Бумеранг

Как фокусник, Рома умеет доставать деньги из воздуха. Из призывно раскрытых карманов, из сумок, из рук в лучшие дни. Он действительно ловок, это почти магия — что он творит юркими пальцами. Он еще не попался. Поселок маленький, каждый так или иначе замечает пропажу. Но ничего подозрительного: Рома выглядит как человек, который скорее отжимает деньги силой, нежели крадет их тайком. В крысу. Нет, такое не по-пацански. Но он крадет, с удовольствием дома отсчитывая купюры. Он довел это мастерство до совершенства: тренировался денно и нощно, стаскивал деньги у себя самого, играл ножом — тоже ловкость рук. Когда он впервые видит этого белого паренька, он понимает — легкая жертва, еще никогда не знавшая поселка. Не волнует, что это за фраер, рано или поздно все равно прознает — от Катьки или кого еще. Выглядит ровесником. Заяц, настоящий заяц. Очкарик что-то задумчиво рассматривает у полок с конфетами, когда Рома, как пинцетом, дергает без лишнего движения кошелек из кармана его куртки. Даже смешно, насколько это легко. Поворачивается. Задерживается, чисто для виду, чтобы не прослыть «неслучайно» подошедшим. Он тоже разглядывает. Вафли или что там. Этот магазинчик славный. Здесь окупаются все, кому не лень, и тетя Зина, продавщица, знает его, как местного хулигана, который за базар всегда отвечает. Что ж. Ему на руку. Домой он возвращается с уловом: кошелек из настоящей (удивительно!) кожи, с кучей кармашков, деньгами и вложенной фотографией: на ней девчушка лет десяти, такая же снежная, как и парень. Наверное, сестра. Рома ощупывает карманы в поисках собственного добра, чтобы перенести денежки из чужого бумажника в свой, но карманы пусты. Если б все было так просто, Пятифанов. Шкура Очкарика, была не такой скучной, как ожидалось на первый взгляд. Своровал, попался. Это что-то обратное. Бумеранг. Ситуация патовая. С учетом того, что у Ромы денег было больше из-за того, что до этого, кошельки подбирал он не только у Антона. Легко почувствовать, что с кармана куртки что-то пропало. Выскользнуло. Исчезло. Ну, орать на весь магазин Антону, конечно же, не хотелось, мол, верни кошелек, идиотина! Почему бы не отомстить? Пока вор стоял и, видимо, нахваливал сам себя в своей голове, делая вид, что он ни при чем, Антон рывком, двумя пальцами подцепил кошелек, который вроде как «надежно» торчал из его кармана. Есть. Все равно, много денег в своем кошельке не было. Фотка сестры? Есть еще. Он не особо парился. Зато у шатена, судя по припухлости кошелька, явно денег больше. Этот факт заставил Антона улыбнуться. Рома аж бросил сворованный кошелек в сторону — тот упал, звеня разбросанными монетами. Неужели очкарик спиздил его собственный кошелек? Да быть такого не может! Хотелось зарычать. Он во что бы то ни стало найдет его и вытрясет все деньги вместе с душой обратно. Как!! Он посмел! Рома от бессилия плюхнулся на диван. Что ж. Он оскуднел примерно на несколько тысяч. Может, на десять. И обогатился на... сколько там у белобрысого было? Тысяча рублей. Блеск. Просто блеск. Несчастная бумажка лежала на полу, так и раздражая. Рома пнул кошелек ногой. Вернувшись домой без сладостей, Антон спрятал кошелек у себя в комнате. В ящике. В столе. Мать бы, если узнала, пришибла бы его.. Но она ведь не узнает? Чувства вины или стыда не было. Наоборот… Самооценка слегка поднялась, уверенность взросла. Я что, умею воровать? А если я умею что-то еще, но просто не знаю об этом? Антон невольно улыбнулся, почесав шею. Заскочив на кровать, он стянул очки, протер глаза. В комнату вбежала Оля. — Ты купил? Купил? — радостно проговорила Оля, садясь рядом. Как ей это объяснить? Блять. Антон, на выдохе ответил: — Сгущенки не было. Твоих любимых конфет тоже. Я схожу, но вечером... Может, завезут. Или завтра, ладно? — мягко сказал Антон, поправив волосы сестры за ушко. Та лишь кивнула и убежала. Это было просто. Осталось придумать, что делать? Если тот тип, что своровал кошелек не сознается, ничего он не отдаст. И первым не пойдет. Он что, лох какой-то? Ну уж нет. Антон помрачнел, и полез за кошельком. Он был черным, кожаным, упитанным. Привлекла ли его сумма денег? Достаточно. Было ясно, что попался не только Антон… Хотя, он не попался, а даже.. Переиграл. Обыграл. Обвел вокруг пальца.

