Бумеранг

Что знал Антон — Полине не идет розовый. Обилие сердечек в этот День, пестривших разными оттенками одного и того же цвета выводило. Выводило так, что он совсем не пришел. Но он все равно задумчиво штриховал на большой, бумажной валентинке портрет Полины. Очередной. Они ей нравились. Вспомнилось лицо Ромы. Нет, нет! Антон почувствовал неприятное жжение в груди. Кажись, это имя вызвало эмоции. Петров сжал карандаш, закусив губу. Рома… Это резкое чувство больной привязанности (выйди вон из моей головы!) появилось так же резко, как и слезы на глазах Антона. Да блять. Он смахнул их рукой и продолжил творить, но карандаш выводил совсем другое лицо. Что бы он ни делал. В конце концов психанул и швырнул этот несчастный чернографитный карандаш в стенку. Уйди из моей головы. ВОН! Антон закрыл лицо руками и выдохнул. Лучшее лекарство — это чай. Сделав чаю, он опять поник. Антон почти залпом выпил всю кружку и снова стал рисовать Морозову. С десятой попытки получилось. Все красиво обернул. На самом деле, все равно, понравилось бы Полине или нет. Я отдам тебе эту чертову Полину. Полина распереживалась, что Антон не придет в принципе. Что придется идти с Пятифановым на дискотеку. Но не хотелось идти с ним. Девушка ходила грустной и взволнованной. Даже на последнем уроке Петрова нет. Где ты? И вот, за двадцать минут до дискотеки, в школу вошел Антон. Грустный, выжатый. Но до жути красивый. Антон выдохнул. Пустой первый этаж... Прошел в раздевалку, переоделся, справил внешний вид. Вроде хорошо. Неплохо. Антон сжал кулаки, нехотя выходя из раздевалки. И вот, налетели. Ребята бегали по школе, подготавливаясь к дискотеке. Петров увидел.. Ее. Полина Морозова.. Богиня. Худая, с распущенными, длинными волосами, почти без макияжа. Уверенная походка. И сегодня ты моя. Полина подошла к Антону, мягко, но крепко обняла. Руки Петрова автоматически обвились вокруг тонкой талии Морозовой. — Привет, Тоша. Я думала ты не придешь, — ласково прошептала главная скрипка на деревне. Антон как зачарованный ответил. — Привет. Как видишь, я не оставил тебя, — но сухо. Так сухо, что аж в горле пересохло. Спокойно вручил валентинку. Когда Рома наконец увидел белокурую макушку среди тусующихся, он чуть не цокнул языком. И где шлялся весь день? Все уроки его не было. Бяша непонимающе нахмурился, наблюдая за тем, как друг кидает неоднозначные взгляды на Антона. Навскидку, там сквозили неприязнь и неприятие (опять тот с Полиной), но было в этом и что-то большее, тонко подмеченное Бяшей, который знал Пятифанова как облупленного. — Ромыч, ты че, на? Запал, что ли? — и Бяша имел в виду совсем не Полину. Рома тут же встрепенулся, вскинулся, едва ли не роняя из рук стаканчик с пуншем. — Бяш, ты совсем офонарел!? — возмущенно проорал Ромка, даже не зная, чего смущаясь. — Да я пошутил, на! Спокуха, на! — Бяша поднял руки в примирительном жесте. — Знаю, что Полинка тебе нравится. Пригласишь ее на медляк, на? Полина сегодня была замечательна. Звездочкой. Блестящей, сияющей, благоухающей ежевикой еще слаже, чем обычно. Рома смотрел за тем, как Антон медленно ведет ее к импровизированному бару. Рука — на талии, взгляд — учтив, внимателен. Сучий джентльмен. Еще и жилетку костюмную напялил. Та жилетка красиво ужимала талию Антона, но Антону на это, кажется, было все равно. Рома лишь тупел от одной возможности того, что та может отвесить ему такие комплименты. — Полина… — протянул Антон. Настроение поднялось. Он остановился, повернув девушку к себе. — Ты особенно очаровательна сегодня, Морозова, — Антон