Незавершённость

      Долгим взглядом ты смотришь на кучку растерзанных, бесформенных останков, увязших в луже тёмной крови — всё, что осталось от Орин Красной. Внутри странно пусто и тихо: нет ни отвращения, ни облегчения, ни даже мстительного торжества. Ты не слышишь своего дыхания, не слышишь ударов сердца, только высокий назойливый писк заполняет голову. В медленном и густом, как кисель, сознании слабо колышется одна-единственная мысль. Спокойная и отстранённая, с лёгким оттенком досады. Мысль неправильная, странная — настолько чужеродная, что даже непонятно: а тебе ли вообще она принадлежит? Это можно было сделать лучше. Быстрее, эффективнее и чище.       Приглушённые кряхтение и лязг: это Шэдоухарт и Гейл возятся с замками на цепях Лаэзель. Тихий довольный смешок: Астарион примеряет в руке кинжалы, которые избраннице Баала уже не пригодятся. Но ты о спутниках не думаешь. Собственное тело кажется маленьким и тесным. Внутри черепа тяжёлыми волнами перекатывается тупая боль, а щёки полыхают болезненным жаром. Мелко подрагивают руки, и ты крепче сжимаешь холодный нетерийский кристалл, чтобы хоть как-то вернуть контроль над собой. Не помогает. Даже эта, последняя ровная мысль давится безотчётным страхом… нет — ужасом. Душащим, невыразимым ужасом.       «…найди Горташа… отними у него нетерийский камень…» — эхом в голове проносятся слова Императора, но смысл от тебя ускользает. Пустой взгляд продолжает бездумно блуждать по месиву из плоти на каменном полу — и только когда тебя зовут, что-то в сознании приоткрывается.       «Тав», — негромкий знакомый голос, ощущение собственного имени — всё вдруг кажется раскатом грома. Тело невольно вздрагивает и наконец расслабляется. Скверно… оказывается, оно тяжёлое. — «Дыши. Слушай мой голос», — он говорит размеренно, спокойно, но с каждой секундой ты всё отчётливее ощущаешь нарастающее беспокойство. Но точно ли его? Может, это просто отражается твой страх?       Да, нужно… дышать, ведь в глазах уже темнеет. Ты резко ловишь воздух ртом, и это первый раз за долгие мгновенья; он опаляет горло и сразу отзывается противной дрожью в желудке. Но нужно дышать, ещё и ещё… Кожу противно щиплет, и рука бесполезно трёт гладкий металл шлема, тщетно пытаясь добраться до лица, где ползут струйки едкого пота. Вдох за вдохом. Может быть, это храм так давит? Сотни свежих трупов и иссохших мумий, сладковато-затхлый запах плоти и крови. Тусклый свет жаровен и эти бесчисленные тонны камня над головой. Нужно на воздух, смыть с себя эту мерзость. Нужно выбраться отсюда!       Ноги почти не держат. Перед глазами всё плывёт, а горло продолжают предательски сдавливать спазмы. Сейчас твоё тело — враг, оно бунтует против тебя, не желает повиноваться. Каждое движение, неловкое и рваное, даётся с боем.       — Тав? — шёпот Шэдоухарт рядом кажется оглушительным. Её пальцы касаются твоего плеча, и ты вздрагиваешь: прикосновение прошивает насквозь, словно на тебе нет никакой брони. Чужая озабоченность ощущается так остро, что почти вытесняет собственное «я». Все чувства вывернуты на максимум, обострены до предела, и это уже причиняет физическую боль.       — Всё в порядке, это просто… бой был тяжёлый, — глухо бормочешь ты, крепко зажмуриваясь: собственный хриплый шёпот бьёт по ушам. Конечно, это ложь. На самом деле победа далась легко. Генерал Торм был куда опаснее, он едва не оставил ваши трупы гнить под Лунными башнями, но сегодня… сегодня ты как будто перешагнула невидимую черту. Стало как-то иначе… то, чем закончился этот бой, что-то сломал внутри тебя.       — Да, понимаю, — кивает Шэдоухарт и устало прикрывает глаза. — Я повидала много мерзости, но это!.. Впрочем, какой бог, такие и жрецы…       — А давайте уберёмся отсюда поскорее, пока Баал не выплюнул на нас ещё какую-то тварь, — слова Астариона едва долетают откуда-то издалека, и ты рассеянно ищешь источник голоса. Эльф то и дело оглядывается в темноту, но ты не разделяешь этого нетерпения: почти готова остаться здесь, прямо на этих камнях. Одна мысль о пути назад высасывает остатки жизни: бесконечная лестница вверх, скользкие от сырости проходы канализации, узкие и шумные улицы города… а сил не хватит даже на десяток шагов.       «Я помогу», —голос Императора звучит сосредоточенно, но сквозь него пробивается едва заметное напряжение. Да, иллитид пытается удержать растерянность подальше от твоего разума — а эти холодные искры тревоги жалят всё равно. Что бы сейчас с тобой ни творилось, это не получится списать на усталость или шок. Здесь что-то другое, и ты считываешь это без всяких слов, на уровне инстинкта.       Но с каждым шагом становится лучше: по крайней мере, удушливая слабость отступает, а мир вокруг перестаёт расплываться. Но вот ужас… он никак не проходит. Сердце суетливо стучит в ушах, напрочь заглушая разговоры спутников.       «Не знаю, что ты… но спасибо, — твой тихий мысленный шёпот насквозь пропитан искренней благодарностью. — Теперь я хотя бы умру не в этой трупной помойке. Паршивый конец для балдурийского героя, хотя сколько паладинов так закончили…»       Всё разваливается к чертям, и так хочется сейчас отвлечься, пошутить — старая привычка, неизбежная для такой жизни, как твоя. Сейчас эта ирония почему-то кажется нелепой и безвкусной.       «Ты не умрёшь. Мы должны поговорить. Быстро. Найди безопасное место», — голос в мыслях вспыхивает короткими рублеными фразами, и в нём прорезается металл, непривычная жёсткость — слишком неприкрытая и резкая. Слова совсем не ощущаются приказом, и даже не похожи на желание донести серьёзность ситуации… Это трещина в его броне, редкий и почти невозможный крах контроля. Да… Император определённо знает, что происходит, и это подрывает его внутреннее равновесие. На поясе шуршит кожаный мешочек. Это астральная призма мелко, тревожно вибрирует, излучая наружу острые волны псионической мощи — короткие и болезненные всплески, от которых сводит зубы. Ты прижимаешь артефакт к бедру, и тут же рука дёргается прочь, даже сквозь перчатку обжигаясь об исходящий от него жар.       Зудящие пальцы рассеянно трутся друг о друга, но ты почти не замечаешь. В груди медленно разливается спокойное и ровное тепло; приглушённо мерцает в такт дрожащей призме, подчиняет себе глухой тревожный пульс. У чувства нету названия, слова никогда не приходят, и только на краешке сознания оседает размытое знание — непонятое, но бесконечно значимое.       «Тав… Сосредоточься на дыхании», — велит Император уже мягче. На плечи неожиданно ложится знакомая прохлада, и ты удивлённо выдыхаешь, ощутив давление его ладоней — слишком настоящее. Конечно же, ты здесь одна и ничего не происходит на самом деле; это только эхо — ожившая память о реальном прикосновении. Но телу всё равно. Тело просто тянется навстречу желанному ощущению. — «Выброси из головы всё лишнее», — иллюзорные руки соскальзывают ниже, туда, где под рёбрами натужно колотится сердце. Под этим призрачным давлением оно постепенно замедляется, и дышать становится легче. Ужас понемногу оседает, утихает, и в наступившей тишине чужой страх проступает ещё отчётливее — яркой пульсирующей точкой в твоём сознании.       «Ты… и так умеешь?» — мысли ворочаются с трудом, неповоротливые и тяжелые. Несмотря на его помощь, тело всё ещё кажется горячим колышущимся желе. Ощущение противное, но кажется пугающе знакомым.       «Я ведь свежеватель разума», — напоминает Император. В этих словах ты замечаешь тень иронии, и на мгновенье замираешь. Точно. Ты упустила это. Снова… — «А разум управляет телом, — продолжает он. — Прошу прощения за вмешательство. Я обещал помочь. А по-другому сейчас нельзя».       «Спасибо», — мелькает слабая мысль, и ты прикрываешь веки: тусклый свет жаровен бьёт по глазам, ослепляет. Кажется, череп вот-вот треснет по швам, а глазные яблоки вывалятся из орбит. Но ты идёшь. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой — не замечая и не считая, почти машинально. Может быть, Император своим псионическим воздействием просто выключил твою способность чувствовать боль. Может, тонко перебирает твои нервы, как струны… Какая разница, если это работает?       «Я буду здесь», — Император отвечает на незаданный вопрос — слишком быстро. Внутри вспыхивает отчаянный, жгучий стыд: никак не спрятать, все твои мысли пропитаны этой нуждой. Голос иллитида излучает уверенность, и только в самой глубине его слов дрожит едва заметное, подавленное напряжение.

***

      Вы возвращаетесь в лагерь уже затемно — уставшие и перепачканные кровью с ног до головы, но всё-таки с победой. Гейл наскоро готовит ужин; тарелки пустеют мгновенно, но ты не можешь заставить себя даже притронуться к еде. Стоит только почувствовать запах специй и жареного мяса, как к горлу снова подкатывает знакомый толчок. Вскоре лагерь наполняется звуками и красками, когда-то безопасными, но сейчас пугающе чужими, слишком громкими.       — Не трогай, старая карга! Я сама… — шипит Лаэзель, выворачиваясь из рук Джахейры. Та пытается втереть в раны гитьянки какую-то жижу, но Лаэзель бьет её по ладоням.       — Сиди тихо, лягушонок, а не то сейчас позову сюда Шэдоухарт, — спокойно парирует Джахейра.       — Тц-ква…       — Уилл, ради богов, отложи лютню! — Хальсин прикрывает уши, его смех звучит слишком гулко. — Воин ты хоть куда, но барда из тебя не выйдет.       — Это авторская интерпретация, мастер друид! — весело отзывается Уилл. Под его пальцами лютня издает ещё один негармоничный, режущий слух аккорд.       — Ох, надеюсь, Милил её не слышит…       — Это же наша последняя кастрюля! — Карлах вскакивает, её шаги отдаются в земле тяжёлой вибрацией. Она решительно идет к Гейлу. — Честно, твоя стряпня — чистый восторг, но к посуде я тебя больше не подпущу.       — Я архимаг! — сразу вскидывается Гейл, и скрежет щётки по металлу становится невыносимым. — Кастрюля не окажет мне серьёзного сопротивления.       — Ага, ты профессионально её уничтожишь. Дай сюда, это не так делается…       — Да, она совсем вас не берегла… — вздыхает где-то рядом Астарион, прикладывая один из кинжалов Орин к точильному кругу — его визгливое пение ввинчивается в виски.       Голоса близких накрывают со всех сторон одновременно, отзываются острым раздражением и резкой пульсацией в затылке. Стук посуды, нестройная музыка, звяканье склянок, скрежет точильного камня — всё это не успокаивает, а бьёт по нервам. Ты ловишь взгляд Шэдоухарт: она единственная замечает, как ты вздрагиваешь и морщишься. Подруга уже встаёт, чтобы кинуться на помощь, но твой внезапный колючий взгляд заставляет её замереть. Её магия бесполезна. Единственный, кто может — сейчас предательски молчит.       Ожидание изводит. Ты сцепляешь зубы, едва удерживаясь от порыва вырваться из безопасного места, сделать хоть что-то. Продолжаешь звать Императора, снова и снова выбрасываешь в пустоту его имя, как делала десятки раз до этого… но тот, кто всегда отвечал, сейчас абсолютно недосягаем. Непрерывно, навязчиво давит его отсутствие, оно сбивает и путает мысли. Лагерь кипит, его разрывает от звуков, но почему-то слышно только тишину.       