Бумеранг

Как в тумане. Сигаретный дым освежал, отрезвлял. Так Рома возвращался домой, держа в руках бумажку в форме сердечка, обнаруженную у себя в кармане. «Около магазина. Завтра. В 14:00. Это не свидание с воровством чужих кошельков.» Вот же ж... Заяц. И ведь успел подложить, зараза. Рома так и обомлел, когда вынул из кармана заветную валентинку. Падла. Тварь. И к чему был весь этот цирк с Полиной и слезами!? Неужели он настолько... хитрый? И, ведь, получается, что... Господи, в сознании Ромы ничего не сходилось. Пока шел, запутался только больше. В голове взрывались салюты, петарды, зажигались бенгальские огни, и тут же потухали силой мысли: куда бы Рома ни взглянул, он везде видел лицо Петрова, к которому не понимал, что чувствовал. Ненавидел. Лицо, которое поцеловал. Рома отчаянно натянул на себя ворот кожанки, как бы пытаясь укрыться от одолевавших эмоций. Ну не-ет. Ну бля-ять. Время было выходить из дома, а Антон стоял у зеркала, рассматривая свою внешность. И сразу все поплохело. Волосы белые, не такие. Брови не такие. Щеки. Лоб. Подбородок. Все казалось таким... незнакомым. Неверным. После поцелуя. Это не я. Антон осторожно напялил шапку, поправил очки и нехотя вышел из дома. Уже... Все поменялось. Вот виднелся угол этого проклятого магазина. Антон сглотнул. Замедлился, — снег скрипел, как кости при травме. Остановился в паре сантиметров от входа. Тут Рома и стоял. Когда.. Еще желание просил..? Бр-р-р! Забыть! Антон, растирая кожу на руках, пускал теплый пар в чашечку из ладоней. Холодно. Голодный. Не поел. Не тепло оделся. Рома шел к продуктовому, поминутно сминая пачку сигарет в кармане. Он обязательно разберется. К чему эти встречи? Разве им есть, о чем говорить? Да, поцеловались. Да, на День Святого Валентина. Что с того? Секундное помутнение (ты целовался десять минут подряд), не более. Не более. Рома шаркнул ногой на голубей, что ютились подле двери магазина. Антон уже был на месте. — Ты действительно не умеешь? — вылетело из Ромки первым делом. Хотя неопытность поцелуя ему даже понравилась. И этими губами он целовал Полину? — Сорян за опоздание, — брякнул он еще более неловко. Опаздывают только дамы, Рома просто задерживается. И вообще, Антон написал же: «не свидание». Значит, есть о чем перетереть, и нечего беспокоиться о таких мелочах. Вдовесок ко своим словам, Рома, все-таки, достал злополучный кошелек, сворованный у Антона тогда. Тысяча рублей так и лежали в ней. Да не тратил он их! — Я даже не заметил, что ты опоздал, — признался Петров, изогнув брови дугой. Ты только щас решил его вернуть? Петров неожиданно рассмеялся, несмотря на напряженность ситуации. Ладно, ты поднял мне настроение. Белокурый принял кошелек, сунув его в карман. Но затем, он резко замолк. Потом неуверенно, но достаточно твердо сказал: — Пройдемся. Не стоять же на морозе и базарить. Или чем ты обычно занимаешься на прогулках? — предложил Петров, сделав шаг назад, как бы намекая, что отказы не принимаются. Я сегодня слишком уверенный. Рома скосил на него озадаченный взгляд. А смеялся чего? Смешно ему? Со вчерашнего? Разные вопросы метались в голове, но ответить сейчас нужно было на заданный, — не молчать же. — Да так. Елки в лесу пинаем. С Бяшей, — пошутил Рома, на самом деле скрывая, что в елки они метают тот самый нож. Ну, а что? В поселке не так уж и много способов провести время. Был бы еще класс дружный... А так. Вот и приходится — «елки пинать». И они, как бы незаметно, направились в сторону леса. Вернее, повел Антон, поеживаясь от холода. Шапочка «спорт» не спасала. — Значит, с Бяшей... — повисло тугое молчание, непривычное для них обоих: привыкли огрызаться, драться, обижать, но