Незавершённость

      На Астральном плане, где время замирает и ничего не может измениться, ты почти забывала о собственном теле. Но теперь реальность обрушивается резким тошнотворным ударом — и в голову ударяет приливная волна сокрушительной боли. Пошатываясь, ты пятишься назад, неловко натыкаясь на деревянные бочки. Поскальзываешься на раскисшей земле и летишь в воду, обрывая хлипкие канатные перила пристани. Неожиданно ледяная вода моментально приводит в чувство, ноги кое-как находят покрытое илом дно, и лёгкие с хрипом выталкивают воздух, заставляя сердце замедлить свой безумный бег.       Всё в порядке. Больше не выкручивает болью мышцы и суставы, кожа не горит от едкого пота, рассеивается мутная пелена перед глазами, возвращая миру прежнюю чёткость. Даже руки больше не дрожат. Но теперь, когда отложена неотвратимая катастрофа тела, в этом затишье проявляется другое чувство. Там, под костью черепа, в тесной и тёмной клетке, что-то происходит прямо сейчас — стремительно, агрессивно и совершенно безжалостно. Личинка и раньше перекраивала нейронные связи, но никогда прежде ты этого не ощущала.              Ты быстро смываешь липкую смесь пота и грязи, зачерпываешь воду пригоршнями и трёшь лицо, пока совсем не дубеет кожа. Разбрызгивая с волос капли, выбираешься на берег, мелко дрожа от ночного ветра. Город уже засыпает, и в тишине даже не надо прислушиваться, чтобы уловить знакомые звуки: фальшивые аккорды лютни, чей-то звонкий смех и даже нестройное пение. Жизнь лагеря долетают сюда выцветающим эхом, и у тебя сводит челюсти от одной мысли о том, чтобы вернуться в этот невыносимый шум, снова сесть у костра и натянуть на лицо улыбку.       Горько усмехнувшись, ты трёшь воспалённые глаза и опускаешься на один из ящиков, обхватывая колени руками. Мысли возвращаются к Горташу. «Завтра», повторяешь ты про себя, и это слово целиком заполняет разум, отрезает от ночной прохлады, звуков чужого веселья и нестерпимой головной боли. Завтра в руках окажутся все три нетерийских камня, наконец-то собранные вместе, завтра ты стиснешь тёплую сталь булавы, что ещё готова послужить в бою. Завтра эрцгерцогу придётся заплатить по счетам: за безумный план с Абсолют, за Железный трон, за обречённых беженцев под стенами города. За гул пламени в груди Карлах… за цепи, которыми он сковал Императора.        Не сразу ушей достигает звук чужих шагов. Не сразу ты замечаешь проступившую сквозь туман фигуру. Только знакомый голос заставляет вздрогнуть и вскинуть голову.       — Тав? Где тебя носило? — Шэдоухарт останавливается в паре шагов. Щурится, разглядывая в полумраке твоё раскрасневшееся лицо и прилипшую к телу мокрую одежду. Плотнее кутается в чёрную шёлковую накидку — слабая защита от этой промозглой сырости. Жрица пытается выровнять дыхание после бега, но в каждом резком выдохе слышится не столько усталость, сколько закипающее негодование. — «Прогуляется» она… Так бы и сказала, что решила искупаться. Хотя, на мой взгляд, уже совершенно не сезон.       В голосе — ни грамма облегчения, только острое, не прикрытое ничем раздражение. Шэдоухарт его даже не прячет. Конечно, стоило ожидать, что она заметит, как ты сбежала из лагеря, что испугается и поспешит следом. Но ты не ожидала, ты… забыла о ней. Для заботы о чувствах Шэдоухарт в тебе попросту не осталось места.       Сколько же времени прошло с тех пор, как открылся астральный портал? Как давно подруга ищет тебя по округе?       Губы складываются в натянутую, пустую улыбку, хотя внутри гложет нарастающее беспокойство. Конечно же, теперь Шэдоухарт не оставит тебя в покое — она застыла изваянием, а поза и цепкий взгляд не оставляют сомнений: не сдвинется с места. Ты быстро оглядываешься, но берег пуст и скрыться негде. А так хочется. Ведь ты не ожидала, что необходимость в объяснениях возникнет настолько быстро. Никакого плана. Никаких идей, что говорить. Император сказал бы: «Зачем делиться со своими союзниками? Они ничем здесь не сумеют помочь». Это был бы разумный довод, но какой сейчас смысл в этой скрытности? В твоих часах почти не осталось песчинок.       Может, и к лучшему, что подруга сорвалась следом? Тебе нужен надёжный тыл. Нужен тот, кто не обнажит меча и встанет на твою сторону, когда придёт время. Страховка… форпост.       Ты смотришь на Шэдоухарт, и колючий холод внутри на мгновение отступает перед чувством другой природы. Она бросила друзей, ушла от тёплого костра, вырвалась в сырость этой ночи, едва прихватив лёгкую накидку. Ради тебя. Глаза жрицы всё сильнее расширяются от волнения с каждой новой секундой молчания. Ты знаешь Шэдоухарт: она ждёт и нервно кусает губы, но уже придумала десяток объяснений тому, что ты стараешься скрыть за стиснутыми зубами. Мокрая, дрожащая Тав расправляет плечи и задирает подбородок, сколько раз все уже видели эту роль! Но сейчас тебе точно не позволят играть. Может быть… может, стоит сказать как есть.       Это ведь Шэдоухарт, близкий друг и самый верный союзник. Умная, чуткая Шэдоухарт — слишком проницательная для дешёвой лжи. Любая попытка выкрутиться, отшутиться только всё испортит. В конце концов… кто больше, чем она, имеет право знать? Когда-то она доверила тебе свои глубинные тайны, даже не рассчитывая на понимание или сочувствие. Ты слушала и никогда не осуждала, вставала рядом в самые тёмные моменты… а теперь пришло время для ответного жеста. Да, Шэдоухарт наверняка не поймёт и не поддержит твой выбор, но в одном ты уверена твёрдо: клинок жрицы никогда не поднимется против тебя.       — Нужно было смыть с себя этот день, — хрипло выдавливаешь ты, и слова тут же обрываются сухим, дерущим горло кашлем. Холодно, дьявол побери. Никак не унять эту треклятую дрожь. — А как там? — ты неловко киваешь в сторону лагеря. — Праздник в разгаре?       — Трудно их в этом винить, — жрица зябко поводит плечом. Её взгляд на мгновение соскальзывает назад, к отсветам костра, и в этом движении видно всё её отчуждение от общего веселья. — Второй камень, как-никак. Событие. Вот только… — Шэдоухарт снова смотрит на тебя, и лицо её застывает. — После того, что мы натворили, я не представляю, как теперь соваться к Горташу. За голову Орин нам «спасибо» больше не скажут.       — Мы убьём его завтра, — ровным тоном произносишь ты, и вновь перед глазами встаёт образ его мёртвого тела и перчатки с фиолетовым камнем. Ты сжимаешь в тонкую линию дрожащие губы и едва заметно киваешь сама себе. Твой тон пугает Шэдоухарт ещё сильнее, чем недавняя бледность. Она отступает на полшага, и недоверчиво, почти насмешливо щурится, выискивая в твоём пустом взгляде хоть каплю прежнего здравого смысла. Ты тут же поправляешься: — Мы должны убить его завтра. Послушай… Мне нужно кое-что тебе рассказать.       — Так… — Шэдоухарт резко выдыхает сквозь зубы, и прижимает ладонь к губам, глядя куда-то в сторону лагеря. Подруга отчаянно хочет знать, что происходит, но ты видишь, как напряглись её плечи, а кулак сминает нежный шёлк накидки. — Полагаю, это будет разговор о том, за что нас потом повесят. Подожди здесь. Я скоро, — жрица разворачивается и почти бегом скрывается в темноте.       Ты провожаешь её глазами, пока ещё можно различить в тумане силуэт. В затылке всё так же пульсирует личинка, но предстоящий разговор со жрицей кажется не менее опасным сражением.

***

      Шэдоухарт выныривает из темноты, прижимая к груди бутылку и два бокала, а через локоть перекинут тяжёлый шерстяной плед. Она молча протягивает его тебе, и ты кутаешься в колючую ткань, чувствуя, как благодарность на мгновение заглушает дрожь. Но от вина отказываешься, коротко качнув головой. Разум должен оставаться чистым — ни капли тумана, кроме того, что уже напустила в твой череп личинка. Замешательство в глазах жрицы вспыхивает и тут же гаснет под маской привычной иронии.       — Кажется, Гейл заметил, как я потрошила сундук с припасами, — она выдыхает почти с улыбкой, но рука с бутылкой мелко подрагивает, и в полумраке слышится жалобный тонкий звяк. Магия ещё повинуется, и ты зачаровываешь бутылку, чтобы та испускала ровное голубоватое свечение, выхватывая из ночи лицо Шэдоухарт. Сейчас — без ментальной связи, без возможности коснуться чужих мыслей — тебе жизненно важно видеть каждое движение её лица. — И я почти уверена: он решит, будто у нас с тобой здесь свидание. К утру об этом будет шептаться весь… — она обрывает фразу на полуслове и отводит взгляд. В груди отзывается фантомное эхо грусти — чужой, не твоей. Ты знаешь, чего она ждала. Знаешь, о чём она хотела бы услышать здесь, в тумане, у кромки воды. Эта мысль ощущается липкой и неловкой; в тебе не осталось места для подобных чувств. Ни к кому… никогда. — Зато никто не сунется нам помешать, — голос вдруг теряет всю напускную лёгкость, и она делает длинный, жадный глоток из бокала. — Я слушаю. Говори.       Рассказ даётся с трудом. Слова кажутся плоскими и медленными, ведь разум уже тянет к иному: транслировать образы, ощущения, смыслы целиком и без остатка — пусть по очереди, друг за другом, но без задержек и искажений. Но сейчас приходится выстраивать из звуков шаткие конструкции, по крупицам выдавливая из себя правду: причины, сухие факты, план на завтра. Ты намеренно обходишь острые углы, пряча за ровным тоном всё личное, что намертво сплелось с этой историей. Избегаешь и лишних подробностей: ни слова о том, как сдаёт тело и крошится сознание. Ты ещё ведёшь эту группу, и стоит попытаться удержать остатки контроля. Хотя бы ещё один день…       Шэдоухарт слушает, сжав губы в тонкую, побелевшую линию. По тому, как судорожно сжимаются её пальцы на ножке бокала, ты видишь: она едва сдерживает лавину вопросов и проклятий, заставляя себя дослушать до конца. Когда ты замолкаешь, жрица не произносит ни слова. Всё так же молча отставляет в сторону бокал, делает несколько основательных глотков прямо из бутылки, и с грохотом ставит её обратно. Звук бьёт по натянутым нервам, как кузнечный молот. Ты с силой сжимаешь зубы, изо всех сил стараясь не выдать пронзившую виски вспышку боли.       — Ну конечно. Это же совсем не звучит как вздор, — голос Шэдоухарт сочится ядом сарказма, но то и дело срывается. — Ты сама-то хоть себя слышишь?       Она трясёт головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей услышанное.       — «Велела паразиту себя изменять»… Какая чушь.       Жрица зажмуривается, делает несколько глубоких шумных вдохов, пытаясь вернуть власть над голосом, но контроль ускользает. Она резко открывает глаза, и в их глубине вспыхивает опасный огонь.       — Мозгоед… Очень удобно. Конечно же, всё сходится, если верить его словам. Но ведь именно этого он всегда и хотел, — фразы вылетают короткими, рваными толчками. Нет, это даже не злость, она… похоже, она разочарована. Жрица смотрит на тебя с невыносимой, щадящей мягкостью и становится очевидно: в её глазах ты всего лишь наивная жертва, ослеплённая нездоровой лояльностью к Императору.       Вы только начали, а ты уже не видишь ни одного шанса достучаться до подруги, стать для неё понятной. Конечно, стоило ожидать чего-то подобного. Гнев, протест, яд в её голосе — она имеет на это право, и даже больше. Дыхание на миг сбивается, и ты цепенеешь, ещё помня, как корчилась в агонии там, на Астральном плане, отгораживаясь от того слова, которое считала своим приговором. Того слова, которого Шэдоухарт боится больше самой смерти, а ты теперь осознаёшь единственным честным выбором своей жизни. Вы говорите на разных языках, и переводчика не существует. Ты не примешь её опыт и не заставишь прожить собственный. И всё же… она не двинулась с места. Жрица смотрит на тебя в упор: яркая, живая, такая настоящая в этом призрачном голубом свете. Она не развернулась, не ушла в лагерь за подмогой, не выхватила кинжал, и это упрямое присутствие должно что-то значить.       — Не мог он ничего «устроить», — твой голос звучит безжизненно и глухо. Спор кажется бессмысленной тратой последних сил, которых и так почти не хватает даже на то, чтобы просто сидеть прямо. Влажная распухшая масса неуклюже ворочается внутри головы, и ты чувствуешь, как с каждым торопливым ударом сердца она дёргается и съёживается — а потом расслабляется вновь: слишком горяча для личинки эта кровь. И можно было бы ответить на её страдания мрачным удовлетворением, если б только они так сильно не отражались на тебе самой. Ты зажмуриваешься: голубоватое сияние собственного заклинания внезапно слишком сильно бьёт по глазам. — Без приказа эта личинка просто беспомощный червь. Защита астральной призмы никуда не делась, ведь с вами всё в порядке. Здесь нет другого объяснения, — ты делаешь короткий выдох, и плечи окончательно никнут под тяжестью пледа. — Хочешь кого-то винить — вини меня.       — Я не стану винить тебя за то, что с тобой сделали, — Шэдоухарт качает головой и отодвигается к самому краю ящика, словно близость к тебе стала физически опасной. В её голосе дрожит надрыв; ты видишь, как побелели её костяшки, пока она вцепляется в край накидки. Тяжело даются попытки не кричать. — Невозможно этого хотеть. Развитие? Эволюция? Это не твои слова, Тав. Это он тебе нашептал, — наконец, не выдержав твоих мучений, она резко, сердито вздыхает и переставляет сияющую бутылку поближе к себе. — Мы ведь говорим о свежевателях разума. Извращённые, скользкие твари. Щупальца, слизь, эти странные глаза — ты ещё не забыла? — жрица наклоняется вперёд, и в её глазах вспыхивает опаляющая смесь презрения и боли. Она напряжённо рассматривает твоё лицо, будто ожидая, что оно тоже скривится — И ты правда хочешь превратиться в это?       Ты молчишь. Не хватает слов на ответ: все они бесполезные и фальшивые, неспособные передать смысл того, что ты чувствуешь. Шэдоухарт не видит этой беспомощности. Она долго всматривается в твои абсолютно чёрные глаза, пытаясь прочесть их выражение, но в итоге сдаётся. Взгляд её рассеянно блуждает по открытым участкам твоей кожи, испещрённой мутными прожилками, что хорошо различимы даже в тусклом свете. Потом девушка с тихим вздохом закрывает глаза. Она выглядит чертовски уставшей: плечи опущены, накидка сползла набок. Кажется, сил продолжать этот спор и у неё больше не осталось.       — Ну конечно, ты ведь уже… какие вообще могут быть вопросы, — она выдыхает это прерывисто, и в тусклом свете бутылки ты видишь подозрительный блеск в её глазах.       Ты отводишь взгляд в сторону, к тёмной воде. Вы так ни разу и не поговорили после встречи с Императором там, под Ривингтоном, когда твоё тело обрело эти новые черты. Ты обживала свою новую холодную реальность, а Шэдоухарт отгораживалась вежливым молчанием и острыми взглядами. Со временем лёд подтаял, она научилась «не замечать» твои чёрные глаза и серые прожилки на коже, но понять так и не сумела. Может, если бы ты смогла подобрать тогда слова… но ты даже не попыталась.       — Я всегда подозревала, что мозгоед тебя погубит. Но так быстро, так легко…. Знаешь, ты была такой красивой, — вдруг говорит Шэдоухарт, и голос её приобретает пугающую мягкость. Ты вскидываешь голову, сбитая с толку этой неожиданной сменой темы. — Чёрт. Ты правда ни разу не пожалела… об этом? — она медленно протягивает руку, почти касаясь твоей щеки, но замирает на полпути, отдёргивает дрожащие пальцы. С того самого дня она ни разу к тебе не прикасалась… не может заставить себя и сейчас.       Глаза невольно расширяются, тебя заполняет немое изумление. Лицо? Она всерьёз спрашивает про лицо? В ответ на эту нелепую мысль разум взрывается калейдоскопом образов — ты уже и не помнишь, когда это было, но тело и сознание хранят каждый электрический разряд этих мгновений. Вот впервые прикосновение к чужому разуму отозвалось упоением и чистым, первобытным азартом. Вот впервые ментальный обмен с друзьями вызвал укол нетерпения… и разочарования, такого внезапного и злого, что больно. Вот впервые не хватило слов и ты узнала, что такое бессилие на самом деле. А вот впервые всё взрывается холодным экстазом от присутствия внутри его мыслей… В темноте черепа медленно пульсирует разбухший мозг. Вновь слышится хруст костей и звон лопающихся вен, и ты вздрагиваешь, будто наяву слизывая с губ горячую вязкую кровь. Челюсти сжимаются до скрежета. Ты помнишь о цене. Ещё есть время.       — Это… я ведь и раньше не слишком полагалась на внешность, — тихо отвечаешь ты и перехватываешь настороженный взгляд Шэдоухарт: молчание уж слишком затянулось. Жрица беззвучно хмыкает, глядя, как ты ладонью зачёсываешь назад липнущие к шее спутанные пряди. Капли воды с тяжёлым глухим перестуком ударяются о доски. — Когда служишь Клятве, привыкаешь смотреть сквозь лицо.       Мысли неизбежно возвращаются к Императору. Это так закономерно и даже неизбежно: найти исключительность именно там, где мир привык видеть лишь мерзость. В его иномирном теле ты находишь продолжение его воли, в пронзительном взгляде ощущаешь покой и признание, память кожи о прикосновениях откликается родством. Тебя завораживает этот сложный, многослойный интеллект, плавный поток его мысли и монументальное терпение. То, как ювелирно и аккуратно он обходится с твоими границами. Ты познала облик его истинных чувств, и это было единственным моментом полноты смысла в твоей жизни. Всё остальное рядом с этим… пусто.       Рука слабеет и соскальзывает с мокрых волос, теряясь в складках пледа. Страшно представить. Ведь этого всего могло просто не быть, если бы имела значение «красота».       — Что ж, реальный мир устроен несколько иначе. В обществе обычно как раз судят по лицу, — голос Шэдоухарт сочится ядом. Её жёсткий, пронзительный взгляд очерчивает твой силуэт, и губы кривятся в усмешке. — Да кому я рассказываю? Ты ведь не просто так таскаешь на плечах свой шлем… Снимешь — и стража пригвоздит тебя к стене первым же болтом. Тав, — жрица устало выдыхает и коротко качает головой. Какое-то время молчит, слабо перебирая складки шёлковой накидки. — Ты вообще думала о том, как будешь жить, когда закончится… процесс? — фраза спотыкается. Лицо сводит судорогой отвращения, а в голосе звучит горечь — с фактом подруга больше не спорит. — Уйдёшь в Подземье, поселишься в грибных рощах? Но даже там свежевателям разума не рады.       — Я никуда уходить не собираюсь, — слова срываются чуть резче, чем хотелось бы. Едва хватает дыхания на эту вспышку раздражения.       