Зубы стучат, внутренняя пружина сжимается до предела, готовая вот-вот лопнуть. Тягучая кровь тупыми ударами бьётся в ушах. Ты резко поднимаешься с тюка сена, что служит тебе постелью. Мышцы тут же сводит судорогой, колени подгибаются, но ты заставляешь себя выпрямиться на одном упрямстве.       — Прогуляюсь, — хрип вырывается сквозь стиснутые челюсти, и ты бросаешься прочь из круга света от костра. Бредёшь почти вслепую, пошатываясь и оскальзываясь на влажных камнях мостовой. Глаза нещадно щиплет от едкого солёного пота, мелко трясутся ноги. Тонкий хлопок рубашки облепил плечи, как паутиной, и каждое движение всё сильнее стягивает эти путы.       Ужас резко достигает пика. Ты больше не идёшь — срываешься на бег. Где-нибудь должно быть спасение. Где-нибудь он должен тебя найти.       В лицо бьёт сырой воздух и запах рыбы. Холод пропитывает кожу, но это не остужает её. Ты спотыкаешься и падаешь на колени прямо в дорожную грязь, сжимая голову дрожащими ладонями. Что-то ввинчивается в череп, и кажется, что вот-вот он расколется надвое. Нет, не «что-то»… Твоя личинка. Эту пульсацию не спутать ни с чем даже в бреду.       Звуки лагеря остались далеко позади, и теперь одиночество ощутимо ещё сильнее. Император тоже слышит эту тишину? Знает ли он, что ты ещё дышишь? «Ты не умрёшь», — ещё звучат внутри его слова, эхо его обещания. Ты веришь. Нужно только дышать. Он найдёт тебя. Неловким смазанным движением пальцы скользят по нашейному мешочку: внутри звенят два нетерийских камня. Конечно, он тебя найдёт, ведь камни здесь.       Нет. Камни у тебя, но дело совершенно не в камнях. Ты не веришь — знаешь.       Больно. Холодно. Нужно дышать.       И вдруг мир обрывается. Стихают звуки, в один миг исчезают запахи гари, мокрого дерева и гнилой рыбы. Боль и жар испаряются, и ты перестаёшь чувствовать тело, которое уже успело привыкнуть к агонии… Но знакомое прикосновение холодных пальцев заставляет вздрогнуть. Совсем близко, абсолютно реально. Ты осторожно приоткрываешь веки: в глаза бьёт мягкий, рассеянный свет. Всё вокруг заполняет небо: крошечные мерцающие звёзды тонут в сиреневых и голубых облаках. Особенное небо. Безопасное.       «Ты здесь», — слова Императора тенью ложатся на остывающее сознание. Его плавный, невесомый жест медленно поднимает тебя вверх; ступни касаются земли, и ты по инерции делаешь несколько нетвёрдых шагов.       Постепенно глаза привыкают к свету. Под ногами — одна из массивных, поразительно бесцветных серых скал. Астральный план… Здесь красиво, но удивительно холодно и бездушно. Всё пребывает в бесконечном движении, но никогда на самом деле не меняется. Этот космос, наполненный искрящейся звёздной пылью и обломками гигантских камней, кажется необъятным и глубоким, но это лишь кусочек бесконечности, запертый в невидимых стенах. Сверкающий силовой щит со спящим гитьянки внутри виден из любой точки этого крошечного мирка. И ни на миг не позволяет об этом забыть.       Мысль вспыхивает резко — и взгляд мечется прочь от каменного черепа, мимо скал и облаков, а после веки и вовсе бессильно опадают. Всё внутри пронизано досадой, и ты до крови прокусываешь губу. Красный нетерийский камень — выстраданный, закалённый болью друга — уже не видится заслуженным трофеем. Слишком долго. Единственной задачей была охота за камнями, а у вас ушли недели всего лишь на второй. И пока ты там, снаружи, медлишь, Император продолжает оставаться здесь.       Тихо, почти незаметно сознание задевает короткий всплеск напряжения; прозрачной волной оно расходится по твоим мыслям, оседает на них чужими смыслами. Тепло, гудящее и плотное… похоже на признательность. Тебе известна и понятна вся цена его усилий. А здесь — давление и тяжесть, в них груз упущенных минут сливается в неизмеримый риск проиграть эту гонку c волей Абсолют. Ты хмуришься, признавая искажённость своего приоритета, но упрямо держишь вектор, не давая увести внимание. И чувствуешь, как Император бережно подхватывает эту тонкую нить: через астральное море забирает себе и прячет в глубинах разума, где ничего не отследить.       «Я пытался связаться с тобой с тех пор, как вы вернулись в лагерь», — голос иллитида звучит бесцветно и ровно. Он ждёт, пока твоё рваное дыхание окончательно успокоится. Горло горит, словно набитое колючим песком; вдыхать всё ещё больно, но теперь хотя бы получается.       Ты поднимаешь на Императора взгляд. Кажется, в его словах стоило бы ждать упрёка — но этого не слышно.       «Но я не успел», — добавляет он. Сквозь короткую фразу просачивается почти неуловимая вина. Неприятное, непрошенное чувство, шершавое и горькое на вкус.       «Связь… скажи, почему прервалась наша связь», — мысль собирается с трудом. Как хорошо, что вы сейчас здесь. Что можно не подбирать слова, ведь слов не хватает. Их мало, они плоские, ими не передать тот удушливый, липкий ужас, который не отпускал в Храме. Не окрасить их в багровые тона гнева от собственного бессилия. Не вложить в них ту горькую обиду за каждый крик, брошенный в пустоту. Здесь, на Астральном плане, властвует мысль. Думать трудно: внутри всё разбито на острые фрагменты, на колючие осколки, но Император сможет сам отыскать в твоём разуме то, что так важно ему показать.       «Этот канал связи не может прерваться», — Император медленно качает головой. Ты устало потираешь затылок. Потихоньку становится легче, но слишком хорошо ощущается: там, где только что была боль, что-то неуловимо изменилось. Внимательный взгляд иллитида прошивает тебя насквозь, уходя глубже слоёв накипевших эмоций. Холодными пальцами легонько проходится по мыслям; раздвигает их, пробираясь к самому дну. Ты застываешь, боясь шевельнуться, пытаешься вытравить из головы любой шум, чтобы не мешать ему. Оказывается, абсолютная тишина в собственном разуме — это непосильный труд.       «Его можно лишь заблокировать», — от этой короткой фразы по позвоночнику пробегает холод.       Воспоминание вспыхивает без спросу. Пыльные ковры, густой запах благовоний, полумрак и копоть масляных ламп. «Ласка Шаресс», Восс, Рафаил и его вопиющая сделка… Образы проносятся быстро, и всё вытесняет прочь ощущение момента, насквозь пропитанного пустотой. В нём нет привычных комментариев, астральная призма в кармане остывает и тяжелеет, а странное затишье в мыслях становится тревожным, неуютным. Страх накатывает без причины. Ты торопишься, вырываешься на шумную улицу — и тишина резко обрывается: её прорезает резкий сухой разряд чужой досады. Так звучит воля Императора, когда нити контроля выскальзывают из рук.       Мир казался совсем другим. Ты была союзником: уникальным, необходимым носителем его плана. Теперь всё изменилось. Больше не Меч… не только Меч.       Сейчас лишиться возможности знать, где ты и что с тобой — для него уже не просто помеха. Это страх. Сквозь трещину в монолите его сознания сочится этот яд; подтачивает реальность, искажает цвета и звуки, сбивает пульсирующий ритм мысли.       Ты не знаешь, как долго не было связи… Но оглушило это не только тебя.       «Никакого постороннего вмешательства не было», — Император в зачатке перехватывает опасный вопрос, не позволяя провалиться в размышления. Ты тихо выдыхаешь, принимая эти правила: так даже лучше. Думать больно. Думать страшно, поэтому ты просто погружаешься в поток его мышления, что разлит сейчас повсюду. Спасительный покой, размеренный, холодный… в нём нарастает мягкий рокот: тихая волна торжествующей радости, глубокое удовлетворение существа, нашедшего подтверждение своей правоты. Ты впитываешь эти вибрации, хватаешься за отголоски, тянешься понять, что он увидел… но вот тебя аккуратно оттесняют прочь от собственных догадок. Откинув голову назад, ты охотно позволяешь окутать свой разум этим сонным чувством безопасности. Думать больно, но сейчас думать не нужно. Нужно только слушать. — «Ты изолировала себя сама».       Ты не понимаешь. Ты ведь не умеешь. Ты ничего не делала и никогда бы не захотела… В расслабленном разуме против воли зарождается новая волна, и тело прошибает мучительной, горячей вспышкой дрожи. Ты крепко зажмуриваешься и мотаешь головой, отчаянно выталкивая, вышвыривая прочь эту мысль. Пытаешься отодвинуться, отползти от края этой почти осознанной правды. Заглушить. Забыть. Затоптать это слово. Оно станет приговором. Оно заставит заглянуть туда, в самую глубину, где уже проросло то, что тебе не понравится. То, что тебя уничтожит.       Чужая воля подхватывает порыв, выметая всё лишнее, и вскипевшее море мгновенно разглаживается. Только что стучали зубы, а разум захлёбывался ужасом — и вот уже его смыло покоем, чистым и безмятежным. Сдвиг такой болезненный и резкий, что сердце, кажется, останавливается. Короткий провал. Нет, подожди; стучит, как прежде, но мысли будто тянутся из пустоты, и ты… не можешь вспомнить, о чём думала мгновение назад? И пусть. Так правильно: от этой памяти внутри расходятся сплошные трещины. Лишь бы не думать — только цепляться за эту иллюзию безопасности, жить моментом, в котором не больно. Хорошо, что он видит — не нужно просить.       В потоке Императора вновь вспыхивает проблеск вины. Он быстро иссякает, сменяясь коротким уколом холода. Досада. Ещё одна ошибка. Не те слова. Недостаточно быстр.       «Ваш лагерь защищён чарами, и я не смог установить туда портал», — Император неспешно отмеряет для тебя слова. Взгляд цепкий и внимательный — не упускает ни одной твоей реакции. Какие-то туманные обрывки неохотно всплывают в голове: вот Гейл и его пассы руками, плетение защитных сетей после того, как головорезы Орин утащили Лаэзель. Да, что-то такое было… Ты рассеянно киваешь. И что же? Было сказано найти безопасное место, и ты нашла. Кто из вас просчитался? — «Моя ошибка. Я рад, что ты догадалась выйти за его пределы».       Слова звучат подчёркнуто бесстрастно, но под поверхностью его сознания ты успеваешь перехватить иное: «Хорошо, что ты сделала это быстро». Мимолётная мысль насквозь пропитана тяжёлым, вязким страхом. Во рту пересыхает, и ты опускаешь взгляд; перед глазами встаёт то, как долго боролась с собой там, в лагере, как до боли сжимала кулаки, подавляя порыв вырваться из клетки.       «Портал?..» — внимание цепляется за слово. Ты шаришь в памяти, пытаешься нащупать место, где была в последний раз, — но разум отшвыривает сам образ того тела, что корчилось в дорожной грязи. Ты ведь здесь. Совсем не больно, и можно свободно дышать, улыбаться, мыслить. Дрожащая бесформенная масса, что путается в собственных ногах — как может это быть тобой? Какая-то ошибка… И уже хочется отступиться, но тело держит крепко. Тело втягивает внутрь, на дно — туда, где шевелится это непрошеное воспоминание.       