только не молчать. — Больше друзей у тебя нет? — спрашивать, кто Антон ему, было бы странно, несмотря на два поцелуя. Да похуй. Не друг. Не враг теперь уже точно. Просто странная связь. Антон любил странности, вот в этом самом смысле – загадочность и неопределенность, что-то, что нужно осмыслить. Их сложные отношения с Ромкой (сейчас усложнившиеся в два раза) были такими. У Антона горели мысли от предвкушения. Уж не знаю, где он эту смелость нашел. Опушка. Пустая, безлюдная (никто не бродит по лесу в такую морозину), немного глубже, чем принято ходить по тропинкам. Рома словно почуял неладное (кулаки сжимались и разжимались), но виду не подавал. Не маньяк же Антон, в самом деле! Просто немного... достало до дрожи это непонятное чувство. Рома ответил на вопрос после долгой паузы: — Ну-у.. Нет. Наверное. Есть еще один, — Да, я уже считаю тебя другом. Было бы странно — нет? Но я не жалею о том, что бил тебя. О том, что ненавидел. Мне просто стало жалко тебя. — Антон… — тихо сказал Рома, а потом остановился. — Сорян, ну… Понимаешь..? Антон собирался раз, собирался два, собирался, если честно, всю дорогу. Душа как неприкаянная, была не на месте от этой затеи. Очень не на месте. — Стой, — сказал вдруг Антон, поднимая лихорадочно блестящие глаза на Рому и не обращая внимания на его слова. Извинения не важны. Это только делает все более… плоским. — Скажи, тебе страшно? Как страшно сейчас мне. — Нет. С чего бы? — шепотом ответил Ромка, изогнув бровь домиком. Бояться? Чего бояться? Зачем бояться? Почему бояться? В голову полезла куча вопросов. Что ты сделаешь со мной? Зачем привел сюда? Побьешь? Убьешь? Отомстишь? Рома не на шутку заколебался, вопрос застал его врасплох. Надо быть начеку. Рома насторожился, напрягся, готовый ко всему. Антон подошел, достаточно скоро, чтобы не показаться вкрадчивым. Прижался к чужим губам, совсем не сопротивлявшимся (только немой вопрос повис в тут же исчезнувшем между ртов воздухе). — Я кое-что хочу сделать. Уже... м-м-м... давно. Обещай не кричать, — Или кричи. Антон легонько толкнул Рому поближе к дереву, чтобы тот мог, если что, опереться. Сам присел на колени. — Спортивные... — озвучил он себе под нос. Как будто так не было всегда. Медленно потянул штаны Ромки вниз. Развратно? Может, самую малость. Антон теперь не кривил душой. Как самого нестабильного человека, Пятифанов-задира заводил его... Ну так, просто. Без всяких сложностей. Без всяких нежностей. Антон все еще ненавидел его до жути. Настолько, что хотел прикоснуться... Показать. Что значит вся твоя ненависть, Ромка. — Э-э.. Петров, т-ты че?.. — обомлел Ромка, охнув от резкого напряга там… Внизу. Почувствовать, как член встал колом, — это ужасное чувство. Особенно от такой картины. Мороз. Что-то там буробящий про штаны Антон. Внизу. На коленях. Тревога!!! Охренеть. Так еще и «давно».. Антоша, удивляешь. Резкий холод окатил ствол Ромы, что вызвало мурашки и дрожь по всему телу. Рома оперся спиной на дерево и вновь произнес (не сопротивлялся): — Тоха.. Ты че, совсем..? Ты че… Ты что… — он даже слов подобрать не мог, настолько было стыдно и даже.. опасно? Красная, блестящая от возбуждения головка была прямо перед ртом Антона. Дыхание обжигало все это дело, а Рома то и дело сдерживал дрожь. Ну ниче себе. Ну нихуя. Вот это встречка. Поговорили, называется. — Ром. Вот не сейчас, — отрезал Антон, крайне сосредоточенный на члене Ромки. — Ты предпочел бы, чтобы я был в очках или без? — Сними, — без вопросов. — Мешаться будут, — недовольно пробубнил Рома, закрыв лицо руками. И че делать в такой ситуации? Рома осторожно сам стянул очки с белокурого, сунув их себе в карман кожанки. Антон, как самый