***

Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана... Рома прокручивал «бабочку» в кармане в тот момент, когда в кабинет вошло это. От возмущения Рома чуть не растерялся. Тот белый вор!! Стоит, говорит, что новенький. Кулаки подобрались. Рома тут же, как волк, воззрился на того, ожидая встречного взгляда. Запомнил ли он его? Или нет, потому что Рома стоял спиной? Он был очень осторожен. Разве что, блять, за кошельком не уследил. За таким глаз да глаз. Заяц. Рома сощурил глаза. И, наконец, белокурый оглядел класс. Лицо-то ангельское, а воровать не брезгует. Еще и незаметно стыбзил, слепошара! Встреча их глаз была словно сопровождена искрой тока. На мгновение все выключилось: Рома, класс, любой посторонний шум. И тут лицо очкарика расплылось в легкой, едва заметной улыбке. Сука. Антон сразу узнал это существо из десятков. Ах ты сука. Слепой шатен, что спиздил кошелек, не уследив за своим. Даже смешно с тебя, придурок. Неужели ты узнал меня? Все-таки, понял, кто украл твой кошелек.. Это только смешило. Антон улыбнулся шире. — Сядь на первый ряд, за четвертую парту. За Бабуриным, — хрипло, даже слегка устало сказала Лилия Павловна. Так вот какая фамилия у этого жирдяя... Антон послушно сел за рыжим толстяком, у которого блестели сочные, гнойные прыщи на лице. Фу. Мерзость. Неужели так сложно ухаживать за собой? Не ему судить. Начался урок. Антон то и дело ловил косые взгляды Пятифанова на себе. Ну, сука, давай, смотри на меня. На того, кто ввел тебя в тупик. Антон отвернулся к учебнику, пытаясь не зацикливаться на том гневном взгляде шатена. Труба мне. Не жить мне с этого дня. Тебе не жить. — Видишь того новенького? — спросил Рома у Бяши. Бяша понятливо кивнул. — Он у меня кошелек спионерил вчера! — прошептал Ромка, утаивая тот факт, что и он нечист на руку. Не нужно Бяше этого знать. — Вот-те на! А как же..? Ну мы ему покажем где раки зимуют, на, да, Ромыч? — Бяша правильно считал его мысли. Житья тебе не будет, обсос белобрысый. Рома буравил «Петрова» взглядом, изучая, сканируя. Длинные, точные пальцы, что держали карандаш, скользили по бумаге, явно не занятые уроком. Строгое лицо, задумчивое, словно высеченное из мрамора — настолько бледное, подстать волосам. Рома, — он никогда этого не признает, — загляделся. Такая странная внешность. В магазине не очень точно рассмотрел, а сейчас... Сейчас он как на ладони видел чуть наглый изгиб губ, прямой нос и нервное покачивание ногой. Вернет мне кошелек или пожалеет. Антон же пялился то на доску, то на тетрадь, которая была уже исписана чернилами. Почерк аккуратный. Вытянутые буковки, аккуратные циферки.. Рисунок, только что простроенный карандашом, и подавно был аккуратен. На самом-то деле, вернуть кошелек не составляло проблем. Чужие деньги он не тратил, иначе это уже слишком. Но даже если вернет... Что изменится? То, что Антона буквально отпинают после школы, он уже понял. Но он не будет стоять и терпеть. Если получит он — получит и вор. Если б Антон слышал разговор Бяши с Ромой, он бы задохнулся от возмущения… Еще, на Антона смотрела симпатичная девушка. Полина. Девочка, от которой всегда пахло ежевикой, от которой несло атмосферой свободы. От которой исходил концерт птиц, что пели по утрам. Антон не сразу заметил эту красоту. Но заметил. Рома спокойно сидел и рассматривал очкарика, пока тот вдруг не перевел свой взгляд с тетрадки на Морозову. Которая смотрела в ответ заинтересованным взглядом. Ах, так? Как можно было поймать интерес Морозовой, просто имея что? Необычную внешность и статус