возможно, завтра

В лёгких привычно осел привкус продезинфецированного воздуха. Сквозь панорамные окна в комнату лился рыжевато-розовый свет. Энакин особенно сильно полюбил в последнее время естественное освещение, а Оби-Ван старался его баловать, как только мог. На покрытом светлым ковром полу валялся брошенный датапад. Со спинки кресла неопрятно свисал плащ. Дроид, помогающий Энакину надевать протезы и снимать их, безмолвно и безучастно стоял в углу. Поддоспешник комом валялся на ковре, а рядом с ним – перчатки. Оби-Ван, слабо улыбаясь, поднял датапад и положил его на стол, за которым никто из них всё равно не занимался делами. Беспорядок, разводимый Энакином в любом жилом помещении спустя столько лет скорее радовал, как ещё одно напоминание о возвращении домой, чем раздражал. Сам Энакин лежал на спине на огромной постели, абсолютно обнажённый. Протезы уже были сняты, так что его тело казалось Оби-Вану особенно маленьким и хрупким в лучах заходящего солнца. На нижнюю часть его лица была надета маска с подсоединённым к ней кислородным баллоном. Привычный сиплый звук его дыхания наполнял комнату. – Здравствуй, – негромко сказал Оби-Ван, садясь на край кровати. – Мастер, – невнятно прохрипел Энакин, приоткрывая глаза. – Как ты? – он не чувствовал в связи чего-то большего, чем обычная усталость после рабочего дня, но всё равно не мог не спросить. – Иди сюда, – потребовал Энакин. Оби-Ван уже привык, что это включает в себя выбросить рабочие мысли из головы, раздеться и настроиться на уделении внимания соскучившемуся ученику. Он отошёл к стулу, на который предпочитал скидывать императорское облачение, на самом деле сложностью не сильно отличающееся от его джедайской одежды –разве что длиннее. По-настоящему важным преимуществом неограниченной власти Оби-Ван считал отсутствие необходимости следить за впечатлением, которое он производит. Все и так знали, кто он и на что он способен. Даже если он не носил украшений, а мантия была слегка помята. Пока он раздевался, за ним внимательно наблюдали. Оби-Ван чувствовал пронзительный взгляд Энакина всем своим телом и слышал его участившееся дыхание. Раздевшись до белья, он приблизился к кровати, сел на её край и посмотрел на мужчину, лежащего перед ним. Несмотря на то, что мышцы Энакина стали крупнее и чётче обозначены, из-за отсутствия конечностей он выглядел хрупким и уязвимым. Как мираж. Болезненная бледность, только подчёркиваемая тёмно-красными рубцами, усиливала этот эффект. Но Энакин был настоящим. Из плоти и крови, и металла. Оби-Ван мог прикоснуться к его коже, пусть и с осторожностью. Его участившееся дыхание отчётливо раздавалось в спальне, а его потемневшие глаза смотрели на Оби-Вана с откровенным голодом. Энакин уже был возбуждён – его член затвердел и, влажно поблескивая самым кончиком, лежал у него на животе. Оби-Вана всего продрало возбуждением вдоль позвоночника – только от взгляда, которым на него смотрели. – Мастер, – позвал Энакин и взглядом указал на трубки, ведущие к баллону, – сними... Оби-Ван решил не спорить и покорно остановил подачу кислорода, а затем открепил маску. Респиратор плотно прилегал к коже и от него оставались следы – неглубокие розовые полоски, которые он тут же отметил поцелуем. Энакин резко выдохнул. Его дыхание без специальной системы было тише, но сопровождалось хрипом и постепенно усиливающейся болью в груди. Если бы Оби-Ван сосредоточился, он мог бы почувствовать отзвук ощущений в их связи, но не хотел отвлекаться. Вместо этого он мягко, но быстро поцеловал бледные приоткрытые губы, вместе с тем осторожно поглаживая плечо. Энакин издал протестующий звук, стоило ему отстраниться, так что Оби-Ван смиренно наклонился обратно и поцеловал его так, как хотелось его ученику – глубоко, влажно, с зубами, царапающими чужие губы и язык. По неизвестным причинам Энакин не любил лёгкие поцелуи, особенно в постели. Целовался он также, как жил – страстно, требовательно и голодно. Оби-Вана в разные дни это либо заводило, либо раздражало – иногда даже одновременно. – Мастер, – голос Энакина звучал почти отчаянно, – быстрее... Он пока сдерживал желание начать беспокойно ерзать, но Оби-Ван видел напряжение в его теле. Было что-то завораживающее в том, как Энакин мог вспыхнуть