Всё это выглядит предсмертным бредом или сном. В нём нету ни единого чёткого образа, ведь глаза ослепли от боли. Нет и звуков, только тяжёлый гул крови бьётся в висках. И сквозь этот хаотичный шум вдруг накрывает волна чужих сигналов. Этот страх — он будто бы тебе знаком. Тревожность, спешка… кто-то тянется к твоему сознанию. Силится зацепиться за ментальный контур, нащупать внутри искру жизни — и тут же отдёргивается с шипением и острой вспышкой боли. Так капля воды испаряется на раскалённом металле. Ты рвёшься навстречу, пытаешься крикнуть, что всё ещё здесь, но бесполезно, разум онемел. Все мысли оплавляются в зачатке и просто застывают мёртвым шлаком.       Чужие сомнения царапаются и зудят, но быстро обрываются единственным хлёстким решением. Спустя мгновенье холодные камни под тобой исчезают, сменяются крепкой, но бережной хваткой: разум не может сейчас узнать чужие мысли, но даже сломанное тело узнаёт эти руки. Это он. Прижимает тебя к груди, и шум собственной крови заглушается рокочущим гулом его сердец. Он вытесняет страх. Гасит пики ярости от собственного бессилия. Фильтрует каждый сигнал, оставляя тебе только уверенность и холодную твёрдую волю. Ничего, что могло бы навредить — только неоспоримое доказательство своего присутствия.       Сквозь прерывистый выдох ты позволяешь своей неловкой благодарности коснуться его разума; поднимаешь голову и сталкиваешься с его взглядом. В фиолетовых глазах мелькает что-то неуверенное: похоже, Император не просчитал, что ты сумеешь вспомнить этот порыв. Тонкой, вибрирующей трелью отдаётся его опасение. Тогда, в хаосе и грязи, всё было неважно, но сейчас… а примешь ли ты подобное вторжение? Это ведь была его потребность — прикоснуться. Вытащить из шторма, хоть так убедиться, что ты вообще до сих пор существуешь. И позволения он не спросил.       Твоя мысль подрагивает тонким, ломаным смешком. Проносится и тут же гаснет тихое воспоминание: прозрачная сиреневая кожа мерцает под твоими пальцами, вспотевшая ладонь скользит по его груди…После этого так странно думать о границах. Мягко, но решительно Император отодвигает образ в сторону. Жест окрашен сдержанным несогласием — в его картине мира это разное: нельзя сравнивать, недопустимо смешивать. Ты продолжаешь настаивать. Ещё сильнее смягчаешь импульс, ведь для заботы разрешение не нужно... Но обрываешь саму себя, неожиданно поймав случайную мысль. Понимание накрывает шальной волной, выбивающей воздух из лёгких — и ты замираешь, не смея вдохнуть.       Он не знает. Может, в твоём разуме немного осталось человеческого: астральная личинка исказила его форму, но… вы до сих пор не одинаковы. Не можете прочесть сознания друг друга, на лету поймать чужой сигнал — безотчётно, каждое мгновенье. Не можете предвидеть действий, их последствий. Не можете… не можете…       «Каждый раз так удивительно», — сквозь эту заклинившую мысль едва удаётся протолкнуть слова: сухие и беспомощные, слишком бесцветные для щемящей грусти, что давит изнутри. — «Целый разговор в одном мгновении — чувствами и образами… ни на что не похоже».       Глубокий вдох, ещё один. До боли сжимаются губы. Ты медленно проводишь по лицу ладонями, и вдруг напряжение прорывается наружу:       «Вы всегда вот так общаетесь?»       Вопрос — отвлечённый, неуместный — рождается спонтанно и ответа ты не ждёшь, но Император, кажется… доволен? Сжатые и неподвижные кончики щупалец чуть расслабляются, ленивыми текучими движениями ощупывая воздух. Пространство вокруг меняется: теплеет и теряет плотность — ты разминаешь шею, лишь сейчас ощутив, как давила на плечи его собранность. Невидимые пальцы разжимаются, внутри что-то отпускает; слабый проблеск твоего интереса, больше не встречая сопротивления, разрастается и заполняет сознание целиком.       «Никогда не доводилось испытать подобное, — спокойный ровный тон Императора тут же обнажает всю наивность твоего вопроса. Конечно, какой может быть диалог в обществе, построенном на подавлении и контроле… — Мои контакты с другими были несколько ограниченными. В колонии у Абсолют ни у кого из нас даже не было голоса».       Ты прикрываешь глаза, конечно, понимая, о чём речь. Он был безликой нотой в симфонии рабов. Криком в царстве немых, не умеющих слышать. Высокомерие догадки пугает, но что, если ты первая за очень долгое время, с кем он может, наконец, поговорить почти на равных? Почти.       «Но я не думаю, что подобная степень ментальной близости доступна большинству из нас, — продолжает Император. Всё так же сухо, но в этих словах теперь угадывается фантом усмешки. — Особенности нашего вида делают почти недостижимым такое… партнёрство».       Короткая заминка в плавной фразе кажется глубоким провалом, что заполнен безвоздушной пустотой — как долго Император подбирает форму для того, чему в его мире нет названия. Ты прижимаешь руку к груди, где мягко сгущается пульсирующее тепло, разливаясь до кончиков пальцев. Должно быть, тесно в рамках человеческой речи… ему — существу, что привыкло транслировать образы, напрямую передавать наполнение и суть. Для него слова — бесполезный пережиток, искажающий смыслы, неэффективный и ненадёжный инструмент.       Должно быть… сложно находить слова для тебя. Вмещать глубину смыслов, ужимая до линейных форм; они трещат и осыпаются искрами, но это единственное, что понимает твой разум. Ведь Император ничего не упрощает, и порой угадывается, как поток тяжелеет и теряет плавность: его удерживают, направляют, не позволяя рассыпаться неточными формулировками.       И так хочется всегда говорить с ним на одном языке, но как будто не хватает дыхания. Ты не можешь дотянуться, не находишь в себе этой широты.       «Когда-то мои отношения кое с кем из друзей были… партнёрскими», — тихий выдох сдавливает горло, и старые, почти забытые образы слабо шевелятся, требуют внимания. О, эти большие тёмные глаза Шэдоухарт, её красивая, но редкая улыбка. Когда-то ты часами ворочалась без сна на жёсткой лежанке, гадая, какая на ощупь её белая кожа. Казалось, всё на свете можно отдать за один её поцелуй. За первый поцелуй, что остался последним.       Этот лёгкий роман так и не стал чем-то большим. Взгляды украдкой, случайные касания, тонкие намёки… она как будто чего-то ждала. Но ты не шагнула навстречу. Закрылась, отступала день за днём, пока не стало слишком далеко, — туда, где уже не докричаться. Всё глубже втягивало это «иллитидское дерьмо» — и так не хотелось марать никого из близких. Не рассчитывая выбраться, ты одну за другой рвала нити, что связывали с прежней жизнью. Эта, самая тонкая, лопнула первой.       Сморщив лоб, ты добавляешь:       «Но наш ментальный обмен никогда не бывал… таким. А ведь мы все связаны».       «Таковы особенности вашего мышления, — Император медленно подплывает к краю обрыва, впервые обрывая зрительный контакт; щупальца вновь замирают, лишь натянуто подрагивают кончики. — «Неспособность вести больше одной мысли за раз. Естественная потребность объяснять смыслы словами. Ваши разумы биологически непригодны для постоянных псионических нагрузок. Но ты…» — иллитид замолкает, и ты улавливаешь его задумчивость: короткую, едва заметную заминку в ровном потоке мысли. Потом ещё одну. Чем дальше заходит разговор, тем чаще они возникают — почти неуловимые. Напряжение растёт.       «Тебе в последнее время это давалось поразительно легко, не правда ли?» — Император аккуратно возвращает твоё внимание в нужное русло. Ошибаться больше нельзя. И происходящее, и твои реакции вырываются из рук — а за привычку всё контролировать он всегда держался так же крепко, как за саму жизнь.       «Это так», — ответная мысль осторожная, почти стыдливая. Бывало, пробирала дрожь от лёгкости, с которой получается вскрывать чужие мысли. Незаметно и тихо выуживать секреты, вкладывать в беспечные умы удобные мнения. А иногда… бросаешь короткое твёрдое слово, и вот — беззащитная воля рассыпается под грузом твоего приказа. Как быстро стало привычным перебрасывать друзьям пласты воспоминаний, не тратить больше время на скудный пересказ. Как от глухого раздражения сводит челюсти, когда приходится ждать медленный ответ!       Беспрестанно эта мощь ворочается внутри и давит на виски. Требует выхода, готовая сметать барьеры и ломать реальность под себя. И страшно здесь не то, что её трудно сдерживать, не поддаваясь искушению. Страшнее — ловить себя на мысли, что ты всё реже хочешь это делать.       «Я впечатлён твоими успехами, — в тихом отклике Императора сквозит неподдельное признание. — То, как ты расправилась с Орин, было настоящим искусством».       Его давление на твои мысли ещё немного ослабевает, и память тут же выбрасывает обратно, в ту липкую, пахнущую медью тьму.       Холод сырого камня мешается с протяжным пением на незнакомых языках. Измотанное долгим боем чудовище падает наземь и ползёт, оставляя на шершавых плитах кровавые следы. Копьё Шэдоухарт уже поднимается для последнего удара, но ты вскидываешь руку — и резкий властный жест останавливает замах. Пересыхает в горле от коротких, рваных вдохов; от возбуждения дрожит рука, и в этом лихорадочном азарте губы сами кривятся в улыбке. Всего секунду ты смотришь отродью Баала в глаза — крошечные и блестящие, они теряются в складках подпаленной дряблой шкуры. В их тёмной глубине, среди вспышек жгучей ненависти и боли застаёшь момент рождения... Может, заклинания? Молитвы? Какая разница — чужую мысль ты рвёшь на полуслове.       «О, нет, и не пытайся, обратно ты не превратишься, я не дам. Сгниёшь с концами в этой туше. Кусок бесполезного мяса — как раз твой уровень». Каждым словом клеймишь безобразный разум, заставляя сжаться и дрожать ту, что всё ещё внутри. Она бессильно мечется и ищет выход, но повсюду натыкается лишь на твой выжидающий взгляд. Вы обе знаете: Баал не ответит. Всё кончено уже для Орин Красной. Но ты ещё не закончила.       Это ещё никогда не давалось так легко: свежевать её разум мысль за мыслью — как сдирать кожу слой за слоем. И каждый новый взгляд вскрывает тайные нарывы. Все эти жестокие фантазии, вся череда кровавых подношений, что она любовно посвящала своему Отцу. Неспешно, планомерно ты разматываешь нить назад. Отсюда — и к самому началу, где тонкие девичьи руки сжали рукояти клинков. По кусочкам рассекаешь этой нитью её разум, вынуждая оказаться в шкуре своих жертв. Каждой, которую ты находишь, со всем ужасом и безысходностью.       Посмотри. Всё это оказалось зря.       А когда всё, что прежде называлось Орин, уже выпотрошено и выброшено прочь; когда она оставляет борьбу и взгляд окончательно гаснет — приходит время перерезать нить. В поверженном, разбитом теле закипает сырая мощь: намерение копится, сжимаясь в раскалённый сгусток…       Ты резко разжимаешь кулак, и ослабевшая рука невольно прижимается к груди. Глаза щиплет от горячего едкого пота, но зажмуриться нельзя, нужно встретить этот финал. Тело Орин рассыпается на части, и последние капли крови орошают эти тёмные залы. Всё длилось считанные мгновения. Спутники так и не поняли, что именно произошло — и это к лучшему.       «Это было слишком… грязно», — ты отводишь взгляд. Грязно, омерзительно, жестоко. И это ты сделала. Ты позволила себе так поступить. Ты, бывший паладин клятвы возмездия, вынесла свой самый страшный в жизни приговор. Не просто вынесла — насладилась им. — «Я ведь не просто убила. Это было бессмысленное насилие над разумом».       «Но ты не жалеешь об этом», — вопросительной интонации в этом нет. Конечно, Император знает всё, даже когда ты так стараешься солгать самой себе.       Пытаешься открыть рот, чтобы оправдаться, возразить — но возразить нечего. Так и замираешь, с плотно сомкнутыми губами, с прижатыми к ним дрожащими пальцами. Этот поступок был худшим в жизни — и тянет притвориться, будто гложет стыд и пожирает отвращение к самой себе, но… Ты ведь ещё помнишь, как оно бывает? Понимаешь, что должна почувствовать сейчас. И — тишина. Ничего, кроме кошмарного триумфа, насквозь пропитанного эйфорией от собственной силы.       «А то, что ты зовёшь «насилием над разумом», уже давно куда привычнее, чем щит и булава», — едва заметная, прохладная и влажная ласка его мысли проходится по твоему сознанию, словно одобряющее прикосновение к плечу.       И с этим никак не поспорить: оружие на поясе всё чаще кажется лишь бесполезным грузом. Оно как будто… вовсе и не нужно? Твой враг не успевает даже подойти — его на полушаге отбрасывает прочь незримой псионической волной. Оглушённый, он растерянно шевелит губами, складывая пальцы в заклинания, но сложные формулы раз за разом гаснут, так и не найдя завершения. Мгновение — и вот уже совсем не получается напасть, взгляд смотрит сквозь тебя; рука не поднимается, а глаза упорно ищут другую цель.       Глупо вспоминать, как ты вообще сражалась раньше, полагаясь на кусок стали. Уже почти не помнишь его веса. Зачем калечить плоть, чтобы вырвать победу в сражении? Можно ударить вернее. Точнее. Чужие разумы — вот твоя цель. Протяни руку и просто возьми.       «Твой потенциал намного больше, чем я ожидал, когда предложил развить твою личинку», — в этой мысли Императора ты чувствуешь гордость — ничем не скрытые вибрации, от них по коже пробегает колючая дрожь. — «Я с изумлением наблюдал, как быстро ты учишься. Как находишь всё новые пути применения своей силы», — он медленно, плавно водит рукой в пространстве, очерчивая что-то, невидимое для твоих глаз. Короткая пауза почти незаметна. Он добавляет — и каждое слово кажется слишком весомым: — «Сейчас ты гораздо больше похожа на меня, чем на любого из своих спутников».       Император слегка поворачивает голову. Вы снова встречаетесь взглядами, и твои плечи невольно съёживаются от того, как вдруг меняется пространство; оно становится горячим от его неприкрытого гудящего торжества, жалит, как искры пламени. Но под беспокойной гладью чужого моря, в самой тёмной его глубине, живёт и старая память, отдающая илистой гарью. Сейчас она всплывает и разливается под поверхностью живыми образами, понятными даже тебе. Император тоже был когда-то в этой точке, терялся прежде в собственных обломках... нет, он не сожалеет о себе. Не сожалеет он и о тебе. Просто слишком горький этот пепел предстоящих перемен, что теперь медленно кружится и оседает уже в твоём сознании.       Ты плотнее сжимаешь губы и смотришь на него в упор: чернота немигающих глаз против этих фиолетовых угольков, утративших сейчас привычную бесстрастность. Больше не тянет метаться и искать спасения: былой страх выгорел дотла, осталась только тлеющая усталость. Тебя так долго баюкали туманом тишины и позволяли прятаться в иллюзии, не давая разбиться о правду, но сейчас ты сама шагнёшь навстречу. Ты считала её приговором, бежала от неё, как от удара; но это... просто слово, называющее суть, которая и так понятна.       Пора. Отпусти. Ты медленно, прерывисто выдыхаешь и киваешь.       Император ещё несколько мгновений молча впитывает твой взгляд, и его внимание ощупывает разум, оценивает риски. Потом едва заметно склоняет голову в ответ и снимает последние блоки, наконец позволяя запретному слову просочиться из глубины твоего сознания наружу.       Цереморфоз.       Нервно дёргается уголок рта. Ты молчишь, стиснув зубы, неловко сжимая в кулаки дрожащие пальцы. Не можешь поймать мысли: они разбегаются, расплываются, рассыпаются на отдельные слова, не имеющие никакой связи, не имеющие никакого смысла. Ничего не задержать… Кажется, тело ещё помнит, как неровно может биться сердце. Как приливает жар к лицу, а из груди рвётся сдавленный рык. Помнит, каково это, когда липкий ком забивает горло и противно щиплет в носу. Ты этого ждёшь — любого ответа, любой знакомой реакции, но почему-то ничего не приходит. Бессильная злость, обида и безысходность... всего лишь названия, такие же слова. Они проносятся мимо, не оставляя никаких следов.              Что происходит в этом разуме? В собственном разуме… а твой ли он вообще?       «Но это… это… нелогично, — наконец приходит подходящее слово. Ты цепляешься за факты — последнее, что в мире осталось надёжного. — Ни с кем из друзей ничего не случилось. Твоя защита ещё ни разу не давала сбоя, даже в шаге от Абсолют. Этого не может происходить».       «Я действительно делаю всё, чтобы защитить тебя», — последнее в мысли Императора звучит иначе, тяжелее, и ты знаешь: это правда. Возникни необходимость — и он без сожалений пожертвует остальными, лишь бы сохранить в безопасности твой разум. Любые слова сейчас кажутся лишними: знание открыто проступает в самом ритме мыслей, холодное и неоспоримое. Ты можешь ничего больше не знать о себе, но не в силах сомневаться в этом. Император на твоей стороне. Он… и есть твоя сторона.       Внутреннее напряжение в пространстве между вами спадает, не встретив твоего недоверия. Прохладная и скользкая ладонь медленно тянется к твоей; кожа чувствует невесомое касание раньше, чем оно происходит на самом деле. Всего лишь ладонь — но её тихое, необратимое присутствие кажется весомым. Чем-то настоящим. Пальцы смыкаются вокруг запястья, и в сознание прокрадывается осторожное:       «Но я не могу защитить тебя… от тебя».       Там, где холодит чужая кожа, чуть расслабляется кулак. Ты крепко зажмуриваешься, мотаешь головой, пытаясь осмыслить слова Императора. Здесь что-то есть, что-то важное! Куда всё девается? Ведь только что… Внутри прокатывается глухое раздражение: мысли сами складываются в лабиринты, уводящие всё дальше от ответов. Ты упрямо начинаешь сначала, но все импульсы раз за разом обрываются. А в оставшейся пустоте шевелится глубинный липкий страх; он расходится по телу вспышками мелкой дрожи.       Бесполезно. Собственное тело бьёт по рукам, вскидываясь тебе навстречу животным протестом. И никакими словами его не обмануть.       «Так ответ не удержать», — внимание Императора следует за этим хаосом, оказываясь в следующей точке раньше, чем ты её достигнешь; проходится по внутренним стенам, плавно обтекая их контуры. В нём нет интереса — только усталое узнавание существа, которому знакомо, каково это: впервые не вместить самого себя. Император помнит на ощупь каждую грань, ведь когда-то они были его.       «Разум стремится остаться в привычных рамках. И пока ты позволяешь — любая попытка зайдёт в тупик», — короткий псионический импульс врезается в очередной виток мысли, обрывая её на взлёте — там, где напряжение уже стягивается в новый запутанный узел. Кончик щупальца приподнимает подбородок, не давая спрятать взгляд. — «Ты должна понять. Происходит то, что должно. Ровно то, чего ты пожелала сама».       «Я… желаю… превратиться… в свежевателя разума?» — слова выдираются тяжёлыми медленными толчками, ты прокручиваешь их одно за другим — снова, и снова, и… губы беззвучно шевелятся, следуя за мыслью, но это понять невозможно, это не может быть правдой. Плечи и бёдра сковывает спазмом, будто тело готовится к бою, пригибается под весом допущения — вот-вот должно накрыть. В горле густеет горячий ком, дыхание перехватывает в предвкушении злого оскала или рваного смеха — но следующий вдох глубокий и тихий. Ничего нет. Нет… даже сейчас. А вместо знакомого, понятного шума внутри рождается что-то иное, неслышное и напряжённое. Поиск. Ощущения и обрывки памяти сами тянутся друг к другу, пытаются совпасть, срастись. Нет. Чего-то не хватает, ты не выходит…       Ты вновь зачем-то тянешься к этим дрожащим границам, где всё рвётся и ускользает, но заставляешь себя остановиться, успокоиться. Прикрываешь веки. Мир сужается до крошечной холодной точки, там, где кожи касается щупальце.       «Объясни».       «Это… закономерный исход», — поверхность разума Императора кажется гладкой, но за выдержанным тоном легко нащупать горячие плотные вибрации… удовлетворение. Острое, живое внимание не отпускает ни на миг, обводит каждый рывок мысли, каждый новый изгиб сознания. — «Личинка дала тебе силу, но ты не остановилась, достигнув предела её возможностей. Ты открылась ей. Позволила измениться, позволила… изменить себя».       Щупальце плавно сползает вниз по подбородку, будто дразня своим тонким ритмом — пульсирующим, звенящим; всё внутри отзывается какой-то глубокой сосредоточенностью. Чужой. Не твоей.       Всего мгновенье — и контакт разрывается, оставляя пустоту там, где только что был сигнал. А точно ли был..? Ты легонько проводишь по лицу, повторяя пальцем тонкий влажный след. Невольно хмурятся брови. У вас было столько прикосновений, но никогда прежде они не ощущались так. Объёмно… много.       «Изменить физически, — продолжает Император, с силой вжимая слова в твой разум: они слишком важны, и ты должна понять каждое. — Переплавить мозг, создать миллионы нервных связей, чтобы достичь большего. То, что было симбиозом, стало эволюцией».       «Что… я сделала?» — слова медленно и неловко складываются в мысль, выплёскиваются короткими вспышками, по одному. — «Почему это… почему сейчас?»       «Орин», — всего одно слово, и Императору нет больше нужды продолжать. Воспоминания об этом остром истязающем восторге так саднит, что хочется разодрать до крови. Выбросить, забыть. Вернуться… снова ощутить — биение силы в висках и пространство, где всё зависит от твоей воли. Ты засовываешь в рот кулак, зубы впиваются в костяшки пальцев и яростно терзают кожу — что угодно, лишь бы запереть внутри этот предательский хрип.       «Это была псионика высокого уровня. Твой мозг пережил колоссальные перемены, чтобы достичь такой возможности».       Император долго смотрит на тебя. Липкой чернильной сетью его интерес просачивается в образы кровавого храма , провонявшего сладковатой гнилью и копотью жаровен. Он повсюду. В небрежном, но точном взмахе ладонью, вжимающем разбитое тело в каменный пол. В стремительном порыве, который перехватывает беззвучную молитву… и отнимает надежду. В неспешности и собранности, с которыми ты разматываешь по ниточкам чужую память. Взгляд проходится по тонким струнам твоего азарта — они дрожат от каждого нового шага в погибающем разуме. Замирает на крепком каркасе контроля, что не даёт расползтись намерениям.       Ещё мгновение — и интерес рассеивается, но здесь, где он только что был, остаётся что-то тёплое и тягучее. Одобрение.       «Но… подобное требует и колоссальной энергии, — Император разжимает пальцы на твоём запястье. Чуть отстраняется, и давление его взгляда прокатывается по телу сверху вниз. — Это тело столько дать не может. Почему сейчас? Твой предел можно перейти только так».       