неопытный парень, решил начать с разминки. Бледные, холодные ладошки легки на член, а дыханием он осторожно его пощекотал. Сгусток слюны выплеснул на головку. Смазал. Рома ахнул, сжавшись. Ну ничего себе ощущения, конечно... Рома глянул вниз. Картина просто шикарная (Рома, мысли трезво). Антон, размазав маленький сгусток до половины, стал все разминать. Вытягивал, сжимал, просто выгибал. Рома от такого не стал молчать. Тихо вздыхал, пока что не стоная. Просто расслабился под руками Антона, что безжалостно теребили член в руках. И, наконец, что-то теплое, скользкое и шершавое прошлось от лобка до головки. Рома застонал. Ну наконец-то. Антон скользнул языком, медленно, растягивая... удовольствие? Он пока не знал. На глаза навернулись слезы — от мороза. Возможно, это было слишком рискованно, но сейчас он все разогреет. Тише, Ромочка. Кричи. Он взял в рот одну головку, попробовать на вкус — он никогда такого не испытывал. Просто хотелось сказать: «Стой, Пятифанов. Изнывай под моими прикосновениями.» «Это меня ты ненавидел.» Он заглотил больше, поднимая на Ромку глаза. Красное, смущенное донельзя лицо, раскрытый от перекашивающих ощущений рот, издающий ломкие стоны. Как будто трескается тонкий лед. Постепенно, постепенно... Антон обвел языком ствол, чуть прикусывая. Самую малость. Так можно? Рома тут же вцепился ему в плечо. Можно начинать... — Ты сошел с ум-ах! Ты чего кусаешься! — со стоном возмутился Рома, когтями вцепившись в кору дерева. Я тебя не ненавижу. Ты просто ненормальный и раздражаешь. Антон с выдохом, медленно засосал всю длину, не дотягивая лишь до корня. Не влезает. Или... Я просто неглубоко беру? Ну, так скучно. Надо разнообразия. Теперь Антон, как фантазер, стал обвивать его основу языком, а зубами царапать что-то на конце. Рома слегка рычал, стараясь унять стоны. До жути хорошо. А приятная боль при царапинах завела его сильнее. Антон стал перебирать орган влево, вправо. Языком, зубами. Пятифанов откинул голову назад, закрыв глаза от наслаждения. Ноги стали ватными. Еще немного и я не сдержусь. «Да не стесняйся ты!» — услышал Ромка сквозь свои тяжелые, сдержанные вздохи. «А вдруг кто услышит?» Разве что вороны, караулящие сей акт на ветках, да сова, которой не спится днем. Рома постарался отпустить себя. Дыхание стало хриплым, — как и надо в такой ситуации, в минус градусов, — стоны полились гуще, громче. Антон одобрительно кивнул, принимая член в рот еще глубже. Рома подмахивал ему бедрами, ускоряя темп. Какое-то время они даже были, с непривычки, раскоординированы, и Антон смеялся, осторожно выпуская член изо рта — чтобы не прикусить от смеха. Несколько нервного. Вот так вот. Еще дожать... Он рукой сминал ягодицы, поддавая Ромку ближе. Тот, наоборот, яростно цеплялся в дерево. Господь, и что я творю... Антон кашлял временами, когда член касался глотки особенно точно. За какой-то хуй он представил, что взял в рот пистолет. Чувство риска подстегивало. — А-антон... Сука… — на выдохе, хрипло простонал Рома. Руки отодрались от коры и вцепились в белые, мягкие, шелковистые волосы Антона. Пятифанов с силой потянул его назад, заставив выплюнуть член изо рта. Спустил он прямо на красное от холода лицо Антона. Рома с протяжным, сладким мычанием обмяк, все еще изливаясь на его лицо. — О.. Ой... — Рома, совершенно противоречиво для своих действий, удивленно моргнул, откровенно пылясь на это ошеломленное лицо белокурого. Рома большим пальцем провел по щеке Антона, собирая всю эту работу на палец. Липкая. Теплая. Приятная на ощупь. Пятифанов закраснел еще сильнее. Антон едва успел закрыть глаза. Сука-а... Вот же ж... — Пятифанов, блять! — нашел Антон в себе слова, когда поток