мягко взял ее руки в свои. Даже если я сухой, даже если холодный, даже если… Я все равно могу хорошо провести время. С девушкой, которая мне нравится. Нравится ведь? Антон нервно закусил внутреннюю сторону щеки. Рома так и простоял, наблюдая за парочкой, которая сладко миловалась друг с другом. Бяша бесполезно пытался вытащить друга на танцпол, но Рома только молча попивал напиток, даже не думая отвлекаться от своего буравящего наблюдения. Тут он моргнул, прошибленный током. Словил взгляд. Стальных глаз. Петров заметил его. Рома не отвел своих, как бы обещая ему: «домой ты сегодня спокойно не уйдешь». Как назло, заиграла медленная мелодия, и Петров уже стоял рядом с Полиной. Он перевел взгляд с Ромы на Морозову, предлагая ей руку. Рома даже не успел ничего сделать. Ни крикнуть, ни самому подойти. Гандон. Две эмоции обуревали его: ревность и еще какая-то странная, тягучая ненависть, что перекатывалась на языке, как злосчастная карамелька. Это всего лишь танец, — как мантру повторял себе Ромка. — Да не супься, ты, на! Следующий медляк будет твой, вот увидишь, — Бяша поспешил поддержать Рому, у которого только пар из ушей не шел. — Да, Бяш, конечно. Антон, выдохнул. Не жить мне сегодня. Прости, Рома. Петров вновь сложил руки на тонкой, узкой талии Полины, притягивая ее к себе. После двух наворотов, девушка решилась. Мягко положила руки на щеки Антона и потянулась.. Петров сразу понял, что к чему. Машинально, едва трезво он потянулся в ответ. Губы сплелись в мягком поцелуе без языков. И, после двух секунд, Антон открыл глаза. Он словно осознанно кинул на него взгляд. На Рому, что стоял в шоке. Злой. Антон, не отводя взгляда, углубил поцелуй, уже переплетая языки. Рома так и застыл. Глаз не оторвать. Почему этот дебил при поцелуе не закрывает глаза? Почему смотрит? Смотрит, смотрит, долго, вдумчиво, как будто потерял счет времени во взгляде на Рому, а не в поцелуе. Ненависть свернулась в клубок в животе, напряжение разлилось по венам. Смотришь, тварь? Антон кружил Полину, кажется, незабываемо, она все поддавалась и поддавалась ему, легко скользя своими аккуратными туфлями по паркету. Взгляды друг на друга разрывал только поворот, который делал Антон, чтобы не топтаться с Полиной неловко на месте. Хотя и такие танцующие пары были. Которые не знали, что делать. Бяша притих. Рома думал, очень долго. Почему-то он знал, что если он выйдет, Антон последует за ним. Антон разорвал поцелуй, крепко обняв Морозову. Полина уткнулась лицом в изгиб его шеи, спустив руки на плечи. Потом на спину. Так-то, Пятифанов. Антон слегка поморщился и, наконец-то оторвав взгляд от Ромы, посмотрел на макушку Полины. Осторожно чмокнул, учуяв запах ежевики в волосах еще ярче… Хотя, куда уж больше. Катя Смирнова была не хуже. Такая же худая.. Красивая… Почему Полина, а не она? Смирнова подошла к Роме. — Э-э-х, Пятифанов… Тебе так не повезло… — съязвила Катя, глядя на парочку. — Пошли, потанцуем хоть… Пошли, в общем. Разберешься с ними потом... Не портить же себе праздник, — более мягко сказала Смирнова, пытаясь взять Рому за руку. Ну же... Идем. Рома вырвал ладонь из ее цепких рук. — Не сегодня, Кать, — грубо отрезал он, встречая чисто смирновское «как ты смеешь, долбоеб!?», перекосившее ее лицо. — Ну и пожалуйста. Неудивительно, что Полинка предпочла его, — она махнула неизменной тугой косой и скрылась в толпе. Поверь мне, Смирнова, щас не до тебя. Рома хотел убраться отсюда. Никогда больше этой сраной дискотеки не видеть. Не скрыться — обиженно, — а довериться чутью: Петров