возбуждением от нескольких взглядов и невинных прикосновений. Ему нравились и другие сценарии – когда Энакину нужны были долгие предварительные ласки или когда они просто лежали рядом – но то, как мало Оби-Вану нужно было сделать, чтобы свести Энакина с ума, кружило голову крепче любого вина. В этот раз у Оби-Вана не было настроения быть жестоким. Ему хотелось быть трепетным и осторожным, хотелось утопить Энакина в наслаждении, заласкать до срывающихся стонов и дрожи. Иногда он позволял себе быть чуть менее нежным, чем обычно и уже этого было достаточно, чтобы грань между болью и удовольствием размылась. В состоянии Энакина каждое недостаточно аккуратное касание обжигало и ранило, но тому, казалось, было всё равно. Оби-Ван чувствовал через связь, как вспыхивает боль там, где его неосторожные руки слишком грубо касаются обожжённой плоти, но видел лишь как Энакин подаётся навстречу. Иногда его пугало насколько далеко готов был зайти Энакин. Он думал то, что он делает – отвратительно, но потом слышал, с каким отчаянием с губ его возлюбленного слетает просьба "ещё" и не мог прекратить. Оби-Ван взял тюбик смазки из прикроватной тумбочки и нанёс гель на свои пальцы. Бедра Энакина раздвинулись шире, когда он опустил руку между ними. Он потёр влажными пальцами вход, а потом осторожно ввел один пальц внутрь. Энакин вздрогнул и издал громкий отчаянный звук. Его стенки сильно сжались. Оби-Ван осторожно потянулся к связи, проверяя ощущения партнёра. Разум Энакина мгновенно раскрылся ему на встечу, приветливый и жадно льнущий даже к мысленным прикосновениям. Сознание Энакина было окутано густой тёмно-красной дымкой возбуждения. Эти чувства не походили на простое желание - они были как жажда в раскалённой пустыне, как усталость после недели без сна. Энакин хотел его так, что гравитация чёрных дыр меркла перед его желанием. Так, словно хотел чтобы руки Оби-Вана оказались у него под кожей. Словно хотел сплавить их в единое целое одним только усилием воли. – Энакин... - позвал Оби-Ван хриплым голосом, утыкаясь лбом ему в плечо. От избытка ощущений вело голову, а по телу вместо крови циркулировал жар. Энакин насмешливо хмыкнул и отстранился от связи. Но даже так Оби-Ван продолжал чувствовать, как на краю сознания осел тот всепоглощающий голод, который он уловил в сознании ученика. Он не мог не поражаться, как Энакин может чувствовать так много и так сильно, при этом не сходя с ума. – Пожалуйста, – выдохнул Энакин, – Оби-Ван, ещё, пожалуйста... Он не мог не покориться этому голосу. Оби-Ван осторожно пошевелил пальцем, проверяя растяжку, и добавил ещё один, сразу же прижимая их к простате. Звук, который издал Энакин, был больше похож на рыдание, чем на стон удовольствия, но он не стал беспокоиться об этом. Оби-Ван коснулся губами его виска и опустился ниже, чтобы оставить поцелуи на шее. Энакин зажмурился и приподнял голову, пытаясь то ли скрыть своё искажённое наслаждением лицо, то ли открыть своему учителю больше доступа. При этом пальцы Оби-Вана продолжали неспешно массировать стенки, постоянно задевая самую чувствительную точку и заставляя мужчину издавать отрывистые звуки удовольствия. – Мастер, возьмите меня, – просипел Энакин. Его голос, как обычно ставший более высоким от возбуждения, дрожал, как и он сам. Насыщенно голубые глаза жадно наблюдали за тем, как учитель целует его живот – одно из наименее пострадавших от огня мест, и потому особенно чувствительное. – Энакин, я не в настроении причинять тебе боль, – настойчиво произнёс Оби-Ван, сгибая пальцы так, чтобы растяжение стало ощутимее. В ответ Энакин только всхлипнул, продолжая извиваться под руками и губами своего учителя. – Мастер, - простонал он, – пожалуйста! Пожалуйста! Я не могу... Оби-Ван склонился над ним, уперевшись одной рукой в изголовье, накрывая тело Энакина собой и прикусил чуть выше ключицы. Кожа, повреждённая ожогами и сильно истончившаяся, легко поддалась. Стоило ему сжать зубы чуть сильнее - она порвалась как флимси и из раны брызнула кровь. Её вкус теперь был необычным – сладковато-химическим, из-за различных препаратов, поддерживающих жизнь в изломанном теле Энакина. Для Оби-Вана он всё равно оставался приятнее любого другого. Энакин довольно заскулил и сжался изнутри. Оби-Ван