Столько слов роится в голове, но из них не сложить ни одного вопроса — да и незачем, всё слишком просто. Некого винить: за каждым шагом, что привёл сюда, стояли только твои решения. День за днём. Под косыми взглядами и чужими сомнениями ты делала выбор снова и снова… и снова.       «Иллитидское дерьмо», коротко бросала Шэдоухарт и морщила нос каждый раз, как ты заталкивала в заплечный мешок очередную колбу с паразитом.       «Знаешь, Тав, я понял, что цена любой силы проявляется лишь тогда, когда уже нечем платить», потирая грудь, с горечью бормотал Гейл — и взгляд его скользил прочь от тел, размётанных по земле безмолвным приказом твоей руки.       «Дорогая, это было эффектно. Но признаюсь: от этой силы веет жутью. Уж лучше по старинке — запугать, подкупить, ммм… соблазнить», кривил губы Астарион, с опаской толкая в плечо Верного — и тот сползал по стене, будто вместе с информацией ты вынула из его разума и все мысли.       Ты смотришь на свою ладонь с гладкой кожей. Зарываешься пальцами в копну волос, задевая кончик остроконечного уха. Медленно проводишь рукой по бедру. Пытаешься представить, какой станешь совсем скоро, когда от привычного тела останутся лишь ускользающие воспоминания — а может, не станет и их.       Не получается. В мыслях нет образов и ощущений… но нет и страха.       «Об этой утрате сожалеть не стоит», — в этой фразе нету места для сомнений, она ложится в сознание глухой и неподвижной уверенностью. Император не пытается смягчить удар, но его воля, твёрдая и холодная, касается края сознания, усиливая присутствие. — «Тело нужно лишь затем, чтобы сохранять разум».       Ты молча отводишь взгляд. Легко заявлять подобное, когда уже не помнишь веса собственных костей, когда забыл вкус пряного эля и тяжёлое одеяло не манит холодной ночью. Но ни единой лёгкой волны не поднимается на поверхности сознания Императора. Ты тихо хмыкаешь: и верно, он ведь столько раз повторял, что абсолютно доволен своей нынешней формой. Но сколько времени…       «Тебе — понадобится совсем немного, чтобы свыкнуться с раскладом, — ответ заполняет пространство раньше, чем сама мысль успевает оформиться до конца. — Я почти сразу обнаружил, что цереморфоз — не ошибка и не случайность. Это… — всего на мгновение Император замирает, и кажется, будто холодные пальцы быстро проходятся по твоим мыслям, расшатывая, проверяя на прочность. — Потребность, идущая изнутри».       Изнутри. Это навязчиво бьётся в висках, требует внимания, и ты с силой вжимаешь кулаки в глазницы: не получается ни ухватить, ни дотянуться до мысли. Рвано выдыхаешь сквозь зубы, подаёшься вперёд — и резко срываешься с места. Круг за кругом, в ломаном ритме сменяются шаги, беззвучно вздымая облачка пыли. Взгляд блуждает по серым скалам, тонет в разноцветных облаках; пустое, мёртвое пространство, ты слишком маленькая здесь — со скрипом своих сапог, с шорохом ткани и этими крошечными словами, что бесполезно множатся в голове.       …крошечные, плоские…       Руки вдруг слабеют и плетями падают вдоль тела. А может, в этом и дело? Слова. Облака мутной пыли повисают от каждой мысли, стелятся по дну, забивают глаза и нос. Каждая частица ловит свет, отдавая яркие, но неровные блики. Ничего не видно, как не видно землю под ногами. Но разве нужно видеть опору, чтобы на ней стоять? Ты закрываешь глаза; замираешь, боясь сделать вдох. Тянешься рукой сквозь облака. Отыскать, нащупать… вот оно, холодное и твёрдое.       Но ты не шагаешь — падаешь.              Здесь всё объёмное, всего через край. Оно наслаивается, врезается друг в друга, давит сразу со всех сторон. Больно. Пространство проминается этим плотным гудящим потоком. Внимание захлёбывается, растягивается до предела: один яркий образ цепляет сознание, дёргает на себя — и тут же перехватывает другой. Ещё. И ещё. Что здесь искать? Куда смотреть? Ты не выбираешь, только бьёшься в лихорадочном ритме мыслей. Неудобные, новые контуры. Чистые импульсы, сырые смыслы. Но рисунок — он твой, привычный. И суть узнаётся мгновенно.       Сила — естественная, эффективная… не инструмент, а язык. Воля рождает намерение, оно становится приказом. Ты тянешься — и мир отвечает.       Тело — точное и послушное. Движение лишь туда, куда направляет мысль. Не спорит, не медлит, не требует. Тело… чтобы родилось новое, прежнее должно умереть. Изменения. Боль. В животе скручивает и пустеет; судорога сводит холодные пальцы. Ты зажмуриваешься, сжимаешь челюсти, рвёшься вернуть контроль. Прежнее — предаёт, но новое — никогда.       Образы тянут глубже. Разум — ясный и многослойный. Здесь нету цепочек слов, нет борьбы за корректность формы. Каждый смысл целиком осознан, и каждый можно отдать — без потерь, деформаций, ошибок. Неделимо, мгновенно, всё сразу.       Нет, не то… не здесь. Глубже.       Связь, где мысль касается мысли, возвращаясь назад изменённой. Где ответ отдают без вопроса, а сигналы идут без разрывов. Это присутствие здесь повсюду — тихое, холодное, знакомое до боли. Его.       Два сознания в общем ритме. Не рядом, не следом… на равных. Выдержать и увидеть — и быть увиденной так же.       Волна тупой боли прокатывается в голове, и собственный разум вышвыривает тебя прочь. Воздух хлынул в лёгкие слишком резко, и сбивчивое дыхание рвёт пересохшие губы. Густая тишина пульсирует в ушах, и назойливый тонкий писк пробивает её насквозь. Это слишком рано для тебя, и больно, как же больно…       Но главное осело внутри тяжёлым знанием, с которым нельзя поспорить: протеста нет. Это тело мечется в страхе перед собственной смертью, судорожно требует остаться прежним, но разум уже видел: перемены тебе не чужды. Они необходимы, они… неизбежны.       Здесь живёт что-то глубже, чем страх. Ненасытная, болезненная потребность: совпасть с ним, совпасть с самой собой. Завершиться. Бороться осталось не с чем. Нужно лишь остановиться и молча признать: всё началось не сейчас.       Мерцающий портал закрывается за вашими спинами, гаснет сиреневый свет — и теперь только тонкая розовая полоса на горизонте разрезает темноту. После астральной тишины всё кажется слишком громким; где-то шелестит листва, где-то рубит о скалы неспешный прибой, а в высокой траве натужно скрипят запоздалые сверчки. Ты сразу тянешься к сумке, и мысли уже ведут в дорогу, но никто за тобой не спешит.       — Вы как хотите, но если я не посплю ещё хоть пару часов, начну кусаться, — Астарион прикрывает ладонью рот, но приглушить зевок даже не пытается. Его взгляд касается чего угодно — лишь бы не тебя. — Метафорично, разумеется…       — М-м-м, Тав, по-моему, не лучшая идея тащиться через Ривингтон в такую рань, — тихий голос Гейла полон сомнений. Сейчас не видно его лица и слышны лишь неровные, суетливые шаги; кажется, будто волшебник старается не подходить к тебе слишком близко. — Он и раньше-то не был особо приветливым…       Шэдоухарт не говорит ничего. Тихий скрип сапог быстро удаляется, слышно шуршание полога её палатки, и — тишина.       — Я посторожу, — зачем-то обещаешь ты в пустоту. Вряд ли у гитьянки ещё остались отряды бойцов, но мысль о подушке кажется сейчас нелепой. К тому же… кто-то ведь должен убрать все эти трупы.       Костёр почти потух, и не даёт уже ни света, ни тепла. Только сухо потрескивают угольки да шуршат прогоревшие брёвна, осыпаясь под своим весом. Кочерги не найти — да и ладно. Ты садишься прямо на землю, заученным движением вспарываешь воздух, и над головой зажигается с полдюжины огоньков; они медленно кружатся, оставляя голубоватые росчерки. Рука нашаривает в сумке холодный металл: небольшое зеркальце с потёртой ручкой. Когда-то Альфира оставила его на память, и вот, наконец пригодилось.       Долго всматриваешься в отражение. Глаза как будто больше? Чёрные, пустые провалы на белом лице, они не бликуют под тусклым светом, и вдруг на мгновенье сжимается сердце. Ты… не можешь вспомнить, какого цвета они были прежде. Моргаешь по привычке — движение кажется неудобным, даже лишним. Эти новые глаза не умеют моргать, не умеют слезиться и слишком неподвижно застыли в глазницах.       Подушечки пальцев медленно проходятся по лицу, угадывая знакомые очертания под густой сеткой почерневших и вздувшихся вен. Спускаются по шее и вниз, под рубашку; оглаживают плечо, замирают на сгибе локтя. Это повсюду. Похоже на липкую ажурную паутину, и одним лишь богам известно, что там бьётся теперь вместо крови. Пальцы продолжают движение, скользя по холодной коже. Наощупь так странно, так чуждо… и всё же, в жар не бросает, и прилив тошноты не поднимается со дна. Только губы мелко дрожат, и ты терзаешь их остатками зубов, пока не проступает медный привкус. Слабые сигналы тела не достигают рассудка, слишком интересно: кем теперь ты стала? На что ещё ты теперь способна?       Но оно не отпускает. Мгновенье — и ладони врезаются в рот, а резкий вздох мешается с протяжным всхлипом. Ты с силой смыкаешь веки, рвано мотаешь головой, пытаясь вытрясти из мыслей этот ужас. Тихий, сакральный ужас от осознания того, что ты с собой сделала. Качнувшись вперёд, ты упираешься руками в землю, и мелкие камни царапают кожу. Несколько глубоких вдохов, и ты побеждаешь; дрожь уходит, а тугой узел в животе расслабляется. Плечи сотрясает беззвучный смех, остро саднит разодранная губа. Ты проводишь пальцем по латунной оправе зеркала — и толкаешь его прочь с колен.       Неважно… Уже всё неважно. Не нужно никакое отражение, чтобы понять: возврата к людям никогда не случится. И дело вовсе не в лице.       Там, за пределами лагеря, ты больше не снимаешь шлем, чтобы не пугать людей. Но вечерами, оставшись в одиночестве, ты как обычно чистишь доспех — и ловишь своё отражение в изгибах исцарапанной, но всё ещё гладкой стали. Лицо не кажется чужим. Да, натянутая кожа иногда немеет, а неподвижные глаза как будто давят в кости изнутри… и всё же, губы трогает слабая улыбка. В этом больше правды, чем когда-либо прежде. Той тебя, которой подходило старое лицо — с клятвой и фальшивой целью, — не стало задолго до наутилоида. А может, её и не было никогда.       Ты видишь, как друзья стараются. Астарион беспечно шутит «уж лучше ты, чем я» и небрежно похлопывает по плечу — но порой взгляд цепляет едва уловимую заминку перед жестом. Гейл тащит тебя в свою палатку и ходит вокруг, тыча в спину каким-то механизмом; свиток за свитком перо строчит под диктовку, но уж слишком заметны чернильные кляксы: волшебник больше следит за твоими руками.       Лаэзель цедит слова сквозь зубы, и рука раз за разом дёргается к мечу… а потом расслабляется; в глазах теплеет, и гитьянки кивает на ваше место у воды. Ты, конечно, идёшь за булавой, и бой проходит привычно — сколько их было таких. Разве что в движениях Лаэзель чудится ярости больше обычного.       