придет разобраться. И тогда они поговорят. Снова. На языке ударов и сбитых костяшек. Рома мстительно зажмурился, закрывая за собой дверь актового зала. Волны музыки тут же заглушились. Глаза болели, как будто Рому температурило. Может, так оно и было. Слишком долго смотрел. Давай, белокурый, где ты? Антон нетерпеливо отодвинул Полину. — Поля, я отлучусь ненадолго, — он чмокнул ее в щеку, тут же, на скоростях, всех сбивая вышел из актового зала. Тихо. Пусто… Спокойно. Вот бы всегда такую атмосферу в школе. Полина лишь обиженно кивнула, явно не ожидав, что танец и поцелуй прервутся какими-то «внезапными» делами. Поверьте, если Антон не придет, будет хуже. С бабочкой в животе он явно не хотел встречать День святого Валентина. Он побродил в поисках Ромки по третьему этажу… Нету. Ни в туалете, ни в коридорах. По второму... Тоже нет. Нигде. Остается только первый этаж. Антон со скрипом двери вышел на первый, оглядываясь. Где. Ты? Пятифанов стоял в конце коридора, опираясь на стену. Антон направился прямо к нему. Пока они не предстали друг перед другом лицом к лицу. — Вы... вместе? — начал Пятифанов, уже зная, куда поведет этот разговор. Его интересовала не серьезность намерений. Скорее, как сильно ему бить. Если все серьезно — то и бить он будет серьезно. Хотелось подтянуть эту жилетку на Антоне, вниз. Она не задиралась, просто как-то слишком туго сидела на талии. В который раз отметил Ромка. Ножик, как назло, остался в куртке. Ладно, справится без ножа. Лицо Петрова было тронуто скромным румянцем, — от поцелуя, — хотя на его лице любой степени румянец смотрелся как «красный». Рома сглотнул. — Возможно, — коротко, но отчетливо ответил Петров. Ты меня побьешь? Антон насторожился, сжав кулаки. Он готов был получить удар, или толчок, или еще хуже — обидные до жути слова. Знаешь, Рома… Считай это месть. Месть за все. За то, что ты сделал, за то, куда ты меня втянул. Возможно, это слишком жестокая месть, но мне все равно. Даже если каким-то чудом мы щас помиримся, я внутренне не прощу тебя никогда. Ты заслужил этого. Заслужил. Антон поджал губы, как бы пытаясь почувствовать вкус Полины снова, уже на сухих, от первого поцелуя губах. Рома раздраженно выдохнул. — Я за Полинкой уже четвертый год ухлестываю, сечешь? — наседал Рома, становясь все более и более хмурым. Густые брови сдвинулись к переносице. — И не позволю каким-то там педикам забирать то, что принадлежит мне! — выплюнул он агрессивно. Кулак уже готов был впечататься в невинное, уверенное лицо. Таким Антон стоял перед ним. Но ждал момента, некой «эпичности». Как в фильмах. Рома был фанат. Ждал ответа. Давай, очкарик. Еще одно такое наглое слово, и тебе влетит. Антон драматично ухватился за сердце, простонав: — Да что ты! Но, почему-то, она выбрала какого-то педика. А не тебя, — с вызовом сказал Петров, ехидно улыбаясь. Ну давай, чудо. Вмажь мне. Чтоб я аж имя забыл. Антон подошел еще ближе. А потом, усмехнувшись, произнес: — Ты ей не интересен. А я вот… Нравлюсь ей. Ты проиграл в этой игре, чудо, — прошипел Антон, проведя указательным пальцем по его груди. Давай, Пятифанов.. Взорвись. Она только моя. Только моя Моя. Моя.. Сердце Ромы забилось молоточком, будто внутри грудной клетки ритм выстукивал дятел. Сознание захватила паника. Что сказать!? Быстро, думай, Пятифанов. Соберись же!! Рома, очнувшись, мигом сбросил палец со своей груди. Схватил Антона за грудки, приближая его лицо к себе. Клыки угрожающе обнажились. — Как Полинка запоет, когда узнает, что для тебя все это — лишь игра, — Рома