новенького? Это все, что ей требуется? Ромка, ничего не понимающий в музыкальных тонкостях, не мог понять ее отношения. Но уж очень сжигала ревность. А ревность Ромы — это бомба замедленного действия. Пятифанов начеркал ручкой на тетрадном листе несколько заветных слов и попросил передать записку Полине. Проводить. Тебя. Домой? Кривым, размашистым, истинно пятифановским почерком. На большее он и не надеялся. А главным было перевести внимание — с Петрова на себя. Петров сидел, возвращая ей взгляды, такие же вдруг заинтересованные. Рома нахмурился еще больше. Сука. Петров не отводил взгляда от Полины, закраснел. Красивая девушка... Милая. Но недолго он краснел и улыбался. Увидев, что Морозова приняла какую-то записку, при чем с таким лицом, будто ей говно в пакетике подсунули, он нахмурился. Морозова наконец-то отвела свой внимательный взгляд. Снизу, под кривым почерком Пятифанова, она ровно, красиво написала ответ. — Отвянь, Пятифанов. Я вроде тебе все сказала, — и, швырнув записку обратно, вновь залипла на Антона. Румянец залил лицо. Неловко. «Даже слегка приятно, что я в центре внимания у такой.. Красивой девушки.» Рома все так же сверлил Антона взглядом. При чем таким убийственным, что Антон обернулся, аж съежился под этими изумрудными, опасными и до жути красивыми глазами. Наградила тебя природа конечно, мальчик. Рома с великим разочарованием и глубочайшей злостью, — он кипел, как чайник, — дождался конца уроков, чтобы, как ниндзя, скользнуть в коридор, переобуться, взять куртку и начать операцию по возращению кошелька. Чтоб я так жил, блять... Он из-за угла пронаблюдал, как к Петрову, уже появившемся в рекреации, подходит Полина. Наверняка просит подождать с занятия по скрипке (Рома уже выучил ее расписание, да-да) и проводить ее до дома. «А от меня отказалась.» Рома ударил кулаком в стену и продолжил наблюдать дальше. Петров что-то отрицательно замотал головой, — видно, свои планы, — и, распрощавшись, отправился в ромкину сторону. Рома быстро шмыгнул из школы и стал ждать. Наверняка этот чудик в лесу живет. Не прогадал. Антон шел тихо. Спокойно. Как обычно... Не зная о том, что где-то сзади идет до ужаса злой Пятифанов. Что щас он, возможно, получит пинок под зад или, еще хуже, полетит лицом в снег. Петров сунул руки в карманы, поник подбородком в ворот куртки, очки съехали на переносицу. Шапка натянута по уши. Совсем не девятиклассник.. На шестиклассника тянет, но, все же… с натягом. С ростом ему, конечно, повезло. Высокий. Сто семьдесят девять. Ну, нормально. Всю дорогу, он думал о той девочке, что пахла сказкой. Пением птиц. Ягодами.. И, кажись, Антону она понравилась. Правда о Ромке, идущем сзади, он все еще не знал. — Ошибка природы! — окликнул он Петрова, который шел впереди. Петров, несмотря ни на что, удивленно обернулся. — Надо же, отзываешься, — растянул Пятифанов губы в насмешливой улыбке. Которая не предвещала ничего хорошего. — Кошелек возвращать будешь? — он подошел к нему почти вплотную, достав, играючи, нож-бабочку. Петров не дрогнул, надо отдать ему должное. Даже когда лезвие выскочило с характерным щелчком. Роме приходидось чуть заглядывать ему вглаза снизу вверх, потому что ростом он был несколько меньше. Некритично, когда тебе угрожает нож-бабочка. Да и вообще. Злой Пятифанов был хуже волка. — А ты? — прозвучало даже как претензия. Вот как ты выглядишь, вор. Интересно так получается. Антон изогнул брови, слегка улыбнувшись. — И как такое чудо зовут? — тихо спросил Петров, уже рыща в карманах в поисках кошелька Ромы. На вид, Рома