Жизнь за гранью трансформации кажется слепым пятном; никаких сил нет заглядывать в будущее, когда затылок гудит от тупой, изматывающей боли. Планов ты не строишь, есть единственная цель: Горташ, камень, Абсолют. Есть только «завтра». Может быть, последнее «завтра». Но если суждено пережить сражение…. Взгляд замирает на мутных силуэтах зданий, с их острыми крышами, печными трубами и мерцающими квадратами окон. С плеском воды и скрипом старого дерева, запахами дёгтя, водорослей и свежей рыбы. Этот город всегда был твоим домом. Ты останешься здесь.       — Очень мило, — Шэдоухарт роняет слова с обманчивой лёгкостью и заходится в небрежном, фальшивом смехе. — Значит, останешься во Вратах Балдура. Тоже будешь прятаться в подвале и скрывать лицо. Лгать, интриговать, дёргать за ниточки. А потом, конечно, подчинишь кого-нибудь влиятельного… чтобы проворачивать собственные делишки. Знаешь, герцог Рейвенгард отлично подойдёт! — она обрывает себя на полуслове, будто подавившись собственной желчью. Смех гаснет. Жрица откидывает голову, вглядываясь небо, и её плечи, только что напряженные до предела, бессильно опускаются.       — Прости, — тихо, но без тени сожаления произносит она, так и не опуская взгляда. Губы добела сжаты в плотную линию. — Я не думаю, что ты так поступишь.       Ты молчишь. Намёк Шэдоухарт бьёт точно в цель, но эта территория закрыта для чужих. Имя Белинн погребено где-то глубоко внутри, и ты не станешь произносить его вслух — ни сейчас, ни когда-либо ещё. Что бы там ни случилось — осуждения или оправдания лишены смысла, важно лишь одно: это было очень личное и болезненное для близкого тебе существа. Когда-нибудь — если Император захочет, а для тебя это всё ещё будет иметь значение — он сам расскажет, что произошло между ним и его союзницей. Ты подождёшь.       — Но подумай хотя бы о том, как придётся питаться, — голос Шэдоухарт падает до шелеста, в котором сквозит брезгливость пополам со стыдом. Так говорят о чем-то неприличном, о тайном пороке, который невозможно скрыть. — Мозги, Тав! Придётся убивать — самым тошнотворным способом, какой только можно представить, — её передёргивает; плечи резко вздрагивают под накидкой, а дыхание на миг сбивается. — Жрать чьи-то мысли и жизни… Каждый раз. До самого конца.       — После того, как мы неделями грабили погреба, перебирая гнилую морковь и тухлый сыр… — рассеянная шутка звучит неуместно и нелепо. Шэдоухарт смотрит на тебя с колючим осуждением, которое быстро тает. Глаза расширяются в искреннем удивлении, и она вдруг выдавливает слабый смешок. В этом взгляде проскальзывает что-то знакомое, живое. Но внутри тебя ничего не отзывается… и быстро забывается.       Ты не хочешь этот разговор. Боишься его. Гонишь прочь мысли о живом мозге, что призывно пульсирует под тонкими оболочками, подчиняясь ритму ещё бьющегося сердца. Но они не уходят. Внутри вскипает мутная, противоречивая смесь из тревоги, напряжения и жаркого стыда, сквозь которые прорывается странное лихорадочное возбуждение. Тело пробивает дрожь. Ты медленно выдыхаешь горячий воздух сквозь пересохшие губы и сглатываешь вязкую слюну. Пальцы беспокойно комкают плед, поправляют складки, кутают плечи. Ты пытаешься вытеснить эти чувства — совершенно непонятные, неестественно сплавленные между собой чувства, одновременно принадлежащие и тебе, и кому-то совершенно иному.       — Убивать… тошнотворным способом… — выдыхаешь ты, плотно зажмуриваясь. Чувства никуда не уходят, впрочем, голос не подводит: звучит хрипло, но спокойно. Убивать. Ты тихо хмыкаешь, прежде чем продолжить. И не знаешь, с кем споришь сейчас на самом деле. — Мир насквозь пропитан кровью. Повсюду эльфы, люди, гномы рвут друг другу глотки. Убивают все. Жестоко, грязно… Тошнотворно, — уголок рта слабо дёргается в злой ухмылке. Ты, паладин Возмездия, знаешь об этом всё. О том, как убивают… и как убивать. Пальцы сжимаются в кулак; кожа ладони отчётливо помнит холодную рукоять забрызганного кровью клинка. — Из выгоды, мести, удовольствия. Упиваются мольбами и страхом. Паршиво. Но нет никого на свете хуже нас, — последние слова переходят в горький шёпот, и ты в упор смотришь на Шэдоухарт. Та ёжится под этим взглядом, но не отворачивается. — Мы стольких заклеймили монстрами… но кто здесь точно монстры — так это мы.       — Великолепный довод. Обязательно его вспомню, когда щупальца оплетут мою голову, — вопреки словам, Шэдоухарт не злится, лишь смотрит сквозь тебя долгим, пустым взглядом. Брови ломаются в жалобном изгибе, а в уголках плотно сжатых губ залегает скорбная складка. Она снова хватается за бутылку, делает долгий, жадный глоток и возвращает её на ящик — на этот раз осторожно, без лишнего звука. — Не верю, что ты это всерьёз. Звучит так, будто ты просто оправдываешь…       Челюсти сжимаются до боли, и ты не сразу находишь силы на ответ. Слова застревают где-то в горле.       — Необходимость в… пище? Стремление выжить? — и вслух звучит совсем не то, что ты хотела. Смысл выходит мягче, безопаснее — и на мгновение ты теряешься: это для неё… или для себя? Пытаешься улыбнуться, но выходит плохо. Губы дрожат и не слушаются.       Шэдоухарт резко отворачивается. Коротко дёргается вперёд — ты готова поклясться, что она вот-вот вскочит с ящиков и бросится прочь. Подальше от тебя. Пальцы до скрипа сжимают окованные края дерева, накидка сползает, обнажая озябшие плечи. Шэдоухарт шумно, рвано выдыхает. Голос её становится жёстче, обдаёт холодом, и она спрашивает, так и не повернув головы:       — А душа, Тав? Цереморфоз уничтожает душу.       — Да, мы как-то говорили об этом с Иссохшим, — ты рассеянно киваешь. Много с тех пор изменилось, но полумрак Лунных башен легко всплывает в памяти: каменная крошка и обломки колонн, тревожный шёпот, ряды мёртвых тел… Голос Иссохшего порывом могильного ветра врывается в это затишье после боя; он смотрит сквозь тебя, будто и не ждёт ответа. Есть ли у иллитидов души? Вопрос кажется странным и неуместным. Вы измотаны боем и раздавлены правдой о Старшем Мозге — совсем не до загадок и философии. Ты просто уходишь. А сейчас вдруг замираешь. Мысль рождается вместе с новой волной боли: ведь ни одно слово старика ещё не было сказано просто так.       — Но знаешь… мне всегда казалось, что ценность души преувеличена, — фраза слетает с губ слишком свободно, и горло вдруг сжимает спазмом от этих слов — вызывающих, дерзких слов, что отзываются внутри короткой вспышкой липкой тревоги. Ты нарочито небрежно поводишь плечами: этот неубедительный жест кажется единственным способом выглядеть уверенной.       Лишь раз ты решилась поделиться с кем-то своими сомнениями. В полдень, после тренировки, тихо подошла к храмовому мастеру: никого ближе у тебя давно уже не было. Не подбирая слов, выпалила свой вопрос как есть, стыдливо отводя взгляд, но мастер не ответил. Лишь тяжело вздохнул, опустил на плечо тяжёлую тёплую ладонь да велел побольше тренироваться и поменьше думать. Прошло много лет, и до сих пор кажется святотатством просто задаться вопросом: а чем ты с душой вообще отличаешься от себя же — но без неё?       Кажется? Казалось. Раньше.       — Пре… «преувеличена»? — воздух с хрипом застревает в груди Шэдоухарт. Она рваным, судорожным движением запускает пальцы в волосы, безжалостно растрёпывая косу. Сжатый кулак резко бьёт по колену. Голос жрицы вспыхивает резким осуждением, и это заставляет невольно вздрогнуть. Впервые за ночь твои слова действительно заставили её разозлиться. — А что вообще тогда ценно? Без души недостижимо воскрешение — и всё. Конец. Никакого посмертия — ни Плана Фугу, ни милости богов, ничего. Без души…       — …невозможны и сделки с дьяволами, — заканчиваешь ты и слегка вздыхаешь. Невольно перед глазами встаёт лицо Рафаила: острый прищур, безупречная улыбка, вечные свитки контрактов в холёных руках. — Получается, душа — это просто валюта. Разменная монета. Мы носим её в кармане и надеемся не потерять ко времени, когда она пригодится… — Шэдоухарт замирает, а пальцы её впиваются в колено. Вспыхнувшее в глазах возмущение мешается с немотой — она ловит ртом воздух, но слова не идут. — Здесь и сейчас без разницы, пустой ли твой карман. Ты спросила, что ценно? Жизнь.       — Это просто… ты знаешь, это… — жрица вспарывает воздух взмахом напряжённой руки — и тут же роняет её вниз. Отбрасывает накидку прочь, рывком поднимается на ноги, глядя куда-то в сторону. Куда угодно — лишь бы не на тебя.       Ты реагируешь раньше, чем успевает оформиться мысль. Подаёшься вперёд, вцепляясь в запястье Шэдоухарт мёртвой хваткой. До крови прокусываешь губу, чувствуя на языке металлический привкус, и не позволяешь себе проронить ни слова. Сказано уже достаточно. Тело едва заметно раскачивается из стороны в сторону в такт лихорадочным ударам сердца; ты пытаешься унять сорванное дыхание — грудь вздымается рывками, не слушается.       Порыв пугает до дрожи, ведь ты не хотела… но ведь должна была? Внутри ничего не болит, и сердце успокаивается слишком быстро. Чувство ненастоящее, снова ненастоящее… даже это. Просто память. Беспомощно мотая головой, ты закрываешь глаза и ослабляешь хватку. Но пальцы всё равно не разжимаешь.       Шэдоухарт мягко высвобождает руку, но, вопреки ожиданиям, задерживает свою ладонь на твоей. Накрывает второй — впервые касается сама… с тех пор. Рядом раздаётся скрип дерева: жрица снова садится на ящики. Придвигается вплотную, и растрёпанные волосы щекочут твою щеку, принося резкий знакомый запах дыма и сухих трав.       — О, боги, Тав. Ты ещё… — почти шёпотом выдыхает она и надолго замолкает, не находит слов. Аккуратно поправляет твой тяжёлый, сползший набок плед. — Клянусь, я никуда не ухожу. Мне просто… я… — чужие пальцы с силой стискивают твоё плечо, впиваясь в ткань. Ты открываешь глаза и натыкаешься на взгляд подруги — уставший, растерянный… и отчего-то потеплевший.       Ты смотришь на неё. Проходит секунда, другая, проходит, кажется, вечность. А взгляд всё так же бездумно скользит по её силуэту, по чертам лица, что кажутся слишком мягкими в голубоватых отсветах зачарованной бутылки. В голове ни единой мысли и ухватиться не за что, только гулко бьются в такт пульсу горячие волны боли. И ещё это тягостное зудящее ощущение, оно шепчет: нужно что-то сделать или сказать… Но что — ты не знаешь. Чувства больше не ведут.       — Но ты отказываешься и от жизни, — так и не дождавшись ответа, Шэдоухарт первой ломает тишину: голос ровный, но её пальцы впиваются в твою ладонь до белых костяшек. Она подаётся вперёд, врываясь в твоё пространство, перехватывая взгляд. Продолжает разговор так, словно пауз и не было — но в ней нет больше злости, только мольба.       — Ты умрёшь, — с нажимом произносит жрица и охает, когда ты вырываешь из её пальцев резко вспотевшую ладонь. Ты прячешь руку под пледом, дышишь медленно и глубоко, не позволяя вспышке страха взять над собой верх. Он не твой. Шэдоухарт хмурится, мгновенье смотрит на твоё окаменевшее лицо, однако продолжает. — А твоё место займёт существо, которое поглотит твой разум, переварит память и эмоции. Это оно продолжит жить. Не ты, — она замирает в опасной близости, обдавая горячий дыханием. Ждёт реакции — любой, лишь бы это не было молчанием.       — Но с душой ведь происходит то же самое, — твой голос звучит глухо, и ты торопливо сглатываешь, пытаясь разорвать сдавивший горло спазм. Бросаешь быстрый взгляд на Шэдоухарт, оценивая реакцию. Жилка на её шее нервно дёргается, но лицо остаётся неподвижным, застывшим: она словно перешагнула порог, за которым твоя ересь больше не удивляет. — Тело… умирает, а душа сохраняет личность и идёт дальше. И никто почему-то не сомневается, что это тот же человек, — с губ срывается короткий смешок. Что бы сейчас сказал наставник? — Я думаю, что разум и память — это и есть мы. Поэтому… кто бы ни продолжил жить — он будет вынужден остаться мной.       Твой тон сейчас так же спокоен и сдержан, как взгляд Шэдоухарт, но правды в этом ничуть не больше. Какая может быть уверенность, когда личинка уже пережевала почти весь мозг? Когда каждый вдох отдаётся тупой болью в голове, и ты знаешь: она делает это прямо сейчас. Всё быстрее, всё злее выполняет твой приказ. И всё же… ощущение собственного «я» никуда не делось, напротив — стало только резче и сильнее. Эта иллитидская сущность — такая же неотъемлемая часть тебя, как и то, что было до неё.       — В лучшем случае ты просто будешь помнить, кем была, — хмуро поправляет тебя Шэдоухарт. Смотрит, как твои пальцы цепляют плед изнутри, и качает головой; брови сходятся у переносицы, образуя глубокую складку. — Император, конечно, помнит, что был Балдуром, но вряд ли считает себя им, — ладонь жрицы вновь ложится на бутылку, но замирает. — Знаешь, я просто не могу понять. Ты так легко готова отказаться от прошлой жизни… неужели там не было ничего, чем ты дорожишь?       — А ты считаешь жизнью годы, проведённые в служении Шар? — вопрос вырывается раньше, чем ты успеваешь погасить эту мысль. Слова звучат грубо, почти зло, и Шэдоухарт опасно щурится, встретив твой острый неподвижный взгляд.       — Ты не можешь всерьёз сравнивать культ Шар и свою клятву, — голос жрицы на мгновение становится резче и громче, и ты коротко вздрагиваешь, когда это отдаётся болезненным импульсом в висках. Да, уж она-то не отдала бы ни единого воспоминания, даже о самых худших поступках. Шэдоухарт знакома истинная мера зла, которому она служила столько лет. Твоя попытка встать с этим в один ряд заставляет её выпрямиться. — Паладины возмездия, конечно, не праведники. Но я знаю тебя. Ты не жестока.       — Клятва, — произносишь ты на выдохе и морщишься от вкуса этого слова. — «Закон есть закон, и нет прощения для нечестивых. Только точный удар меча».       Ты хорошо помнишь эти сухие весомые строки, ведь они много лет управляли твоей жизнью. И даже сейчас, когда ты отказалась от них, когда пошла иной дорогой, внутри всё ещё жжётся. В наказание за предательство.       — Я стольких убила, — голос тускнеет, впервые за разговор теряя устойчивость. — Сотни грешников. Я не помню их лиц и имён, не помню даже преступлений. Это… не то, чем стоит дорожить, — ты слабо мотаешь головой, отгоняя эту мысль. — Любые идеи о справедливости можно извратить, если отравлен тот, кто держит меч.       — Убитые заслужили своё наказание, — жрица упрямо поджимает губы, и её подбородок едва заметно взлетает вверх. В её взгляде сквозит высокомерие — как же давно ты его не видела… Прежняя Шэдоухарт. Будто и не было этих месяцев. — Твои поступки не были злом. И этого не извратить.       — Всё можно извратить, — во рту разливается горечь от собственных слов, и ты прижимаешь холодные пальцы к горящему лицу. Тебе не хочется в этом каяться, не хочется чувствовать это в себе. Ты бы вычеркнула каждый этот день из памяти, если бы могла; стёрла бы саму себя, чтобы не быть той, кто совершил всё это. — Я клялась воздавать по заслугам, без милосердия и вторых шансов. Но, знаешь — лучше всего такую клятву исполнит тот, кто сам жаждет отмщения, — несколько секунд ты молчишь. Собираешься с силами для признания, которое никогда не звучало прежде. Даже в мыслях. — Мне… это было слишком по душе.       — Кого ты потеряла? — Шэдоухарт подаётся вперёд, и вопрос замирает между вами коротким тревожным выдохом. Ей, бывшей жрице Госпожи Утрат, оказалось нетрудно уловить знакомый след чужого горя.       — Всех, — чеканишь ты, и голова невольно дёргается в сторону. Ты пытаешься представить лицо матери — не выходит. Перед глазами лишь застывший образ белокурой эльфийки с венком из красных маков. Её мягкие и тёплые руки, заразительный смех, янтарные бусы на шее. От неё пахнет медовыми травами и свечным воском, а в любое время года плетёная корзина полна ароматных яблок… ты перебираешь эти детали, не зная наверняка: помнишь ты их или просто придумала, чтобы заполнить пустоты.       Одинаковые дни прошлой жизни слились в единый кровавый след, но слишком хорошо сохранился день, с которого всё началось.       — Они пришли после заката, некромант и его свита. Убивали, поднимали трупы — и те шли убивать своих же родных. Был Мидсаммер. Никто не спал… и никто не был готов, — ты прикрываешь глаза, и воспоминание о той ночи тут же захватывает разум.       Вот с жалобным звяканьем обрывается музыка, а рядом резко затихает чей-то смех. Огненный шар врезается в круг из столов, и летят на землю сбитые бутылки вина. В прозрачную ночную дымку врывается удушливый жар, звёзды скрываются за плотным серым дымом — уже полыхают высокие заросли сухой травы. Рыжие искры жалят кожу, а обугленные балки деревянных домов с треском рушатся и рассыпаются чёрной пылью.       Ты бежишь, запинаясь о рассыпанные повсюду крупные яблоки, царапаешь ступни осколками стекла. Длинный подол перепачканного сажей платья цепляется за корни, но ты даже не замечаешь. Который из домой твой? Повсюду развалины, не отличить! Воздух дрожит от криков, от стонов умирающих, надрывного плача; все эти голоса знакомы с детства, но их теперь не узнать. Одновременно ты слышишь и глухой ритмичный перестук костей. Скелеты упорно ковыляют вперёд, не замечая град камней и стрел, не падая под вспышками заклинаний эльфов, ещё способных сражаться.       Ты спотыкаешься и падаешь на колени. Кожа вдруг начинает светиться мягким золотистым светом — «щит веры», сколько раз ты видела эти чары! Мама. Умоляет спасаться, бежать к реке, но голос захлёбывается на середине фразы. Высокая фигура в кожаных доспехах медленно поворачивается к тебе. Лоскуты обгоревшей кожи свисают с его щёк, тлеет грива чёрных волос, а в пустых глазницах ярится неестественный зелёный огонь… Это лицо ты помнишь отлично. Лицо твоего отца. Того, что было им всего несколько минут назад.       — Они вырезали всех, Шэдоу. Всю деревню, — голос звучит бесстрастно. Ровно и сухо, как будто всё это происходило с кем-то другим, будто тебя и не касается. Так читают отчёты о военных потерях. — Моя семья. Друзья. Наша часовня, наше древо. Не осталось ни одного целого дома, не осталось даже трупов, чтобы их захоронить, — Шэдоухарт вцепляется в твою ладонь обеими руками. Ты чувствуешь, как её ногти до боли впиваются в кожу, но она просто слушает, не смея перебить. Во взгляде теплится тяжёлая, тихая печаль. — Мамины чары помогли мне бежать. Я выбралась через лес к Чионтару. Там наткнулась на послушников из балдурийского храма. В нём я потом и осталась.       «Мне жаль», — раздаётся в твоих мыслях. Впервые за ночь его молчаливое присутствие складывается в слова — и слабую вибрацию понимания. Да, это было лишним, нежеланным, и воспоминание вихрем прорвалось сквозь все границы. Да, так хотелось бы самой забыть его, как старый сон — этот водораздел между жизнью, что могла бы сложиться, и той, что была прожита. Ты не искала сочувствия и даже не знаешь, что вообще с ним делать.       