ухмыльнулся. Внутренности от напряжения скрутились приятным узлом. Предвкушение драки? Триумф? — Кстати, почему? Не расскажешь? — Рома буквально оттолкнул от себя Антона, не собираясь больше касаться этого плешивого. —А ты докажи. Она тебе, хулигану, не поверит, — победно сказал Антон, поправив пояс, что красиво держал брюки. Руками он опрокинул челку назад, как бы зализав волосы, перед тем, как уйти. Нет смысла продолжать разговор с ним. Белокурый обернулся и, скрестив руки за спиной, пошел в противоположную сторону, до актового зала. — А вот мне, своему любимому парню поверит. Обнимет, поцелует… Не то, что с тобой. Не скажет «отвали». Не пошлет. Теперь-то ты понял, какого это? Быть нелюбимым. Резко остановился Петров, а после сказанных слов, рассмеялся. Ускорился в два раза, оставляя Пятифанова. — Больно много пиздишь, Петров, — Рома успел схватить его за руку, бессознательно, останавливая. Больно много для того, кто ее «любит». Он развернул Петрова к себе, с две секунды они смотрели друг другу в глаза, прежде чем Пятифан, сам не понимая, что делает, впечатал его в свои губы. Это поцелуй-доказательство, поцелуй-проверка, поцелуй-«ты-не-можешь-мне-напиздеть». Рваный и ошеломляющий. Два движения губ, прежде чем Рома осознает. — Твою мать... — он выдыхает, второй раз отталкивая Петрова. Делает два отступающих шага назад, касается рукой своих губ, неверяще, неверяще. Серые глаза напротив вдруг охватили его прочным, проницательным вниманием. — Ты идиот!? — вспыхнул Антон, удивленно моргая. Нет, нет! Совсем не противно. Даже ни капли, считайте, это было даже... Неожиданно просто. Антон инстинктивно облизнул губы, и закраснев, влепил сочную, громкую пощечину Пятифанову. — Ты в край охренел! — дрожа, вскрикнул он, сразу отдернув руку от покрасневшей, из-за удара щеки Ромы. — Кто из нас педик еще!! Ненормальный, он не хотел говорить этого, но слова вылетали сами. Поцелованный рот сейчас говорил сам. Красная тряпка. Для Ромы это как красная тряпка. Отказ. Отвращение. Хотелось... — Я... — лицо Ромы тут же перекосило смущением и злостью. — Как... Как еще тебя заткнуть!? — сорвался Ромка, больше риторическим вопросом. Руки в стыде заслонили лицо от загоревшихся стальным блеском глаз, что внимательно сейчас за ним наблюдали. Это, это, это это точно было ненормально. Но отступать куда сейчас? Рома разочарованно простонал. Нет, просто нет... Этого не было. Не было и не будет. — Просто не лезть ко мне. Никогда, — сказал Антон, потерев виски. Все. Клянусь, я никогда тебя не побеспокою. Не потревожу. Не трону. Все будет взаимно, Пятифанов. Антон даже слегка поник, но продолжил: — Вот твои высратые словечки меня ни капли не задевали. Мне не было обидно. Мне всегда было все равно, но даже если ты это видел, ты не оставлял меня в покое. Что с тобой не так? — после заданного вопроса, он и сам задумался. Что с ним не так? Что со мной не так? Что не так со всеми? Мы все испорченные. Все мы клубок дерьма. Нет идеального человека… Антон поднял взгляд на закрытое от стыда лицо Ромы. — Иди... Иди нахуй, Петров, — Роме хотелось завыть. Он его, нахуй, поцеловал. И если бы можно было вернуть это мгновение назад, Рома бы сто раз его вернул, да, да! Но теперь Антон знает... И Рома знает... сам про себя. Но я не педик, — готов был выдавить из себя Рома. Было откровенно паршиво, и его замутило. Что, если это случится еще раз? Как вообще это было? Захват руки, теплый проблеск губ, — и вот уже все, все разрушено. ИДИ. НАХУЙ. Иди уже, что ты смотришь на меня, Петров? Что тебе еще нужно? — С