правда опасный. Густые, темные брови, злые, но до жути красивые зеленые глаза, пухлые, обветренные, бледные губы. Обескровленные, короче. А что внутри? Первое впечатление было ужасным. Грубиян, вор, так еще и пиздабол. Клыки дрогнули. Рома опешил. Что... Что он щас сказал..? Улыбка моментально сползла с лица, уступив место смущенному возмущению. И что делать? Представиться? Приставить нож к горлу? Ответить? Это же Пятифанов: он за словом в карман не полезет. Только если за чужим кошельком. — Не зовут. Сам прихожу, — буркнул Рома, подозревая, что ответ и вполовину не такой колкий, каким должен был быть. Согласился на «чудо». Блять. Очкарик вполне спокойно копался в куртке, видимо, искал кошелек. Сколько можно копаться!? Если потерял... Угандошу. Пока руки искали кошелек, внимательные, проницательные серые глаза смотрели на Рому без упрека, с тихим любопытством. Почти насмешливо. Ах ты сука. — Да забирай, — грубо ответил белокурый, швырнув кошелек в Пятифанова. Тот словил его так инстинктивно, что это вызвало у Антона смешок. Хорошо, так? Будем так. Антон следом протянул руку, как бы без слов требуя свой бумажник. Руки слегка тряслись. Пальцы были красные от холода… Антон пускал пар, даже не извиняясь за свою грубость. Ты правда чудо. Так проебать кошелек. Интереснее.. Так, нет. Морозова лучше. С этим хамом я бы не дружил. Брошенный кошелек был словлен ловкой рукой, — даешь тренировки. Рома сунул его в карман, в положенное место. А что это за тон, маленький белобрысый зайчик? Рома посмотрел на протянутую в ожидании руку. Ухватился за нее со смешком. Никакого кошелька тот не увидит. Компенсация. — Ну, бывай. Свидимся еще, щенок, — Рома, как нарочно щелкнув опять ножом, сложил его в карман. Развернулся, чтобы пойти домой, не дожидаясь никакого ответа. Больно надо. И смотрит еще так внимательно. Б-р-р-р. У Антона аж челюсть отвисла. Ах ты.. Блядина. Собрав горсть снега, он со всей дури швырнул его в удаляющуюся фигуру. Прямо в затылок. Щенок? Глянь на себя, подошва. Руки сжались в кулаки, и он ждал, когда же эта сука повернется с перекошенной от злости мордой. Ну, давай же. Честно, было ни капли не обидно. Просто он был в шоке с такой наглости. Фигура остановилась. Антон затаил дыхание. Что щас ожидать? Удар? Угрозы? Драку? Ответный снежок? Петров усмехнулся, скрестив руки на груди. Шею Ромы моментально закололо. Он сдержал порыв заорать от холодящего, пощипывающего кожу снега. От внезапности. — Так ты свой кошелек не получишь, — Рома развернулся со всей своей пацанской выдержкой. — Ребенок, — бросил он презрительно. Рука сама собой проникла под капюшон, выплевывая оттуда снег. Вот поэтому денежки у взрослого. Рома усмехнулся, зная, что его слова разозлят еще больше. Снежки? Как это по-детски. Он опять скривился. Если будет нужно, он закопает его прямо такой же белой головой в снег. Как страуса. Да, блять. — Да хоть захлебнись в этих несчастных деньгах, кретин! — в Рому вновь полетела горсть снега, только уже более слабо. Петров обернулся и, поправив очки, пошел в сторону дома. Сукин сын. Как же ты меня бесишь. Ладно, хорошо. Пусть будет так.. Антон стиснул зубы, проваливаясь в снегу. Он даже не обернулся, не извинился. Нагрубил и ушел. Впервые он так нагрубил и разозлился. Ладно, на деньги-то все равно, но блин.. Хоть капля человечности должна быть. Придурок. — Ты берега не попутал, белобрысый? — Ромка мгновенно налетел на него со спины, опуская в снег. Головой. Очки благополучно слетели и также утонули в снегу. — Скажи спасибо, что это не мужской