слегка изменил угол так, чтобы его пальцы сильнее давили на простату и прижался губами к следу от респиратора. Поцеловать Энакина он не пытался - скорее всего тот начал бы задыхаться и пришлось бы надеть маску обратно. Как бы ему не нравились поцелуи, возможность слышать звуки, издаваемые его милым учеником Оби-Вану без преграды была важнее, чем возможность целовать его во время секса. Большую часть времени Энакин старался избегать необходимости говорить без вокодера, который помогал не напрягать голосовые связки, но в постели он никогда не мог сдержаться. Он стонал, требовал, умолял - даже когда Оби-Ван просил его не напрягаться во избежание приступа удушья. Он всегда был несдержан в том, что касалось удовольствия. Даже когда знал, что расплата будет в сто крат больше. В их первые разы Энакин едва ли восстановился после Мустафара. Стоило Оби-Вану прикоснуться недостаточно осторожно - тонкая сетка шрамов трескалась под его руками и истекала кровью, но Энакин продолжал умолять его о большем. Пока что у них не было возможности заниматься анальным сексом совсем безвредно - в некоторых местах кожа всё ещё очень легко рвалась и натиралась, а Энакину словно было жизненно необходимо, чтобы Оби-Ван прикоснулся к нему везде, даже когда это причиняло боль. В итоге простыни было проще выбросить, чем отстирать от крови - а постельное в Императорском дворце было недешёвое, пусть скорее из необходимости, а не прихоти. Грубые ткани плохо влияли на заживление ран Энакина, так что Оби-Ван следил, чтобы даже его верхняя одежда была достаточно мягкой. Из-за того, что большую часть времени Оби-Ван не хотел причинять Энакину боль - он и так натворил достаточно - проникающий секс случался у них редко и только когда Энакин был в особом отчаянии. Сейчас был явно не такой случай, так что Оби-Ван был уверен, что рук и рта ему вполне хватит. В подтверждение его мыслей Энакин снова застонал - хрипло и протяжно. Его член, к которому за сегодня Оби-Ван пока так и не счёл необходимым прикоснуться, дёрнулся, выпуская ещё одну каплю смазки к небольшой лужице, уже скопившейся на животе. Оби-Ван слизал кровь, настойчиво текущую из укуса, осторожно прикусил шею рядом так, чтобы не оставить следа и спустился ниже. К груди он прикасаться не стал - кожа там была слишком тонкой и прикосновения к ней были скорее болезненными. Вместо этого он слизал предэякулят с живота, при этом нарочно прижимаясь к напряжённому члену щекой. Энакин заёрзал, пытаясь то ли податься на встречу, то ли отстраниться - так, как будто сам не знал, чего хочет больше. Оби-Ван с нажимом провёл языком по головке, а затем насадился до середины и пососал, при этом настойчиво потирая простату. Энакин вскрикнул и излился ему в рот, дрожа и постанывая. Оби-Ван сглотнул то, что исторг из себя Энакин, одновременно с этим продолжая ласки, пусть и с меньшим пылом. Сразу после оргазма его ученик становился слишком чувствительным, а настроения для игр с болью или сверхстимуляцией у Оби-Вана не было. Стоило Энакину издать недовольный звук и он тут же отстранился. Оби-Ван оглядел распростёртое перед ним тело. Возможно, кому-то оно и могло показаться ужасающим или жалким, но для него это был просто его Энакин и то, что он с ним сделал. Он не мог не ненавидеть себя за это, и иногда не мог не ненавидеть эти шрамы, но дело никогда не было во внешней составляющей. Важно было только то, что его любимому было больно и он ничего не мог с этим сделать. Если бы Энакин никогда больше не позволил прикоснуться к нему, Оби-Ван не мог бы не понять - но этого не произошло. Казалось, что Энакин стал нуждаться в его прикосновениях отчаянее, чем когда-либо. Даже когда каждое отзывалось болью, когда раны Мустафара только начинали заживать, по их связи разливались горе и потребность в утешении, а не страх или гнев. Словно Энакин простил его в ту же секунду, что Оби-Ван вытащил его горящее тело из огня и, давя рыдания в своей груди, принёс на корабль. Словно он помнил Оби-Вана только как своего спасителя. Энакин хрипло дышал, прикрыв глаза, и, похоже, был близок к тому, чтобы вырубиться от усталости. Оби-Ван подумывал над тем, чтобы отправиться в душ и там решить проблему своего возбуждения там, но тут Энакин приоткрыл глаза и окинул его