радостью, Пятифанов, — прошептал Антон и резко, со вздохом обернувшись, просто зашагал в сторону актового зала. Щас опять идти к Полине. Настроения совсем нет. Но вместо того, чтоб обрадоваться, чтоб улыбнуться Морозовой, он тихо, под шум музыки зашел в зал. Где она? Где Полина? Антон мотал головой, ища ее. Как сквозь землю провалилась, ей богу. Петров сжал кулаки. Вон она! Стоп... Катя!? Петров только стал проходить, как Смирнова начала, обнимая Полину: — А я видела, как Рома и Антон целовались… — ехидно усмехнувшись, сказала Катя. Антон выпучил глаза. Ах ты мерзкая сука. Катя даже с легкой грустью продолжила: — Пятифанов как схватил его! И поцеловал! Да-да-да! — прошипела она, глядя на застывшего Антона. — Ну, не расстраивайся, Полиночка! Найдешь парня куда лучше. А не педика какого-то! — язвительно осудила Смирнова. Полина на какое-то время пораженно застыла, а потом заплакала. — Знаешь, мне просто обидно, что ему на меня все равно! Ему все равно... Есть я, нет меня... Знаешь, обидно. Неужели он не боится за меня... Неужели...? Я осознала. Что здесь нет любви. Нет любви? Нет любви. Нет. Любви. Полина в слезах отвернулась, натыкаясь глазами на Антона. А вот и он. Виновник всех крушенных таким странным образом надежд. Грудь затопило отвращение. Мерзость. Вот только десять минут назад они целовались, так волшебно... Неужели это все была глупая, глупая шутка? Может, Катя врет? Разве такое может быть? Полина терялась в догадках, но с обвинением смотрела на Антона, который резко побелел. Еще больше. Значит, правда. Катя погладила ее по голове, но Полина этого не замечала. Хотелось одними губами прошептать злостное «педик», но она сдержалась. Не будет опускаться до его уровня. — Катя... Ты гребанная тварь! — вырвалось изо рта Антона. Да еще и так громко. И так... Ядовито. Катя ахнула, сразу помрачнев. Задел? А-а-ах! Я тебя задел! — Полина, давай поговорим, пожалуйста… — попытался попросить Антон, но его прервал всхип Полины: — Не о чем. Ты упал в моих глазах. Я не хочу видеть тебя. Антону это как удар в сердце. Ты что сделала, стерва? Катя, ты что сделала!?.. Антон с рычанием отвернулся и, закрыв лицо руками, пошел в сторону выхода из этого проклятого места. Смирнова зарычала, обняв Полину еще крепче. Кретин. Педик. Гей! Все пацаны с причудами! Как же... Надоело. Антон с досадным выдохом вышел из зала, сразу направившись в раздевалку. И что мне делать? Тварь. Вот бы голыми руками задушить тебя. За косу на люстре повесить. Скотина. Напялил куртку и с блестящими от наворачивающих слез глазами вышел из школы. Мрачный, обиженный, расстроенный. Пятифанов. Слезы моментально высохли. Пятифанов скорее понял, нежели почувствовал его присутствие. Неужели после поцелуя создается такая незримая связь? Мягкие шаги, сначала шуршащие по снегу, застыли рядом. — Что еще стряслось, что ты не со своей девушкой? — ядовито выплеснул на него Рома. В воздухе повисло: «А здесь. Со мной». Но это просто тишина. Нарушаемая лишь скулежом метели. Почему-то казалось, что ответа не последует. Он медленно двинулся в сторону своего дома. Чужие шаги стартанули одновременно с его. Так они и шли, нога в ногу, пока их завертывал и вертел снег. Ферваль стоял жуткий, как будто последний удар зимы. Прямо в сопящие, текущие носы. Или это слезы? Они оба плакали? Если и да, то тихо. Что натворил Рома? Единственное, что он знал — поцелуй был самым теплым. Из всего, что было за эту зиму. Как будто он прошел войну, в которой и сам нападал первым, и тут ему простили все его военные деяния. Хотя никакого