кончился. Едва ли это были слова — возмущение, настолько яркое и сильное, насколько ярким и сильным сейчас был оргазм Ромки. Антон мигом стал тереть лицо снегом. Теперь уже его даже не нужно было закапывать — он бы сам полез лицом в целенький сугроб. Лишь бы оттереть с себя следы минета. Не то, чтобы было противно, просто жидкость залепила все лицо. И это у него в первый раз! — Ну, Пятифанов... Только попробуй еще раз так сделать! — как ебну топором... Так, просто мысли. Антон выдохнул. Скулы болели от напряженной работы. Рома торопливо натянул штаны. Во всех его движениях скользила легкая паника, вперемешку со стыдом, с осознанием того, что сейчас произошло. Антон стоял на коленях на земле и утирался снегом. Рома поднял его за подмышки, больше отрезвить, чем помочь встать. — Если ты, долбоеб, еще хоть раз такое отчебучишь... — Рома даже слов не находил, просто стоял и вразумляюще тряс Петрова за плечи. Антон, весь красный, растрепанный, всполошенный. — Пойдем ко мне домой? — просто сказал Антон, выдавая Роме кривую улыбку. — Домой? — переспросил удивленно Рома. Сердце почти прихватило. Антон недвусмысленно кивнул. — Ты... э-э-э... — кое-как начал Рома, все еще не отошедший. От шока. От оргазма. От Антона, который, казалось вовсе не стеснялся. Это было обманчивое впечатление. — Было неприятно? — спросил Антон. Что ты уточняешь. — ...Нет, — не смог Рома отвести глаз. Не скрывая правду. — Тогда пойдем, — потянул его Антон, утирая в последний раз губы. Они шли, иголки, словно стрелы, сыпались с елей. Снег незатейливо, почти застенчиво шуршал под их ногами. Морозное дыхание и странная, такая странная тишина. — Как тебе нравится? — тихо подал голос Антон. Я вообще уже не уверен, че несу. Разве произошедшего мало!? Рома напрягся, слова выходили из него, как пули, хотя стрелять он не осмеливался. Просто смущение разом взорвалось в нем: — Ты думаешь, долбоеб, я за один раз это вычислю!? Антон понятливо гмыкнул. Что думает этот... Господи. Теперь Рома даже описания к нему не мог подобрать. Совершенно ненормальный. Пришибленный. Мимолетное восхищение, совсем тонкое, словно росло в нем. Или это лишь следствие удовольствия? — А ты это... в порядке? — спросил он также тихо, не уверенный, что слова теперь вообще помогут их ситуации. Антон храбрился с долю секунды: голова все еще кружилась, как после карусели, мышцы рта и челюсти ныли, но он был жутко доволен. Именно жутко. — Лучше, чем ты думаешь. Вот уже виднелся дом Петрова: двухэтажный, деревянный, мрачный… Страшный. Стоящий прямо на окраине леса. Некомфортный снаружи. Рома нахмурился, замедлив шаги. Вообще не хотелось заходить в этот дом. Но я зайду. Антон с спокойным выражением лица отомкнул свои царские врата, жестом пропуская Пятифанова первым. Ромка с напряжением пересек забор, сразу же оборачиваясь назад. Убедиться, что Антон сзади. Петров закрыл калитку и медленно подошел к двери. Открыто? Не учили замыкаться? Хотя даже маньячелло побоится в этот дом зайти. Рома зашел после Антона, встав на пороге как вкопанный. Прямо. С тупым лицом. Шапка набекрень. Стоит как неприкаянный, серьезно. И че делать дальше? пиздец Антон независимо засунул шапку и шарф в рукав куртки, все повесил, хотя в каждом действии сквозило незаметное для Ромки напряжение. Затем Антон утек на кухню, радушный хозяин, блять, оставив Ромку раздеваться в коридоре. Дома тишина. Подозрительное никого. Антон выглянул из-за дверного косяка: — Чаю? Согреться, — он помахал коробкой от «Беседы», самого простого чая на планете. Рома, почему-то, знал, что никакой «беседы» не будет. — Я не хочу, — оскалился смущенный Ромка, стягивая шапку и копируя предыдущие действия