Бумеранг

Рома почувствовал. Сполна. Вернулся домой, как взъерошенный птенец, с, все-таки, ушибом. Нос был красный, нестерпимо ныл, ручьями из него текли прозрачные сопли и кровь. Но лучшие новости его ждали дальше. Минула, может, неделя. Рома, честно, перестал считать, весь сосредоточенный на плане мести. От Бяши он откручивался, не давая точных ответов на то, что же, все-таки, случилось. Позор. Просто позор. А Петров ходил, хвостом за Полиной, весьма довольный жизнью. Если, конечно, — Рома чуял, — легкий привкус страха на языке не мешал. Не отравлял жизнь. Рома бросал на него просто звериные взгляды. В один из этих дней к нему подрулила Катя. Буревестник, или как ее назвать. Пришла — а значит есть новости. — Пятифанов... А, Пятифанов, — начала Смирнова. — Что-то ты за Морозовой совсем не следишь… — тихо, почти заговорщически продолжила она. Пауза. — Я видела, как они с Антоном… — после довольно громко сказанных слов, она наклонилась к уху Ромы, прикрыв рот ладонью. — …целовались, — прошептала Катя и сразу отошла. Сложила ручки у щеки и затрепетала: —Да-да-да. Рома задышал через нос. Этот Петров приводил в бешенство. Чем я, блять, хуже!? Чем я, блять!? Отчаяние и ревность затопили, как море корабль. Но Катька — это Катька, ей верить на слово — себе дороже. Этот «корабль» еще боролся с волнами. — Свечку, что ли, держала? — грозно спросил Ромка, даже не думая верить. Отказываясь. Полинка — и так сразу? Вешаться на шею этому белобрысому уроду? Она вообще понимала, что творит? Рома нашел глазами виновника сия сплетни. Стоит как ни в чем ни бывало. Рисует. Рисует..? Мою Полинку!? Так и хотелось заглянуть в альбом, который тот держал в мягких, тонких руках. Рома собрался. Перевел вопрошающий взгляд на Катьку. — Разберись с этим. А если что то будет — я тебе первому расскажу. Да-да-да, — и вновь закивала Смирнова. Да, Полина подруга. Но я ведь за «настоящую любовь». Катя злобно улыбнулась, кинув взгляд на Антона. Взгляд ее был полон презрения, ненависти и вызова. Труба тебе, Петров. Катя прошла мимо Пятифанова, рукой проведя вдоль его плеча. На прощание, так сказать. Катя — дала разрешение. Катя — пообещала. Как всегда. В ней сомневаться — то же самое, что и совершить семь смертных грехов. Антон все так же стоял и рисовал что-то. Это, конечно же, была.. Полина. Красивая, умная.. Милая.. Моя. МОЯ ПОЛИНА. Рома вырвал блокнот из рук Антона. — Сначала чужой кошелек. Потом девушка, — наступал он. — Дальше что? Заберешь всю мою жизнь, очкарик? — Рома не хотел разбираться при всем классе, но ненависть залила глаза. Он внезапно посмотрел на портрет, который выводил Петров. — Что, думаешь очаровать ее своими каракулями? Даже не мечтай, пездюк, — Рома больно говорил, вырывал, выплевывал каждое слово, сочившееся неприкрытой неприязнью. — Она моя. Хотелось выколоть очкарику глаза. Прям взять бабочкой — прокрутить в глазнице пару раз, и все. Пустые дыры. Ты пустой, Петров. Ты понял? Хотелось взять за шею и придушить. Хотелось показать, где его место. Хотелось... Чтобы, блять, он не лез не в свое дело. Не лез в чужие карманы. Это он делает. Он!!! Пятифан. Не какой-то белобрысый хуй с горы. Или с леса. Откуда он вообще? — Рискни, мудила. Вижу, нос уже прошел? Могу еще раз пометить, хочешь? — так же ядовито продолжил Антон, вырвав блокнот из рук Пятифанова обратно. Он отошел на шаг, громко и отвращенно фыркнув. Рома, ты уверен в том, что она твоя? Антон усмехнулся. Ведь губы Полины отдавались губам Петрова, а не мужественного Ромы. Что, правда глаза колет, волчонок? Антон захлопнул блокнот, взяв карандаш, которым творил, в руку. — Иди от сюда, а. Так хорошо было, пока не увидел твою поганую морду, — резко и грубо признался Антон. Другого Пятифанов, кажется, не понимал. Блять, язык не в ту сторону пошел вообще. Ну раз начал.. Смысл заканчивать? Рома вдруг схватил Антона за грудки, — за жилетку, — приближая его лицо к своему. — Забыл, как ты в снегу болтался, утырок? Можем повторить, только теперь в туалете, — Рома с силой потащил сопротивляющегося Антона на выход. Класс расступился, не смея мешать драке. В дела Пятифанова — никто не лез, если не хотел отхватить. Попасть под горячий кулак. Катя восхищенно застыла, как будто только и ждала «первой крови». Полина вскрикнула, осознав, за кого шла война. Но вмешиваться не спешила. Она — не чья-то собственность. Целует — кого хочет. Все выяснения отношений — вне нее. Она махнула волосами, наблюдая, как Рома выволок Антона из кабинета. — Отпусти, псих! — взвизгнул Антон и, вцепившись в руку Пятифанова когтями, со всей дури пронзил ему кожу зубами. Сразу почувствовал вкус соленой кожи Ромы. Ужасно. Но я буду вырываться. Он сцепил зубы сильнее, словно пытался разорвать плоть на руке. Добраться до кости и погрызть ее, как собака. Насладиться вкусом обидчика. Это лишь извращенные, в пылу драки мысли Антона. Впервые, кстати. Антон не только кусал, но еще и царапал, пытаясь оттянуть или оттолкнуть Пятифанова от себя. Ты просто.. Бешенный. — Отпусти я сказал! Псина! Рома уязвленно йокнул, ослабляя хватку одной, пострадавшей, руки. Прокусил, мать твою... Пинок тут же прилетел тому под ребра. Очки Антона в очередной раз сказали «до свидания», теперь уже трескаясь от немягкого соприкосновения со стеной. — Дурень, твою мать! — мысли полились с языка Ромки, как со скользкой горки. — Зубы держи при себе, ублюдок! — он отбросил Петрова в стену, вслед за очками. Ярость пылала в венах, как солнце. Яростное, жгучее, острый перец. — Я тебе сказал не лезть! Ты понимаешь русский язык или тебе объяснить более доходчиво? — Рома пнул его ногой. Да, лежачих не бьют. Чужих девушек тоже не целуют. Полина его, и все. Вся. Его. Рома словно перекинулся в оборотня. Он рычал злые слова, добавляя к ним удары. В этот раз — он точно ответный не пропустит. Снег не смягчит болезненные ощущения. Внезапно, ярость ушла. Прошла так же, как пролетает мимо ветер. Он остановился. Остановился. Неужели сожаление? Нет-нет. Вид скрюченного на полу Антона не вызывал жалости, только отвращение. Но где-то должен был быть «стоп». Антон валялся на полу, сильно кашляя и стоная от боли. Стоны перешли в хрипы, а потом и вовсе в какие-то непонятные звуки. Словно захлебывался… «Блять» — подумал Антон, почувствовав до жути жгучую боль в животе и в груди. Во рту был странный привкус — железа, он даже и не понял, откуда. Но, как только живот скрутило от рвотного рефлекса, до него дошло. Отпиздил, как собаку. Отлупил больно. Рот залился густой, мерзкой кровью. Ужасный вкус. Противный. Хотелось избавиться от него... Он почувствовал, как комок этой жидкости поднялся вверх по горлу, и удержать он ее.. Не смог. Выплюнул сгусток крови на пол, держась за живот. Больно. Достаточно больно. Он пытался глотать это, не желая показать, что Рома добился того, чего хотел. От чего только ухудшил ситуацию. Из-за оттока крови в горло глаза начали слезиться. Да сука! Живот все еще скручивало, вдобавок кололо. Это неописуемые ощущения. Все тело болело до жути. Антон закрыл рот руками и через силу вскочил, огляделся. — В следующий раз, если не поймешь, будет по-плохому, — это Ромка закрепил, как «по-хорошему». Пусть знает. От вида чужой крови по телу, против воли, поскакали мурашки. Сердце заскрипело. Да уж. Ну, маленько, может, перегнул. Все лучше, чем бабочка в животе, правда, друг? Ученики, обступившие их толпой, вдруг разошлись, как море при Моисее, давая Ромке проход. Но Ромка не спешил. Застыл, сам не зная, чего ждет. Ударит? Колко ответит, как обычно? Или так и будет, жалко стоять и глядеть на него этими большими, измученными серыми глазами? Антон даже звука издать не мог. Язык онемел так же, как и тело. Судорожно вытерев капли алой жидкости с губ, он просто, шатаясь, пошел в сторону мужского туалета. Унизительно. Обидно. Неприятно. Антон, не сдержав слез, в крах разревелся перед зеркалом, закрыв лицо руками. Блять. Так обидно еще никогда не было. Антон умывался и умывался, пока не смыл всю грязь. Сопли, кровь, слезы. Все это он смыл. Заметил... Губы синие, опухшие и треснутые, глаза красные от рыданий, а щеки влажные Как выйти отсюда? Это был позор. Просто позор. Как тебе, Пятифанов? И с этого момента что-то треснуло в Антоне. Он больше не тот парень, что был теплым и дружелюбным. Спасибо, любимый Рома. Та, за кого подрались, даже не отвела белобрысого в мед. пункт. Сто призовых очков Роме. Петров скрылся в туалете, как крыса. Ничего не ответил. Не заступился за себя. Рома растерянно (мрачное удовлетворение куда-то ушло на второй план) посмотрел вслед. Обидно? Пф-ф. Разве что за то, что не ударил сильнее. Будь они наедине — простыми бы ударами тот не отделался. Тогда отчего так горько, словно и у него кровь поперек горла стоит?