взглядом, под котором он сразу понял - вечер ещё не закончен. - Хочу посмотреть, - прошептал его ученик. Как Оби-Ван мог отказать? Он по встал на колени и медленно снял с себя бельё. Энакин издал хриплый звук, напоминающий стон. Его взгляд мгновенно притянулся к обнажившемуся члену Оби-Вана и он быстро облизал губы. Оби-Ван усмехнулся и медленно, позволяя отследить взглядом каждый миллиметр своего тела, провёл ладонью от своей груди до низа живота. ——— Вейдер шумно сглотнул. Его лежащий на бедре член, ещё не до конца обмякший, дёрнулся. Он был слишком измотан для второго раунда, но его голод и не думал утихать. Оби-Ван обхватил свой член и медленно провёл пальцами от головки до основания. Через связь Вейдер чувствовал его возбуждение и удовольствие. Пока он пытался не воспламениться от избытка ощущений, самообладание его учителя даже не дрогнуло. Это размеренное спокойствие обжигало чуть ли не сильнее, чем прикосновения. Оби-Ван издал низкий, пробирающий до самых костей, стон и ускорил движения своей руки. Каждая секунда, когда он смотрел на Оби-Вана, разбивала что-то внутри Вейдера. Ему хотелось прижаться близко-близко. Хотелось стонать и кричать под чужими руками. Хотелось, чтобы Оби-Ван прекратил нежничать и взял его. Он чувствовал себя измученным и перевозбуждённым. Взгляд Оби-Вана скользнул по телу Вейдера. Вейдер не знал, что такого тот видит в его обнажённом изуродованном теле, но в глазах Оби-Вана было отражение того ненасытного голода, который терзал его самого. – Мастер... – выдохнул он, выгибаясь в спине. От вязкого тянущего желания, переливающегося по венам расплавленным металлом, тело становилось сверхчувствительным. Он едва мог выносить прикосновения простыней к коже, но и почти неощутимые обычно колебания воздуха перегружали нервы так, что мозг начинало коротить. Оби-Ван хрипло простонал. Его лицо исказилось удовольствием – брови чуть сдвинулись, а губы приоткрылись. Он смотрел жадно и сосредоточенно. Его тёмный, шальной взгляд бесстыдно скользил по телу Вейдера. Бёдра Оби-Вана дёрнулись вперёд, все мышцы напряглись сильнее и он кончил, излившись себе на живот. Вейдер не смог удержаться от вздоха облегчения. Он не был уверен, что смог бы вынести ещё даже несколько минут этих ощущений. В какой-то степени он даже любил такие моменты – когда связь между ними разрасталась до той степени, что нельзя было понять, где кончается один и начинается другой. Однако потом случались такие дни, когда ему казалось, что он умрёт от силы своих чувств. А потом он приходил в себя и понимал, что не может умереть. Потому что мёртвые не умирают, а Энакин Скайуокер перестал дышать на Мустафаре, когда направил световой меч на человека, которого любил больше всего на свете. Оби-Ван мог сколько угодно целовать то, что от него осталось. Мог засыпать каждую ночь, чутко прислушиваясь к чужому дыханию. Мог нежно держать в своих объятиях. Но Энакин Скайуокер был мёртв. И с этим ничего нельзя было сделать. Он должен был сказать правду. Должен был прекратить обманывать Оби-Вана этой жалкой иллюзией. Но потом его мастер смотрел на него этим любящим взглядом или прикасался так, что Вейдер таял, как лёд в пустыне, или прижимался нежным и быстрым поцелуем к лицу – и ни о какой правде не могло быть и речи. Он не мог отказаться от этого. Он был бы безгранично благодарен Силе, если бы он умер на Мустафаре и никогда не узнал, какого, когда тебя касаются руки Оби-Вана Кеноби. Однако он знал. И только это заставляло его сердце отчаянно болеть, но продолжать стучать. Тем временем Оби-Ван успел приманить откуда-то полотенце, вытереться и лечь рядом с ним, деликатно прижимаясь к его боку. Вейдер поёрзал, пытаясь найти позу, в которой они будут соприкасаться теснее всего. Ему пришлось перевернуться на живот и неловко закинуть обрубок ноги на учителя. Оби-Ван вздохнул и что-то сказал. Возможно, даже что-то важное. Примерно полминуты они пролежали молча – Вейдер не знал точно – он предпочитал считать не секунды, а удары сердца Оби-Вана. Оби-Ван вздохнул и затащил его на себя. Он растерянно моргнул, поёрзал, устраиваясь удобнее и укладываясь щекой прямо над сердцем Оби-Вана, решил: сказать правду можно и как-нибудь потом. Возможно, завтра. Или послезавтра. Он никуда не спешил.