прощения не было, даже поцелуй он взял силой. На Антона было страшно посмотреть. Ноги утопали, пока они шли и шли, а Рома все не глядел. Боялся. Куда они идут? — Она все видела, — тихонько, сухо и хрипло прошептал Антон, не останавливаясь. Она. Да, твоя ебаная Катя! Смирнова! Взяла и... Как последняя гадина настроила Полину против. Антон судорожно шмыгнул носом, пытаясь всосать не только слезы, но и обиду. Да не на тебя, Пятифанов. Обиду на всю, эту чертову, девчачью контору. Антон опять скривился. Слезы опять навернулись на глаза. Будто пытались покинуть Антона так же, как и желание грубить Роме прямо сейчас. Блять. Петров громко сглотнул, ждав ответа Ромы. Как он отреагирует? Антон чуть замедлился, Рома замедлился в ответ. Куда мы идем? С горем пополам эти слезы наконец перестали. — Что она видела? Ничего не было, — отвертелся Рома, не желая вообще щас продолжать хоть сколько-нибудь разумный диалог на эту тему. Нет, блять. Не было. Так паршиво... Он мельком глянул на Петрова: тот сипел, слезы текли, чуть ли не превращаясь в ледяные дорожки на лице. Красный. Ну и зрелище... Почему он вообще за ним увязался? Неужели нельзя было подождать? Что там и кто узнал? Неважно. Неважно, блять, неважно. Неважно, что Полина теперь на него не посмотрит. Неважно, что Бяше не объяснить такой скорый слив с вечеринки. Наверняка его повсюду ищет. Неважно, блять, неважно! Неважно, что было. Но рядом шло живое подтверждение тому, что, да, это было. И это важно. Антон понимающе кивнул, больше ни капли не затрагивая эту тему. Поцелуй. Опять, по привычке, сунул подбородок в ворот куртки, разглядывая следы на снегу, которые они оставляли с Ромой почти в такт. Наконец, слезы высохли. Куда мы идем? Я иду за тобой. И дорога знакомая... Рома ведет его в лес. Зачем? Антон потер глаза, чувствуя замерзшие, влажные ресницы. Белые. Красивые. Красивые глаза у Антона. А белые ресницы только добавляли необычности. Антон же, видел в этом всего лишь глаза. Обычные глаза, которые выцвели. Нос уже не чувствовался от мороза. Точно так же, как и губы. Пересохли, задрожали. Выглядел он даже забавно. — Так схуяли ты ревешь, идиота кусок? — Рома остановился, выдохнув. Ничего, блять, не было. Ничего. А этот ублюдок ревет как в последний раз. Как будто я ему всю жизнь испортил. Как же тошно с тебя, Петров. До дрожи в кулаках. Небо заволокла просто огромная луна — допрыгни и откуси. Она словно была больше леса, больше неба, хотя — просто круг. Просто уродливый кусок камня в космосе. Такой же белый, как Антон. Атмосфера для двух долбоебов сказочная. Рома достал сигарету. Курить хотелось до жути, он курил уже вторую (первую выкурил еще у школы). Пустил дым, прямо в эту сраную луну. Если бы он мог дымить на небо... Выместить на него весь свой гнев. В бездонное пространство, где только звезды горят. Прям как глаза Антона за очками. От такого Антона Рома не знал, чего ожидать. — А ты схуяли такой счастливый? Урвал, что сильно хотелось? — парировал мгновенно Антон. Бесишь меня. Петров остановился напротив. Правда противно? Правда тошно? Почему? Антон выдохнул и, глянув в небо, поник снова. До чего все надоело. Вот бы обратно в город.. К старым друзьям, к старой школе, к старым прогулкам, к веселью, к счастью и любви. Ну вот приспичило родителям приехать в поселок. Да, тут атмосферно.. Но... Народ… Народ ужасен. Рома тут же выпустил кулаки, толкая Антона в снег. Навалился сверху. — Ничего! Не! Было! — он бил ему по ребрам, несильно, потому что заканчивать этот день дракой не хотелось (еще и дракой!), но