Антона. Повесил кожанку рядом, медленно развязал шнурки на кроссовках, что не менял последние два года. Мне не холодно, нахуй как задрот в ботинках гонять. Как Петров. Еще предлагает чаю, как будто ниче и не было. Бесишь. Въебал бы. Так въебал, чтоб ты ходить не смог. Рома прошел за ним на кухню, потирая шею. Че делать? Дешевое начало гей-порно? Ну опять пиздец. Антон положил коробочку на стол и вставал напротив. — Так же, как не хотел.. м-м-м..? С Ромы тут же сошли все краски, но вот он опять стремительно краснел. — Петров, ты у меня договоришься! — угрозы были пустыми. Как лопнувший шарик. — М? — сделал шаг ближе Антон. — Что? — Роме надо доходчиво, прямо. Этих намеков он не принимал. Антон подошел еще ближе и положил руки Роме на плечи. Его так легко смутить, оказывается. Совсем ничего от прежнего Пятифанова, кроме усердной работы мысли и супящихся бровей. Я загнал тебя в угол. Да-да. Рома нервно облизнул губы, тем самым подготавливая их к неминуемому. Но Антон лишь мазнул губами по его щеке. Член начал мгновенно твердеть. Будто предвещая, желая, требуя продолжения того, что так «легко» началось. — У тебя совсем башня съехала, да? — как загипнотизированный, задал вопрос Ромка, провожая глазами Антона, отстранившегося от его лица. Как шапка набекрень у Ромки. Сейчас оставленная в кармане кожанки. Сопротивляться? Какой-то безумный внутренний голос еще орал, что педикам на районе не место, но тут же затыкался колотящимся сердцем. Это было... Это было. Просто. — Да, — нехитро ответил Антон, застывая на его губах. Он будто ждал команды, вызова, отклика — что он здесь не один. Что Ромка тоже поехал, раз уж он у него дома. Рома спрятал голову, прижав подбородок к шее. Уходя от поцелуя. Именно в такие моменты Ромка становился нерешительным, ужасно колеблющимся, — что делать, он не знал. Петров удивленно моргнул. Эм? Он вдохнул порцию воздуха, затем шумно выдохнул ее. Как в замедленной съемке он попытался что-то да сотворить, но в последний момент передумал. Решив не позориться до конца, Антон с легкой силой уткнулся лбом в теплую, странно мягкую грудь Ромы. Сердце тикало так же быстро, как тикало время. Тик-так. Сделай уже что-нибудь. А Рома лишь смущенно захихикал, закрыв глаза и зажав переносицу подушечками пальцев. «Че ты ржешь, козел?» Петров хмыкнул вместе с ним, не поднимая лица. Века глаз стали не на шутку тяжелыми. Он прикрыл глаза. Ну-у? Ало, гараж? Я кого соблазнять пытаюсь, тупица!? Рома смиренно вздохнул. — Это же вы не выйдет за пределы? Этого дома. Это только между нами? — беспокойство за свое положение, за свой устоявшийся авторитет било по лицу хлесткими пощечинами. Рома безвольно опустил руки вниз, только чтобы их тут же подхватил Антон. Это сейчас не в шутку? Дебил, прекрати. Не в шутку. Уже давно не в шутку. С первого удара. — А ты так сомневаешься? — как назло Петров обошел этот серьезный для авторитета Ромы вопрос. А вот хер тебе, слышал? — Сколько у тебя сантиметров? — так просто и спокойно продолжил он, будто это самая обычная вещь в мире. Обветренные губы Антона растянулись в довольной улыбке, что вымораживало. В плохом смысле. Антон как бы незаметно переплел пальцы их рук. Слегка наклонив голову вниз. Рома почувствовал этот намек. На его страх. Ну уж нет, блять. Будто Петров говорил: «Чего ты так боишься? Что ты скрываешь? Неужели это?» Рома впился в его губы самым настоящим, яростным поцелуем. Истинно пятифановским. Напористым, нескромным, наглым, бьющим в яблочко. Язык накручивал повороты, заставляя открывать рот все шире. Антон отвечал. Боже. Антон стукнул его об стену. Надавил двумя шагами, прижимая его руки к стене — как Ромка тогда, к снегу. Рома выдохнул