Тяжелее всего с Карлах. Она никогда не отводит взгляд и не стесняется улыбнуться. Подсаживается у костра с бокалом вина, и болтает без умолку — больше никто не знает столько смешных историй… Карлах не уходит, пока ты не улыбнёшься в ответ. Впервые за неделю. А когда Астарион отпускает новую колкость, она вскидывается и резко осаживает: «Тав похоронила своё будущее ради нас, так что заткнитесь и проявите уважение». И всегда кажется, будто в щеках разливается жар; ты касаешься кожи пальцами, и она всегда холодна.       «Похоронила». Будущее. Как же далеко это от правды…       Не к чему возвращаться. Храм у Василисковых ворот был единственным домом. Когда-то с улыбкой ты вышла за его порог, думая о том, скольким предстоит помочь… но это было так давно. Неделями вы ходили мимо стен из белого камня, а ты ни разу не задержала взгляд, рука ни разу не потянулась толкнуть ворота и проведать старого мастера. Наверное, его давно и нет в живых. Суровый молчаливый полуорк был последним, кого можно было звать семьёй. Он научил направлять свой гнев во благо, и год за годом ты полагалась на этот опыт: искала тех, кого можно спасти, уничтожала тех, кто заслуживал кары. Вся жизнь прошла лишь в этом… но что осталось от тебя самой? Слепая одержимость стёрла всё, теперь уже не вспомнить, какой была та девочка, что впервые в жизни сжала рукоять деревянного меча.       Мысль кажется невозможной, кажется нелепой и опасной, но именно в грохочущей туше наутилоида, среди багровой слизи и отсветов пламени Аверно, ты впервые проснулась на самом деле. Крышка капсулы открылась — и разом содрала всё лишнее. А там, глубоко под коркой из чужой засохшей крови, за эхом криков и мольбы действительно что-то было... И это хотело дышать, хотело остаться свободной.       Остаться… или стать? Свободной — или собой?       «Скажи, в чём причина отказа от клятвы», требует рыцарь в чёрных доспехах. За его спиной закатное солнце бликует на городских крышах.       «Я больше не вижу в ней правды», говоришь ты — и уходишь.       Здесь, на краю бездны, ты вспомнила, что значит жить. И впервые за долгие годы твоё лицо — действительно твоё.       Присутствие Императора рядом безмолвное, незаметное: лишь по краю касается мыслей, чтоб не спугнуть ни одной. Покалывающим теплом отзывается его тихое ликование — ты видишь, как мелкой рябью оно искажает пространство вокруг силуэта. Губы трогает лёгкая улыбка. Он здесь. Единственная часть твоего мира, что не рушится вместе со старым «я». Взгляд изучает изгибы его щупалец, чужеродный ритм движений, переливы кожи — и пальцы снова ощущают её густой холод. Совсем другой… но различия давно не рождают тревоги: в этом странном нескладном теле безраздельно властвует разум — и только он имеет значение. Стройный и цельный, совершенно упорядоченный разум.       Здесь нет «чудовища» и «мозгоеда» — только Император во всей его первозданной наготе. Ты видишь его цели и мотивы, а порой кажется, что проникаешь в саму логику, в структуру мыслей… а эти странные, слишком плотные чувства отзываются внутри — и отдаются обратно. Ты позволила себе измениться настолько, что сумела увидеть в нём красоту. То, что однажды поняв, невозможно уже не желать. И больше нельзя отпустить.       «Ты предполагал, что это может случиться?» — ты ловишь вопрос уже в воздухе, понимая, насколько он опоздал. Потом прикрываешь глаза и медленно выдыхаешь. Какое значение имеет ответ… Даже если знал, даже если мог предупредить, что бы это изменило? Псионика стала твоим продолжением, твоим дыханием; таким естественным языком, что этот выбор невозможен — и в той же мере несущественен.       «Этого не должно было случиться, — качает головой Император, и ты знаешь: он не лжёт. — Я не ждал подобного. Думал, что ради спасения от паразита ты будешь готова на всё. Но ты очень быстро от недоверия и страха пришла к полному принятию изменений. Я… тебя недооценил».       Просто мысль, как всегда оформленная в слова, но на них ничего не кончается. В наступившем безмолвии мысль не гаснет: тяжёлая и плотная, она продолжается дальше и тянется глубже, проламывая границы, схлопывая расстояния. Её слишком много… всего слишком много. Резко густеет воздух, и в повсюду обрушивается присутствие: всё целиком, как есть, жёстко и без фильтров. Прорывается статическим треском и острым покалыванием кожи, бьётся в висках глухим, рваным пульсом. Чужим пульсом.       Тело насквозь прошибает волна такой силы, что в ушах начинает звенеть, а кости сводит болезненной вибрацией. Ты пытаешься думать, но всё рассыпается, хочешь шевельнуться — но мышцы не слушают. Вспышка давящей боли — и сознание заполняет разноголосый шум, вытесняя всё остальное невыносимым объёмом смысла. Что это? Как это…       Хаотично, безотчётно разум мечется, хватается за обрывки себя самого. Перебирает образы, воспоминания, знакомые эмоции, слова — но бесполезно: названия не держатся, соскальзывают. Для этого нет слов. Есть лишь само значение, чистое содержание… и всё же, ты мгновенно считываешь суть. Впервые видишь по-настоящему.       «Приношу свои извинения, — тихо звучит в мыслях, и всё вдруг прекращается. Кажется, будто швыряет с высоты в ледяную воду, и астральное море распадается цветными пятнами. Грудь каменеет — не сделать ни вдоха; руки тянет обхватить себя за плечи, но они слишком дрожат. Ощущения обрываются так резко, что на секунду исчезает всё: ни его, ни себя, ни собственного тела. Ноги не держат, и вдруг ты чувствуешь под собой холод. Ладонь слепо шарит по поверхности, узнавая текстуру неровного камня.       То, что было только что — необъяснимое и необъятное, но такое бесконечно полное! — исчезло без остатка. И от этого становится… пусто. Слов по-прежнему нет, в груди лишь режет от того, насколько ничтожно мало есть у вас сейчас.       «Я допустил избыточную нагрузку», — последние слова Императора проступают в сознании с опозданием. Какую… о чём он? Ты пытаешься удержать в фокусе лицо иллитида, но оно уплывает.       Ощущение объёма затухает окончательно, но забыть его уже нельзя. Неужели… вот так оно будет? Потом? Ты ведь не знала прежде, как он есть — только то, что позволяли увидеть: отголосками и словами, искажающими смыслы. Теперь этого недостаточно. И себя ты раньше не знала тоже. То, что откликнулось сейчас внутри, не укладывается ни в одну из знакомых форм, ни в одно из прежних чувств. Но невозможно ответить. Мысль обрывается снова и снова, не выдерживая веса того, что ты пытаешься выразить. Слова распадаются, не дотягиваясь до смысла. Ты слишком изменилась, чтобы оставаться прежней — и всё ещё недостаточно, чтобы быть…       «Ты сможешь это сделать, когда цереморфоз завершится», — обещает Император, и по твоим мыслям мягко пробегает искра торжествующего тепла. Достигает глубины. Вдруг замирает, подрагивая на этом тихом страхе — и гасит единственным импульсом. — «Сможешь ответить».       Это слово… всего лишь слово, но оно вгрызается в сознание, мгновенно вырывая обратно в реальность. Тело реагирует быстрее, и горло сдавливает острым спазмом. Ты смачиваешь пересохшие губы: они шевелятся, невольно складываясь фразами. Вопрос рвётся наружу — стоило задать его давно, но до сих пор ещё удавалось отступить. Больше некуда.       Так нелогично. Ведь там, у самого дна, живёт достоверное знание. Ведь рядом Император: присутствие ровное, прохладное, он не выказывает беспокойства. И — не хватает. Всё ещё нужны слова. Плоские и одномерные слова, узкая дверь, в которую ты сможешь втиснуть этот смысл. Что ты раньше знала о бессилии… Сквозь выдох коротко сжимаются челюсти, отражая вспышку раздражения.       «Почему ты так уверен… что моя память выдержит… эту трансформацию? — почему-то вопрос выплёскивается по частям. Сознание кажется вязким и медленным, и слова приходится вырывать по одному. — Что я вообще смогу вспомнить этот город, своих друзей… — ты спотыкаешься на этой мысли и собираешь в кулак дрожащие пальцы. Последнее — особенно тяжело. — Тебя?»       «А почему ты помнишь всё это до сих пор?» — Император опускается рядом, и от его присутствия становится тесно. Едва ощутима заминка, и что-то легко, невесомо перебирает какие-то воспоминания: перед глазами коротко вспыхивают и меркнут мутные картинки и приглушённые голоса. — «Цереморфоз — это не только и не столько изменение тела, Тав. В первую очередь это преобразование мозга».       «Да, я знаю… Личинка поедает мозг, заменяет его собой и… прочее», — ты неловко ёрзаешь на валуне, и взгляд отчего-то упирается в коленки. Растревоженная память мгновенно выплёвывает картинку: вот Гейл нудно расписывает биологию процесса, а вот Лаэзель дополняет его в подробностях… Даже тогда это отзывалось только скукой и усталостью: всё стало привычным, почти будничным. «Любите же вы нагнать жути», — небрежно бросает друзьям Шэдоухарт. Хм. Вряд ли она сохранит своё спокойствие, когда всё это произойдёт с тобой. — «И что? Что это значит для меня?»       «Обычно преобразование занимает до нескольких часов, — твоя поспешность остаётся без реакции — мысль Императора струится плавно и последовательно, не упускает деталей. — Несколько часов от полного благополучия до иллитидского разума, — в этих словах проскальзывает насмешка — он едва заметно наклоняет голову, будто прислушиваясь к эху собственного прошлого, где всё пошло не так с самого начала. — И лишь затем начинается трансформация тела».       «Но ты сказал, что мой мозг… » — начинаешь ты и запинаешься. Внутри что-то обрывается. Ты поняла. Ты всё поняла.       «Да, постепенно меняется уже несколько недель, — Император едва заметно кивает, подтверждая догадку. — Это происходит почти незаметно для тебя, но, тем не менее, цереморфоз начался давно».       Его ментальный фон искажается острым всплеском, быстрым, но ярким чувством, что тут же отзывается в тебе. Похоже на досаду. Нет — здесь холодная злость на собственную слепоту. Конечно же, сигналы были, пусть слабые и рассеянные в привычном шуме твоего мышления, но были… не замечены. А он, привыкший всё просчитывать и знать заранее, просто опоздал. Абсолют, приказы, защита, камни — так много повседневных дел, в которых легко потерять бдительность и упустить самое важное. Недопустимо. Из-за этой ошибки ты могла пострадать. Весь план мог оказаться под ударом.       На мгновение его присутствие тяжелеет, и отдача заставляет тебя сжаться, но чужая мысль с силой вдавливается обратно, втягивается вглубь, и Император продолжает — всё так же спокойно и размеренно, как прежде.       «Личинка давно встроилась в твою нервную систему, стала её частью. Она поглощает и замещает мозговую ткань участок за участком — и нетронутых остаётся всё меньше», — твоя рука невольно дёргается к затылку. Всё кажется спокойным, под пальцами лишь волосы и твёрдое тепло кости под кожей. Ничего не ворочается и не болит. Ты здесь, всё помнишь, думаешь и говоришь. Как можно поверить, что там, внутри… а что вообще теперь внутри?       Голос Императора становится похожим на струну — жёсткую, натянутую; по ней не проходит ни единой вибрации.       «А ты продолжаешь жить. Осознаёшь, чувствуешь, принимаешь решения. Все новые знания и память — ваши с личинкой общие. Всё это записано в уже изменённые клетки…»       «Общие с какого момента?» — ты не сводишь с него настороженного взгляда, лишь подбородок чуть подаётся вниз. Император медлит, и его внимание разливается по глади твоего сознания, ожидая, пока улягутся волны.       «Этого я не знаю, — в ответе проступает мягкая печальная глубина, и присутствие едва заметно проседает, повторяя её контуры. — Может быть, с момента заражения. И почти наверняка — с нашей первой настоящей встречи. Здесь, в призме… у Ривингтона».       «А… более ранние?» — вопрос приходит с тихим выдохом — лишний, бесполезный. Во всём, что было до наутилоида, не за что цепляться, ничего спасать. Так много было встреч, событий и ошибок… и всё это — болезненное, горькое, жестокое. Так много мелочей, что прежде казались важными, затерялись в рутине и рассыпались в пыль. Ничего не найти в этой мутной череде одинаковых дней. Одинаковых лет.       Может быть, пожирая мозг, личинка уже всё это уничтожила? Нет, конечно нет… Ты просто не хочешь помнить. Не хочешь стыдиться и не хочешь сожалеть.       Всё, что действительно важно, умещается в эти недели. Живое и настоящее, оно загорелось лишь после того, как ты разделила разум с иллитидской личинкой. Эти события, эти встречи — вот что имеет вес. Оно проросло насквозь и просто… осталось внутри.       «Этого я тоже не знаю», — слова бесстрастны, но под ними сухая, колючая волна царапает пространство; резко сжимаются и сплетаются кончики щупалец. Конечно. Император не любит неточных прогнозов. Разве можно что-то предсказать, когда имеешь дело с незаконной чужеродной магией… может, и сами Избранные не знают деталей. — «Твои прежние воспоминания, вероятно, будут утрачены. Возможно, не все. Возможно, не сразу. Забудется постепенно, как ты наутро забываешь свои сны…»       «А другие Верные? — вопрос пропитан смутной липкой тревогой, и ты сглатываешь тяжёлый ком в горле. — Те, кто уже превратился. Могла ли у них остаться какая-то память? Ведь мы просто убиваем их».       «Незачем думать об этом, — холодное пренебрежение Императора окатывает твои мысли короткой гладкой волной. — Каждый из них с самого начала был пешкой Абсолют. Вся их память лишь о приказах — и о гимнах её величию. То, чем они по-настоящему когда-то были, давно уничтожено».       Он выдерживает паузу, и присутствие давит плотнее, вытесняет прочь твои хрупкие сомнения.       «Сочувствовать здесь нечему. Многие из них служили Абсолют по своей воле».       А ведь та же судьба легко могла оказаться твоей. Тело ещё помнит тот летний вечер, когда Абсолют почти удалось до вас добраться: кожу прошибает липким жаром, и рука сама тянется стереть с лица фантомную влагу. Зубы с силой впиваются в губу, а перед глазами предстаёт иная жизнь: вот ты безмолвный раб, что служит на борту безымянного наутилоида. Или ещё хуже: привычно и ловко сжимаешь в пальцах извивающуюся влажную личинку — а чья-то воля ломается под неподвижным взглядом…       И этот риск никогда не уйдёт. Став свежевателем разума, ты всегда будешь искать за спиной тень Старшего мозга — невидимую тяжесть, готовую в мгновение раздавить твоё «я», оставив вместо него вместо него пустое послушное тело.       Астральная призма в кармане холодная. Ты взвешиваешь её на ладони — почти ничего не весит, и даже цвета поблекли настолько, что руны едва различимы. Ненужный сейчас ключ похож на обломок скалы — такой же мёртвый, как те, что парят вокруг.       «Что ж, теперь главное — её не потерять», — смешок выходит сухим и ломким, почти неслышным. И вдруг лицо искажает гримаса, а изнутри царапает осознание — неприятное, пугающее своей простотой. Ты ведь с самого начала не думала, что после победы вы освободите принца гитьянки. Орфей всегда казался лишь безмолвным источником силы, на котором держится ваша свобода. Не живое существо, веками закованное в цепи. Не лидер, способный привести свой народ к процветанию. К тебе всё это это не имеет отношения, а что думает Лаэзель… в её мечты и планы ты никогда особо не вникала. Всё ещё зовёшь её другом, а она даже не знает, насколько тебе всё равно.       По привычке ты перебираешь оправдания, но… зачем? Пальцы крепче смыкаются вокруг молчаливого артефакта: он нужен для выживания, а это — первее всего. Ты замираешь на вдохе, поймав проступившую мысль: первобытная и неделимая, она прорастает из самой глубины, диктуя себя каждой искре рассудка. Сквозь мерные удары сердца пытаешься нащупать печаль, стыд, хотя бы вину, но это по-прежнему просто слова. Тишина внутри невозмутима. Это неправильно, это… так не бывает. Ты должна чувствовать себя чудовищем. Должна — но не можешь.       «Не самая высокая плата за свободу», — слова Императора звучат в сознании тихо; недавняя холодная волна пробегает по краю восприятия и оставляет тонкий след пренебрежения. Конечно же, и от него сочувствия к Орфею ждать не стоит.       Но эта мысль сыпется и тонкой нитью втягивается обратно в чужое сознание. Присутствие рядом сжимается и приглушается, оставляет за собой тревожную тишину. Сожаление, прозрачное и невесомое. Ведь Император ничем помочь не может. Его внимание там, среди твоих едких терзаний; огибает их контуры, узнаёт — и следует дальше, где скоро догонишь и ты. Слишком скоро.       Ты мягко толкаешься прочь, избегая внимания Императора, выскальзывая из его поля зрения. Сожаление едва заметно, а так остро отдаётся внутри.       Невыносимо чувствовать его бессилие. Видеть, как он уже моделирует твой внутренний конфликт, который может слишком хорошо предсказать. Но вам обоим нужно это пережить. Мозг меняется, ничего не поделать — только ждать, пока всё завершится.       Взгляд дёргается в сторону от пещеры Орфея, от осколков силового щита и нежеланных мыслей. Серая пыль под ногами выглядит намного безопаснее. На мгновение — до следующего вопроса.       «То, что она делает со мной там, — ты коротким кивком головы указываешь в землю, намекая на материальный мир, — возможно хоть как-то замедлить? У нас нет времени на остановки… и на конфликты».       Сжав губы, ты вновь прижимаешь к груди мешочек с камнями, нащупывая грани через плотную ткань. Ведь нетрудно догадаться, что случится дальше. Вот где-то на шумной улице ты падаешь вдруг на колени, и скрюченные пальцы слепо отирают кровь с лица. Сквозь гул в ушах ещё можно различить ругательства и крики — да… твои друзья. А может, городская стража? Чьи-то руки грубо срывают с пояса булаву, и от инерции толчка ты валишься набок. Кто-то тянется к плечу. Кто-то — нет, конечно, Лаэзель — звенит клинком, шипя про «голову» и «гхайка»… Вспышка заклинания, и ты не можешь двигаться. Никто не хочет слушать. Никто за тобой не пойдёт.       Но, может быть, — всего один шанс из целой сотни! — удастся убедить друзей. А дальше что? Ведь щупальца не спрячешь. Слишком много оборвётся сразу. До Горташа не добраться. И Абсолют не станет ждать.       «Вот почему тогда я сделал ставку на тебя», — слова Императора порывом сквозняка проносятся сквозь наслоения из образов и мыслей — и рассеивают без следа. — «Ты чётко ставишь задачи. Дело — прежде эмоций. Ты исключительно рациональна, и в этом мы всегда совпадали».       Ты поднимаешь голову, ища его взгляд: глаза неровно мерцают совсем близко. Рука невольно жмётся к груди, будто силясь коснуться густого и плотного тепла, что сгущается в ответ. Всегда. Это не личинка, это…       Невозможно быть другой и выжить — там, кем ты была. Не отвлекаться. Не останавливаться. И никогда, никогда не оборачиваться. Ты ищешь, находишь и делаешь дело: молча, без горечи и гордыни. Отираешь клинок о сухую листву, отчищаешь доспехи от крови — и назад, в дорожную пыль.       Что осталось от тебя самой? Вот это. И он увидел… тогда.       Уголки твоих губ чуть вздрагивают в невесомой улыбке.       «Жизненный цикл этих личинок искажён вмешательством нетерийской магии, — напоминает Император, и глубокий фиолетовый в его глазах становится тусклым, неподвижным. — Я не уверен, как поведёт себя твоя. Но да, возможно… удастся выиграть немного времени, если ты, — его внимание сужается до одной точки, что отзывается в твоём сознании ледяной иглой, — сумеешь отдать ей верный приказ».       «Приказ? — твои пальцы с такой силой впиваются в ворот рубашки, что слышен треск костяшек. Что-то есть в этом слове. Что-то тревожное. — В каком смысле… приказ?»       «Эти личинки неспособны вызвать цереморфоз, пока не получат прямой приказ от Старшего мозга», — ты быстро киваешь. Столько месяцев лишь это знание давало спать спокойно: Астральная призма в кармане превратила трансформацию во что-то далёкое и невозможное. Она — и уверенность, что Император не даст сорваться плану. Так что же он не взял в расчёт?       «И всё же, на этом жизненном этапе единственная их функция — развитие. Я предполагаю… — кончик его щупальца сжимается и замирает у твоего колена — но не касается. — Что в долгое отсутствие Голоса Абсолют личинка восприняла как приказ твоё желание измениться».       «Ты же не хочешь… разве я заставила её это сделать… силой воли?» — мысль то и дело сворачивает в сторону, утягивая за собой слова. Невозможные, бессмысленные слова. Лицо по-прежнему остаётся неподвижным и спокойным, но онемевшие руки бессильно опадают на колени. Ты… приказала…       «Кто лучше нас знает, какой мощной силой бывает воля?» — тяжёлое присутствие мягко давит со всех сторон, и взгляд Императора замирает на твоём лице. И он — другой: исчезло то, что было там всегда. Было даже в моменты самой глубокой близости. Он больше не кажется… сверху. Сейчас на тебя впервые смотрят, как на равную. — «А теперь слушай внимательно: ты должна сделать две вещи. Если сумеешь — это отсрочит трансформацию тела до момента, когда мозг будет преобразован полностью, — он перехватывает твой короткий растерянный взгляд, и едва заметно качает головой. — Да, это остановить невозможно. И это ты… проживёшь».       Ты устало прикрываешь глаза. Рука снова тянется к затылку, уже почти касается волос — и отдёргивается, замирает в воздухе. Как хорошо тело помнит эту боль — тупая, распирающая, она давит наружу глаза и отдаётся вспышками в зубы. В ней даже нельзя вдохнуть, любое движение отдаётся острым разрядом сквозь шею. Да, личинка не даст передышки, уже не отпустит — но не боль теперь кажется самым тяжёлым.       Это.       «Первое: ты полностью откажешься от любых псионических манипуляций», — Император уже продолжает, и ты тихонько усмехаешься. Ирония беспощадна. Это ведь он искушал тебя силой, говорил о потенциале, а теперь? Сам захлопывает двери, что ты едва научилась открывать? Просто… немыслимо. — «Не позволяй своему разуму испытать недостаток ресурсов. Сражайся как человек. Ты всегда была хорошим бойцом, и это никуда не делось».       Минутку. Император сказал — отказаться от…       «От любых? — это даже не мысль — тонкий дрожащий импульс рвётся ему навстречу в тот же миг, когда до конца проявляется смысл. — И даже от нашего…» — пальцы судорожно перебирают воздух между вами. Слова нет. Всё, что было прежде, больше не подходит. Что-то липкое, густое плещется внутри и гасит искорки мыслей. Всех мыслей, кроме одной: не слышать его голос, не ощущать его присутствие, снова оказаться в тишине, где крик не находит ответа… Нет. Такая жизнь — не твоя.       