туалет! — он, для надежности, подержал его головой в снегу полминуты, понимая, что без очков зрение очкарика туманится, так еще и снег откусывает от щек, как голодный зверь. Все его лицо, в противовес почти аристократической бледности, наверняка было всполошенным, красным и горело несправедливо полученной местью. После такого не должно быть отпора. Все знали ромкин нрав и авторитет и не смели идти наперекор. Если надо, Ромка покажет, какие порядки в поселке. Антон со стоном, резко вынул голову с снега, сразу закрыв его красными ладонями. — Бля-ять… — промычал Антон, сплевывая снег, что накопился во рту. Вот это да, блять. Да, правда. Щеки сильно покраснели, как и нос. Губы стали дрожать от холода, зубы постукивали, словно Антон разом превратился в щелкунчика. Глаза прищурены, пытаются отыскать очки. — Ты конченный идиот, Пятифанов! — хрипло возмутился Антон, нащупав очки, которые торчали из снега. Потер их, надел и встал. Толкнув шатена в грудки, он сплюнул ему под ноги снегом. Так тебе, мудила. Руки вновь сжались в кулаки, и этими кулаками он тер щеки, пытаясь избавиться от мороза. — А знаешь, кто еще конченный? Опущенный, — Рома сплюнул ему под ноги в ответ. Толчок Антона был так себе, так что Рома так и остался стоять, несокрушимый, как ледяная глыба. Он схватил Петрова за шкирку, — за капюшон (вот еще причина, по которой Рома носит кожанку). — Чтоб я тебя, педика, здесь больше не видел! Рома уже из принципа не хотел отдавать эту несчастную тыщу вместе с кошельком. Как вообще этот подоныш смел мешать ему на его тихой охоте? Такой бы в напарники годился, да больно дерзкий. И правильный. Аж тошнит. — Да схуяли ты вообще пристал ко мне! — Антон вырвался и, тихо пробубнив что-то, развернулся, чтобы уйти. Он снова поправил очки, проклиная Пятифанова у себя в мыслях. Нет, а знаешь что. — Думаешь, я не знаю, чего ты взбеленился!? Твою жалкую попытку скоммуниздить мой кошелек я еще надолго запомню! — злорадно пообещал Антон, уже не обращая никакого внимания на застывшего Пятифанова. Антон закатил глаза, сунув подбородок в ворот куртки. Педиком назвал.. Блять, да если бы было обидно. Как Оле-то теперь сгущенку купить? Рома взревел, мгновенно валя того в снег и оказываясь сверху. Два удара пришлись по скуле. Тут он снова достал нож. — Еще хоть слово, и я... И я... — Рома отчего-то замер. Это все ослабленное тело Антона, которое даже не собиралось отвечать на удары. Ну кто так дерется!? Рома снова позволил себе это мгновение. Потерять бдительность. Тут же кулак Петрова взмыл вверх, нанося ущерб ромкиному носу. Раздался хруст. И треснул отнюдь не лед. Рома заохал, прижав руки к лицу. Нож полетел в сугроб. — Съебись… с меня, — выдал Антон. Сломал? Ну неужели. Антон как назло выдавил свой голос. Такой противный, такой мерзкий… Писклявый. А вот нехуй лезть ко мне. Антон держал кулачки на то, чтобы там был не просто ушиб. А перелом. Надеялся, что изуродовал это красивое, злое лицо. Не дав даже вздохнуть ему через нос, он влепил Роме новую, ответную партия волны боли. Окровавленное лицо Ромы оказалось в снегу, да еще глубже, чем у Антона. И щадить тот его — он не хотел. Сам начал. Задержал Пятифанова там на минуту, может, на полторы, пока Рома не перестал рыпаться. Ой. Отпустил волосы и отполз назад. Ты там живой хоть? Хотя.. Мне похуй. Видеть, как тебе больно, для меня — лучшая награда. Кривись, золотце. Так и хотелось съязвить еще раз, но Антон воздержался. Хватит. И так... Даже палку перегнул. А нет, вот, получи. Почувствуй, каково это — быть слабее. Почувствовал?