от соприкосновения с твердой поверхностью, вязко разрывая поцелуй. — Бля-ять, — все, на что его хватило. Блять, Петров. Это сумасшествие. Окоченеть. Блять, блять, блять. Рома поцелуем спустился тому на шею, облизывающим движением подчеркивая линию челюсти. От Антона пахло недоделанным чаем, сгущенкой, теплым домом (который только лишь на вид был неприступным) и уличным, наполненным морозом воздухом. У Ромки свело живот. — Сто-ой, — тихо попросил Антон, потянувшись к ручке двери. Спальня. Родителей. Поймет ли Пятифанов? Антон сделал два шага в бок, утаскивая Ромку за собой. Ну, что... Я даже не знаю с чего начать. Петров осторожно уложил Рому на кровать, залезая сверху. Ну, моя очередь. Руки осторожно прошлись по щекам Пятифанова, задержавшись на груди, что так и просила безжалостных ласк. Антон опять наклонился, чмокнув лежачего в щеку. Рома тут же перевернул их, не желая быть снизу. По Антону так и читалось: «Опять угроза репутации?», но он все равно смотрел. Осознал очки, но очки уже слетели сами собой. Рома аккуратно убрал их на прикроватную тумбочку. Не хватало еще его лупы раздавить. А дальше что? Очки убрал, сел сверху. Что? Что дальше? Рома застыл, так и глядя на Антона сверху вниз. Антон призывно заерзал и будто бы «невинно» моргнул. Ах ты сука. — Будешь еще мой кошелек пиздить? — Рома вернул ему его же наглость. Вопрос, пока он в выигрыше. Пока доминирует. Пока Антон распластан под ним и не может выбраться. Ромка упивался сложившимся моментом так, как никогда не думал, что будет. Некоторое удовольствие происходящее доставляло. Но Рома не смел спешить. Было страшно ринуться в это с головой, как он умел. Все-таки, Антон — не Полина. Вся ситуация, блять, — не Полина. Мужское это дело. Рома упер руки Антону в живот, как бы контролируя. — А ты? — взаимно спросил Антон, замерев под телом Ромы. Ах ты блядь. Ладно, но ты пожалеешь о своей чертовой, гейской доминации. Антон нахмурился. А мне что делать? Мне его раздеть? Он сам или что? Мне сначало пальцами? А он чистый? А ему будет больно? А мне будет больно? А хочет ли он этого? А хочу ли я этого? А он меня любит? А я его люблю? А если я щас обниму его, он отпиздит меня? А если я щас двинусь, мне пиздец? А если у меня встанет, я буду извращенцем? Вопросов было миллион. Но ответов на них... Не было. — Я задаю вопросы, ты молчишь, — решил Ромка, не желая сейчас выслушивать искрометные реплики Петрова. Язык... Острый. Рома наклонился для поцелуя, больше любопытствуя. Застыл, нерешительно, в сантиметре от его губ. Нервно выдохнул. — Я правда это делаю? — больше в воздух спросил Ромка, откликаясь на прикосновение — Антон резко подался вперед, влипая в его губы. Язык. Руки на поясе. Скользнули к плечам. Нос проследил линию челюсти, губы Антона спустились на шею, всасывая кожу, царапая зубами. Легонько. Рома только выгнулся. Это гораздо приятнее, чем сраться. Но что же я буду делать потом? Рома уже было собрался слезть с Антона, но тот остановил его, будто почувствовав колебание, мгновенно, втянул обратно, на полудвижении. Ромка почти захныкал. Не то, чтобы он не хотел. Нет. Просто… это безумие, да? Ненависть, вывернутая неизнанку. Хорошо. Он сам потянулся для поцелуя, решаясь, но Антон остановил его рукой. Вот сейчас самое главное, шепотом в губы. — Пятифанов, иди нахуй, — с расстановкой проговорил Антон, даже не отталкивая Рому. Выдерживая момент. Затем резко скинул с себя и, медленно встав, словил на себе недоуменный, растерянный взгляд. Антон осторожно взял очки. Поправил жилетку, что помялась, поправил штаны. Одарил Рому холодным блеском глаз, ничуть не тронутых этим позором. Месть — это блюдо, которое лучше подается… холодным.