не ответить он не мог. Это Ромка, Ромка, который понимает грубую силу, дворовой закон. Для него проблемы решаются просто. Раз кулак. Два кулак. Три. Он тяжело дышал. Куртка смягчала удары. Он сорвал с Антона шапку и очки. — Эй, отдай! — возмутился Антон, охая от легких покалываний в ребрах. — Ну, хватит, пожалуйста! Сломаешь же! —завопил Петров, выгибаясь, чтоб забрать хотя бы очки. Тебе самому не надоело, Рома? Антон опять помрачнел, с тихими стонами неприятной боли пытался вырываться. Наконец-то сдался и расслабился под Ромой. Тот больше не бил. Просто сидел сверху. Не иначе, как помутнение. Рома стряхнул с себя это странное наваждение, просто смотрел. Антон. Снизу. Разум сказал «пока!», помахал прощально крылом, как в рекламе редбулла. Рома поддался этому мгновению, прекратив все драки. Шапка полетела в снег, очки, как далеко не нужный сейчас предмет, — за ней. Соль. Слезы, застывшие на губах Антона. Рома впитал их своими губами, аккуратно поставив печать. Не отпуская. Он не двигался, даже, кажется, не дышал в эту минуту. Снег холодил колени, но на это было — все равно. Рома поерзал, поудобнее, углубляя поцелуй. Поцелуй — вместо удара. Антон как заколдованный ответил на него, обмякнув в снегу. И похуй на очки. На шапку. Руки поползли вдоль предплечий Пятифанова, на щеки. Вот Антон неуверенно, но сладко пошевелил губами раз, два. Пытаясь вызвать ответную реакцию. И, все-таки, вызывал. Запах сигарет дал в нос, губы отдавали приторно-горьким вкусом. Во время поцелуя, Антон осторожно, как в магазине, просунул Роме в карман маленькую бумажечку, которую хотел подсунуть еще в раздевалке. И углубил поцелуй вдвойне. Рома пал. Ты дурак? Кто так целуется? Рома включил язык, согревая его влажными движениями. Руки отняли чужие ладони от щек и закопали их в снег. Пальцы переплелись. Холодная земля, горячий поцелуй. Сочетание, которое Рома еще не пробовал. Блевать не хотелось. Мороз покалывал. Горячий пар так и вылетал изо ртов, когда кто-либо хотел вздохнуть. — Бля, сигареты... — вдруг оторвался он, вспоминая, что рот полон наверняка ужасного запаха. Даже жвачку не взял. И это Рома, думает о чужом комфорте. — Ты дебил? — даже с насмешкой спросил Антон. Неужели беспокоится? Знаешь, вкус сигарет даже заводит. Но ты не узнаешь об этом. Резко и даже неприятно стянув шапку с головы Ромы, он швырнул ее в снег. Антон аккуратно, одной рукой взял его за волосы, а другую положил на щеки. Губы сплелись в более решительном и греющем поцелуе. Губы стали влажнее, теплее. Язык Ромки как будто боялся вновь лезть к нему в рот. Боится. Ладно, допустим, сделаю первый шаг. Антон приоткрыл рот, кончиком языка как бы «ненарочно» лизнув нижнюю губу Ромы. Поймет ли он? Я хочу чувствовать сигареты не только на губах, Ром. Рома же… Кровь прилила в пах. От такого простого движения. Блять. Все так просто? Рома двинулся бедрами вперед, вместе языком, который почувствовал «разрешение». Все на рефлексах, интуитивно, как с девочкой. Ничего. Такого. Продолжал себе твердить Рома, не желая отказываться от такого внезапного завершения вечера. В следующий раз, когда он захочет поцеловать Антона, он тоже знать не будет? При любви это всегда так... неожиданно? Рома засосал язык Антона в свой рот. Какая любовь, Пятифанов!? Ты целуешь врага. Чудика, шизика, самого невероятного человека на свете... Антон сжал его волосы сильнее. И снова холод… Но я бы продолжил. Только не здесь. Он касался этих губ вновь и вновь. Антон провел рукой вдоль щеки Ромы. Ну хочешь, посиди еще. Пока мы тут не околеем.