Если эта связь исчезнет…       «Это не может исчезнуть, — в этих словах Императора сквозит непривычная, вибрирующая мягкость. Липкая тьма внутри вдруг наливается тяжестью, и сейчас в ней не только ты. Незнакомые образы клубятся среди твоих мыслей, прорастая чужой памятью и чужим страхом.       Тёмная пустая пещера, что завалена камнем. В ней — глубокие воды закованы льдом. Просторный и вольный разум годами хранит безмолвие, замыкаясь на самом себе. Нет отзвука, нет присутствия; зеркальная твёрдая гладь остаётся нетронутой, чистой. Но вдруг, под тонким лучом света, по самой кромке, проходит цепочка следов. Лёд расходится тонкими трещинками… и проваливается. Тихий всплеск приносит движение, приносит дыхание — и впервые приносит ответ.       Так бывает? Звучать — и отражаться обратно... В тёмной пещере есть воздух. Больше не пусто.       Снова задвинуть камень? Возможно. Но сломанный лёд уже целым не станет.       Щупальце всё же касается твоего колена — быстро, невесомо, — и тут же изгибается прочь.       «Личинка обычно ждёт, пока носитель окажется в безопасности. Как только ты вернулась в лагерь, она начала действовать, и это полностью заблокировало канал, — плавно, почти незаметно из слов Императора уходит тепло. Ровные фразы, чёткая линия мысли — как будто разговор и не прерывался. Да… это он умеет лучше всего. — Помехи должны исчезнуть, когда ты приведёшь своё тело в порядок», — ты отмечаешь это «когда» — он не допускает мысли, что у тебя может не получиться, и тебе допустить не позволит: слишком многое на кону. — Но я буду держать канал открытым. Тебе не придётся звать».       Ты склоняешь голову в благодарности и тихо сглатываешь: в его словах слышно больше, чем требовал сам вопрос. Тяжёлый, невысказанный шлейф… Когда время выйдет, и это тело начнёт разрушаться, темнота поглотит и тебя. В ней не будет ни голоса, ни присутствия — лишь тишина, в которой придётся встретить новую жизнь. Ты прикрываешь глаза, мотаешь головой, вытряхивая эту мысль прочь. Никакой жизни не будет, если проиграть борьбу сейчас.       Да, ты можешь это сделать. Вновь сжать рукоять булавы и вскинуть крепкий щит. Встать во главе отряда, закрыть собой друзей. Нет никакой беспомощности, это только кажется. Тело до сих пор помнит каждый замах, и рефлексы должны быть на месте, а в крови всё ещё отзывается остаток божественной силы. В конце концов, ты делала это всю жизнь.       «Второе: сосредоточься на последнем нетерийском камне, — продолжает Император, и его внимание быстро проносится сквозь твоё сознание. И там, где касается — ярче вспыхивают золотые искры магии. Наливаются звоном импульсы, готовые сорваться к мышцам. Касается всего и сразу — а после исчезает, оставив за собой короткий след удовлетворения. — От камня зависит ваше с личинкой выживание, а самосохранение — её первый инстинкт».       Ты снова киваешь и впечатываешь в разум эти образы: белокаменная Змеиная крепость на скале, ухмылка на лице Горташа — этот его невыносимо уверенный, сытый взгляд свысока… а вот и сверкающий фиолетовый кристалл в оправе его перчатки. Спрятанный у всех на виду ключ к вашей победе. Да, ты хочешь сорвать эту перчатку с его окоченевшей руки — сорвать вместе с пальцами, выжечь саму память об этом человеке. Да, сосредоточиться на этом, захотеть этого сильнее всего на свете совсем нетрудно.       «А что будет потом? — после недолгого молчания ты наконец решаешься на этот вопрос. — Когда она доберётся до тела? На наутилоиде был какой-то рычаг… и там человек всего за минуту превратился в иллитида. Это было…» — ты не можешь подобрать подходящего слова и обрываешь фразу.       Маленький тёмный отсек, и ты обшариваешь каждый стол: где-то здесь должен быть ключ от капсулы той пленницы… Позади Лаэзель — что-то тихо рычит, но всё же послушно помогает в поиске. Неловким слепым жестом ты задеваешь рычаг. Или кнопку? Тошнотворный хруст, звук мощного удара. Ещё один, и ещё, будто что-то из стен упорно рвётся наружу. Рядом мелькает быстрая тень, темноту режет стальной росчерк. Гитьянки замирает перед одной из капсул, заносит меч и вдруг охает.       В несколько быстрых шагов ты оказываешься рядом, и тут же жалеешь об этом. На окошко струёй брызжет кровь: тёмная, почти чёрная, пронизанная белыми каплями. О толстое стекло с глухим стуком бьёт ладонь… а следом и щупальца. Тусклые оранжевые глаза сквозь мутные разводы смотрят прямо на вас.       Что там Гейл говорил? Цереморфоз длится неделю? Чёрта с два!       Ты тяжело сглатываешь, выпихиваешь прочь все мысли, лишь бы избавиться от этой. Сейчас это не просто память — очень яркое мгновение собственного, уже свершённого будущего. Острая боль вдруг пронзает кости, а кожа кажется бесчувственной, чужой; дёргаются мышцы, будто скрученные судорогой… хотя ты по-прежнему здесь: в безопасности Астрального плана, и ничего ещё не происходит на самом деле.       «Со мной ведь будет так же?»       Но это не похоже на вопрос. Страшно. Так страшно, как никогда ещё не бывало. Этот человеческий ужас перед болью и смертью — уродливый, въевшийся в саму суть, но теперь насквозь нелогичный. Бессмысленный. Бессознательный. И абсолютно неизлечимый.       «Тысячи лет эволюции, и всего капля нетерийской скверны», — Император по-прежнему сидит рядом, но его присутствие истончается, становится будто прозрачным. Слишком далёким и тихим. Ты тянешь руку к нему, и кажется, будто вот-вот ощутишь это плотное гудящее напряжение — но пальцы ловят только воздух. — «Да, всё случится быстро. Все клетки тела станут чем-то иным. Всё разрушится и воссоздастся заново. За минуты. Твоё понимание боли… утратит значение. Но послушай меня», — Император не смотрит на тебя. Сейчас не смотрит. Но прохладное щупальце медленно касается ищущей руки и сжимает её. Едва-едва. Он не гасит страшные образы, не приглушает фантомные чувства, лишь отодвигает в сторону, мягко смещая внимание. Да, это будет. Но это — проходит.       «Рождение всегда проходит через разрушение. И это того стоит. Ты станешь лучше, чем когда-либо была. Обретёшь… простор».       Его слова, логичные и правильные, заставляют разум замедлиться. Страх всё ещё тут, но перестаёт быть хаотичным, разрушительным — он сжимается и уплотняется, обретает понятную структуру. Ты пытаешься нащупать, что рождается под ним, но больше не поспеваешь за собой. Мысли становятся всё более обширными и многомерными, недоступными для понимания — чем больше хочется их осознать, тем меньше удаётся. Но что-то распирает изнутри, растекается дрожью по венам, как растущее напряжение перед шагом с утёса. Там, внизу, глубина. Желание толкает в спину и шепчет — ныряй.       На губах сама собой проступает робкая, едва заметная улыбка. Страх и предвкушение боли перестают быть центром смысла, ведь они не твои. Они живут в этом теле и ограничены его рамками. А то, что ждёт впереди — разрастается во все стороны сразу, нужно только перешагнуть предел.              Но сначала ты позаботишься о выживании.       — Завтра, — слово врывается в астральную тишину — короткое, но очень значимое. У тебя нет подходящего свидетеля, чтобы принять клятву. Нет права давать новые обещания на руинах старых: всё предано, сожжено, забыто. Но ты хватаешься за эту мысль, концентрируешься на этой цели, выжимаешь из себя остатки былой убеждённости. В конце концов, формальные слова клятвы — это лишь старая традиция и красивый ритуал, способ навязать свою волю реальности и самой себе. Ты столько лет тащила на горбу эту ношу. Выдержать ещё день — просто вопрос инерции.       Завтра — и не раньше. Сначала камень. Потом Абсолют. Потом… ты резко выдыхаешь. Потом пусть с этим телом будет, что должно.       Ты прикрываешь глаза и до боли втираешь пальцы в виски. Там сейчас так шумит, что ничего не разобрать. Да и что ты надеешься найти? Никогда прежде не было причин входить в эти глубинные течения — в мысли, которые рождались в твоём разуме, но тебе не принадлежали. Не зная языка этой личинки, как вообще понять её ответ? И как поверить, что ответ — её? Ведь ваши ритмы стали слишком…       Именно. Не нужно искать чужое. Нужно услышать себя.       …кажется, в привычном шуме стало меньше нот. Сознанию по-прежнему тесно, и давление в затылке бьётся рваными пиками, но — больше не стекает вниз. Склизкое тепло чужого намерения уходит из напряжённых мышц и отпускает хватку вокруг сердца. Впервые стихает ужас.       Тело твоё. Пока что твоё.       «Пора возвращаться обратно», — твоё решение отдаётся в голове тупой, тяжёлой усталостью. Обратно. Туда, где вернётся и боль, где последние остатки прошлого «я» будут пережёваны и переписаны. Час за часом. Пока не…       Ты поднимаешься с валуна резко, рывком — словно пытаешься силой вырвать себя из этого момента. Здесь безопасно и тихо. Здесь он. Так хочется задержать это объёмное присутствие, продлить это редкое для вас прикосновение. Щупальце расплетается, мягко сползает с запястья, но ты кончиками пальцев ловишь его влажную плотность. Даже не движение — лишь его предчувствие. И этого достаточно.                    Короткий импульс ещё звучит — и находит продолжение в нём. Император бесшумно скользит навстречу, привлекая к себе плавным невесомым движением…. и будто массивная толща воды навалилась на плечи, сомкнулась за спиной и поселилась в лёгких вместо воздуха. Ты дышишь его мыслью, его волей, его присутствием — неизмеримым и беспредельным. Тело кажется камнем, идущим на дно, но тебя держат: чужая ладонь ложится на спину, обжигая настоящим, живым холодом сквозь ткань рубашки.       Вцепившись в пластины брони, ты прижимаешься щекой к скользким щупальцам и замираешь. Вдох. Чужие сердца гулко стучат под ладонью. Выдох. Твоё — звучит в унисон. Вдох. В чувстве — чужой отпечаток. Мысль… касается мысли, возвращаясь назад… ответ отдают… без вопроса…       Выдох. Вот, что это. Резонанс.              Ты до крови прокусываешь губу, ненавидя себя за неспособность иметь голос. Внутри так много смысла, но невозможно поделиться собой, ты вынуждена искать слова. «Люблю»… Единственное, что не рассыпается сразу. Единственное, что могло бы передать масштаб, самое сильное из всего, что ты знаешь — и такое маленькое. Его недостаточно.       Щупальца на твоих плечах сжимаются чуть сильнее. А затем Император медленно отстраняется и коротким взмахом руки создаёт мерцающий круглый портал. Ты делаешь осторожный шаг. Холодная ладонь больше не касается спины, чужое присутствие — рядом, уже не внутри. Далеко. Ещё один шаг… и снова останется тонкая ниточка связи и тихий голос в твоей голове. Мало.       Но завтра… завтра у вас будет иначе.       Тело падает вперёд и проходит этот водораздел. Сиреневое свечение затухает, сменяется серой туманной мглой. Здесь бледные желтоватые квадраты далёких окон, тусклые масляные фонари, запах мокрого дерева, рыбы и речного ила…. Ты дома.