была сегодня на каблучках, которыми громко цокала по коридору. Мы разминулись; он больше не сказал мне ни слова. Видимо, он тоже был загружен — вторая неделя второго семестра обычно гораздо напряжённее, чем первая. Анастасия Игоревна когда-то рассказывала мне по секрету, что Даниил Владимирович долго встречался с какой-то девушкой с философского факультета, а потом она так бросила его, что он за полгода написал кандидатскую. Ее звали, вроде, Вера — а у меня было еще 4 часа, которые я должна была отсидеть на кафедре, хотя все дела были сделаны. И я принялась шерстить всю страничку Даниила Владимировича в поисках лайка или какого-то еще упоминания Веры... Нашла! И, бинго, даже альбом "Сохраненные фотографии" был открытым. Мне кажется, я нашла его нюдсы в сохраненках его бывшей девушки. Почему-то мне казалось, что это был он — хоть лица не было видно, но телосложение... и небольшой шрам от ожога на левой руке. На этой фотографии он лежал на кровати в черных трусах и, правда, выглядела эта картинка как просто картинка красивого мужчины, но что-то в моей интуиции подсказало мне, что это он... Я сидела на кресле, закинув ноги на стол, и рассматривала эту фотографию: рассматривала плечи, его шею... приблизила телефон ближе к лицу и безбожно улыбалась, представляя, как все это будет моим. Я захихикала про себя и не заметила, как фигура Даниила Владимировича появилась в дверях: зашел что-то попросить? Я быстро положила телефон экраном вниз и убрала ноги со стола. — Даниил Владимирович! — Добрый день, Кира, — ответил он, рассматривая меня — я знала, что он успел заметить, как моя короткая атласная юбка задралась, пока ноги были закинуты на стол, — и, надеюсь, что вид его скорее обрадовал, чем расстроил. — Чем могу Вам помочь? — спросила я; обычно преподаватели просили меня напечатать что-то на кафедральном принтере, или прислать список группы, у которой должна была быть пара — в общем, использовали меня как секретаря, но... — У вас есть кофе? — Здесь? — Ну да. — Вроде, оставался, — я встала, потянулась, и подошла к пыльному шкафу, где хранились именные кружки преподавателей и старые пакетики чая и кофе, — да, есть немного. Нескафе. Вам сделать? — я достала банку из шкафа и держала ее в руках, смотря на него. — Да я себе сделаю, — он подошёл ко мне, протянув руку к банке. Боже, какой же он высокий. Такой близкий. Такой опасный. Когда я боялась выступать или подать заявку на конференцию, Саша всегда говорил: «Представляй, как ты лежишь в гробу — чем детальнее, тем лучше». Но теперь Саша сам лежит в гробу. И каждый раз, представляя это, я схожу с ума, как будто смешала блейзер с водкой. Я не могу жить без Саши, и это отчаянное желание смерти держит меня живой. — Сделаете себе... — повторила я его слова, — Нет, Вы себе не сделаете кофе. Я прижала баночку к себе. Даниил Владимирович смотрел на меня спокойно, но со вниманием. — И почему? — Потому что кофе я делаю только за поцелуи. В его глазах заблистал огонек. — Вот как? — посмотрел он на меня как-то нежно, как будто видел маленького ребенка. — Угу! — буркнула я. Даниил Владимирович хлопнул в ладоши, изображая разочарование. — Что ж, видимо, сегодня пью кофе из буфета… досада, — он произнёс это с легкой усмешкой и направился к двери. Я уже вся вспыхнула, как рак, от того, что моя афера не сработала. Но вдруг раздался сухой щелчок замка — Даниил Владимирович повернул ключ, запер кафедру изнутри. А я всегда оставляла ключ в двери, да — он заметил это. Он медленно развернулся, и в его движениях было что‑то, от чего у меня по коже побежали мурашки. Я все ещё стояла с банкой кофе в руках, как оцепененная. Он приблизился — спокойно, как хищник, который выбрал добычу. Его тонкие пальцы мягко, но властно обхватили мой подбородок, приподняли моё лицо. Его взгляд — спокойный и глубокий — пронизывал меня до костей. — Вы что, пытаетесь меня соблазнить? — его голос был низким, ласковым и хищным одновременно. — Да, — шепотом вырвалось у меня. Он едва заметно улыбнулся уголками губ. — Что же вы делаете со мной?.. — произнёс он. Он наклонился ближе, так, что я почувствовала его дыхание — теплое, чуть сладковатое. Мои губы сами приоткрылись, сердце билось так громко, что, казалось, еще немного — и он услышит его. Я вся рассыпалась на части. Его ладонь скользнула с моего подбородка к щеке, и пальцы едва ощутимо провели по коже. И тогда я, не в силах больше сопротивляться, потянулась к нему, и коснулась его губ своими. Сначала мягко, ласково, боясь спугнуть наваждение, которое испытывала. Но он ответил на мой поцелуй — положил ладонь на мою талию, притянул меня ближе и, незаметно забрав у меня из рук, бросил эту чертову банку кофе на диван. Кофе рассыпалось. Теперь уже Даниил Владимирович целовал меня — прикусывал мои губы, гладил ладонью по спине. Он поднял меня, посадил на кафедральный стол, и поцелуи стали жарче — он кусал мои губы, а я в ответ впивалась ногтями в его рубашку. — Даниил Владимирович... — прошептала я. Наши тела соприкасались, как будто были созданы друг для друга. Я обхватила его своими бедрами, сжимая их каждый раз, когда его поцелуи вызывали во мне волну возбуждения. Он гладил меня по волосам, как свое дорогое сокровище, и целовал — так жадно, как в последний раз. Я провела рукой по его груди, и с каждым поцелуем мы сиановились все ближе и ближе друг к другу, а мне было так жарко, что хотелось раздеться прямо здесь, и... Он отстранился от меня, с трудом, — я по-прежнему жадно впивалась в его губы, и мне совсем не хотелось его отпускать. — Кира, — тихо сказал он, и, наклонившись, прошептал мне на ухо, — ты сводишь с ума. — И Вы меня, — он прикупил мочку моего уха. — Не называй меня на "Вы". — Даниил Владимирович, — передразнила я его, а в ответ он потянул меня за волосы, откинув мою голову назад, и нежно укусил меня в шею: слишком мягко, чтобы мне стало больно, но достаточно сильно, чтобы я усвоила урок. В моей голове проносились сумасшедшие, горячие мысли.