Но то, что Император здесь, наполняет странным холодным удовлетворением.       — Спустя годы я вернулась туда, но всё давно заросло — ни руин, ни даже пепла от них, — продолжаешь ты, не поднимая глаз. Губы растягиваются в горькой полуулыбке. — Та жизнь утрачена без остатка. Осталось разве что кольцо, что было на мне в ту ночь, — ты нащупываешь под нашейным мешочком с камнями тонкую цепочку, подцепляешь пальцами. Покачивается тонкий золотой ободок. На круглом щитке — крошечный осколок янтаря в окружении искусной гравировки лучей восходящего солнца. — Даже странно, что я его не потеряла.       — Латандер, — понимающе произносит Шэдоухарт, рассмотрев получше. — Вот почему ты так рвалась за этой булавой…       — Помню, в часовне был красивый витраж в его честь, — ты склоняешь голову и тоже вглядываешься в рисунок. Янтарь. Бусы, наверное, действительно были… Сияли изнутри в лучах рассвета — совсем как этот холодный осколок солнца в голубоватых отсветах бутылки. — Сколькие из нас молили его о помощи, когда пришла нежить. Поначалу постоянно думала, почему он не ответил и не даровал свою милость.       Ты больше не решаешься произносить для Шэдоухарт подобные слова: слишком важным кажется сохранить её близость… но даже спустя годы мысль не растворилась. Латандар. Бог, который смотрит.       Впервые за много лет ты позволила воспоминанию снова вспыхнуть так ярко. Впервые решилась дать ему выйти наружу. Ты надеялась, что сумеешь разделить с Шэдоухарт давний ужас и боль от потери близких. Сумеешь прожить и отпустить, пока ещё способна. Но… опоздала. Внутри — ничего, только покой, почти безучастность. Это просто память: то, что делает тебя тобой, но тобой не управляет. Больше нет. Может, годы одержимости местью вытравили всю любовь, а ты даже не заметила. Может, это личинка прожевала и выплюнула эмоции, как ненужный мусор. Теперь уже неважно. Прямо сейчас, в эту минуту ты оглядываешься назад и видишь всю эту жизнь. Видишь взглядом, лишённым прежних помех.       Ты заговариваешь прежде, чем Шэдоухарт успевает ответить. Беспомощные сожаления и чужая печаль сейчас ни к чему. Бесполезно, ничего не отзовётся. А ты не хочешь врать о том, чего не чувствуешь.       — Да, так всё и было… Все, кого я убивала, кару заслужили, — мысль ускользает, и ты пытаешься за ней поспеть, прокручивая разговор с начала и ища зацепки. Память не хранит ни лиц, ни преступлений — и хорошо, что так. Да… ты спасала тех, кому никто иной не мог помочь: растерянных, загнанных жертв, не способных ответить на зло. Виновные не достойны того, чтобы их помнили. Наверное, ты просто не хотела, чтобы у них были имена и лица. Так легче выполнять свой долг. А может, было просто всё равно, кого казнить. — Но это никогда не было легко, даже после многих лет, — отличать правосудие от истребления. А сейчас я думаю… наверное, и не было никогда разницы…       Ты и правда верила, что поступаешь правильно? Так и было. Каждая жертва зла на пути заслуживала, чтобы за неё отомстили. За твою деревню не вступился никто — так пусть за этих несчастных пошлёт расплату твоя рука. Но сейчас, в пульсирующем болью сознании, сама собой проступает голая правда. Ведь ты возвращалась к заросшим руинам совсем не ради молитв и не ради тоски по прошлому. Ты перерыла все могилы, подвалы и склепы в округе. Неделями, без сна и без отдыха искала того, кто вёл мертвецов в ту ночь… и нашла тот самый посох, а рядом — рваную мантию и разбросанные, порубленные кости. Кто-то успел раньше. Кто-то отнял финал, что был по праву твоим.       И каждая жизнь, которую ты отнимала у нечестивцев потом, была лишь куском мяса, брошенным внутреннему зверю. Ты кормила его чужой кровью. Годами пыталась насытить жажду по той самой, единственно желанной мести, но этого всегда было недостаточно. Переступая через очередное тело, ты удовлетворённо кивала самой себе: это хорошее дело, сегодня кто-то ляжет спать спокойно. Кто-то… но не ты. И вот, вечно голодный зверь уже снова гонит вперёд.       Прежде сомневаться в собственной морали не приходилось. Твои поступки не были продуктом личных решений или решений: справедливый суд взвешивает лишь добро и зло, ничего более. Ты — беспристрастный меч, коротким и точным ударом исполняющий приговор. Но сейчас ты знаешь, чем на самом деле было то, что в мире принято называть справедливостью. Смотришь сквозь всю эту высокопарную шелуху вроде «расплаты», «правосудия» и «приговора». Смотришь сквозь свои добрые побуждения, стремление защищать людей и веру в собственную чистоту — и видишь всего лишь убийство. Раз за разом, год за годом ты просто платила злом за зло.       Стиснув зубы, ты запираешь внутри шумный вздох и позволяешь мысли течь дальше. И чем глубже этот безжалостный логичный взгляд проникает через все слои мотивов и норм, тем сильнее ужасает то, как долго ты этого не замечала. Теперь остаются только факты. И единственно возможный, слишком простой вывод.       Клятва… не была целью или смыслом — она служила лишь оправданием. Это всегда были безмилостные убийства, приносящие короткую волну насыщения и тревожное затишье перед следующей. Шэдоухарт боится, что ты превратишься в монстра, станешь чем-то иным, но ничего нового в этом нет. Ты всегда им была.       — …но и спасла не меньше! — щёку обдаёт горячим дыханием, запястье немеет от чужих крепких пальцев, и только потом какие-то слова достигают сознания. Ты ловишь мутным взглядом силуэт Шэдоухарт — неожиданно близко, черты расплываются. Хорошо, что она не знает твоих мыслей, иначе бы ни за что не захотела снова к тебе прикасаться. — Помнишь Изумрудную рощу? Столько беженцев! Это ведь ты рвалась им помогать, хотя у нас и своих проблем хватало. А Карлах? Даже я тогда подумывала её убить. Ох, если бы ты нас не остановила… — голос сбивается, и Шэдоухарт ненадолго замолкает. Лицо её темнеет, губы сжимаются в нить, и она откидывается назад, с глухим стуком опуская голову на ящик. — Ты никогда не проходила мимо. Но сейчас я иногда совсем тебя не узнаю.       — Когда ты заметила? — тихо спрашиваешь ты; чуть склонив голову набок, пытаешься не упускать Шэдоухарт из виду. Внутри слабо ворочается интерес. Когда личинка по-настоящему взялась за твой разум? Когда ты решила впустить её и сделать частью себя? Теперь это едва ли важно, но всё же… ведь ты не замечала.       — Это случилось давно, ещё до… этого, — со вздохом жрица снова выпрямляется. Коротким кивком головы указывает на твоё лицо, так и не сумев подобрать слова для коснувшихся его перемен. — До Лунных башен, до шаритского храма. Ты стала такой холодной. Слишком молчаливой, слишком… логичной, — Шэдоухарт с силой трёт ладони о лицо. Замирает, прижав пальцы к подбородку. — Мне не хватает твоих шуток, Тав. Твоего смеха. А когда… — её глаза широко распахиваются. — Когда Шкряб в последний раз приносил тебе мячик?       Но память выдаёт обрывки, из которых не сложить ответ. Ты только знаешь: он перестал вилять хвостом, завидев тебя у костра. Перестал крутиться у ног, напрашиваясь на ласку — только пятился, прижав уши и тихо скуля. Он бежит к Карлах, к Шэдоухарт, даже к Астариону… но тебя всегда обходит стороной. Тебя! Ту, кто дал ему пищу и новый дом. И кажется, что сердце должно сжаться от горечи, но мысль проходит насквозь, не оставив никаких следов. Ты не скучаешь. Как будто и не было ничего.       — Зато треклятая иллитидская тварь только и вьётся вокруг тебя, — Шэдоухарт кривится, передёрнув плечами. Ты бросаешь быстрый взгляд в темноту: где-то там должен находиться давно заснувший лагерь. В тишине, в пустой палатке, скребётся пожиратель интеллекта, излучая в пространство пронзительные волны тревоги. Он слушает твой разум. Громкий, беспокойный, изменяющийся.       — Мы просто рад, что я не бросила его в клетке, — ты небрежно ведёшь плечом, но Шэдоухарт громко, почти сердито хмыкает. Не верит — и правильно. Слабая отговорка. Конечно же, любой в лагере давно заметил, как быстро вы с ним привязались друг к другу.       И это вышло само собой, как будто всегда так было. Первый вечер после Лунных башен отпечатался в памяти ярким всплеском ощущения.       Вот существо, помявшись в сторонке, запрыгивает тебе на колени, беспокойно шевеля усиками. Твои пальцы зарываются в прохладную слизь и скользят вдоль пульсирующих извилин. Жест кажется естественным, привычным; внутри, сквозь рассеянность и задумчивость, проступает странная снисходительность.       Существо замирает, усмирённое твоей рукой, впивается в ноги когтями. Но оно вовсе не безмолвно: пространство вокруг бурлит от вспышек любопытства и возбуждения, они хлещут прямиком в сознание, перебивая мысли. «Ой, ну ты и чудик…» — это хриплый голос Карлах совсем рядом, но ты едва понимаешь смысл. «Гхайково отродье» — по лицу Лаэзель пробегает судорога брезгливости, а ладонь крепче сжимается вокруг рукояти меча. Шэдоухарт ничего не говорит — просто разворачивается и уходит в свою палатку.       Почуяв, как изменился воздух вокруг, Мы пытается вывернуться из твоих рук и убраться прочь, но ты мягко удерживаешь его на месте. Пусть говорят, что захотят. Это ведь тоже твой друг.       — Я так долго не придавала этому значения. Мы пережили столько, что любой… — и без того тихий голос Шэдоухарт срывается на шёпот. Её неподвижный и потухший взгляд проходит сквозь тебя. — А стоило вмешаться. Чёрт, я видела, я же видела как ты сомневалась насчёт этих псионических сил! Может, если бы я меньше думала о Шар, если бы не позволила… это не зашло бы так далеко, — Шэдоухарт зажмуривается и резко мотает головой. До последнего мгновенья не отпуская твоей руки, она рывком поднимается с ящика и проходит к концу пристани. Скрип дерева под сапогами в ночной тишине звучит раскатом грома. — Паразит изменил тебя ещё тогда, и это наша… моя вина.       — Хочешь кого-то винить — вини меня, — напоминаешь ты и подаёшься вперёд, пытаясь встать вслед за жрицей, но к горлу вдруг подкатывает горячая кислая волна. Мир вокруг размывается и плывёт, и ты с силой сжимаешь пальцы на краях ящика. Приходится выждать секунду, прежде чем заговорить снова. — Я это выбрала, — несмотря на усталость, слова звучат жёстко, но ты не уверена до конца, кому именно они предназначены Может, Шэдоухарт. А может, ты просто пытаешься напомнить личинке, кто на самом деле отдаёт приказы.       — «Выбрала», — с пристани доносится сдавленный смешок. — Так же выбрала, как там, в Астральной призме? Я видела, как ты не колебалась. Даже не обернулась, чтобы узнать наше мнение, — в этом выпаде звенит едва скрытая обида, и наконец ты видишь всё как есть. Дело не в астральной личинке, твоём искажённом лице, даже не в Императоре… всего лишь в том, что ты забыла про них. Что в одиночку приняла решение, которое им не понравилось — и которое нельзя отменить. Шэдоухарт простила бы риск, приняла бы жертву, но только не твоё пренебрежение.       Скрип дерева в темноте становится размеренным — жрица меряет шагами пристань. Звук то приближается, то отдаляется, бьёт по ушам, отдаваясь пульсацией в затылке. Ты сжимаешь голову ладонями, и все сожаления выгорают, вытесненные болью.       — Тав. Ты хоть знала, на что идёшь? — раздаётся бесцветный вопрос. Тишина длилась слишком долго, и жрице надоело ждать.       Ты отвечаешь не сразу. Зарываешься пальцами в волосы, пытаешься вызвать в памяти тот день, и это удаётся неожиданно легко. Цвета и звуки, слова и мысли, даже тяжесть лат на собственных плечах — всё кажется сейчас реальным.       Вот иллитид, назвавшийся Императором — слегка парит над землёй в середине пещеры, в окружении поверженных гитов. Спутники держатся на расстоянии, жмутся друг к другу за твоим плечом, и ты невольно оказываешься ближе всех. Рассматриваешь каждую деталь инородного лица и необычной брони, ловишь каждое тонкое движение щупалец. А затем, усмирив неровное дыхание… несмело делаешь крошечный шаг вперёд. К нему.       Император смотрит на тебя — изучает, оценивает. Давление его внимания тупой волной разливается в висках, но враждебности в этом нет, напротив — ты ощущаешь его как холодные руки, что легли на плечи и развернули к свету, желая рассмотреть получше. Но это длится только несколько мгновений. Резко отпустив, Император заговаривает вновь: предлагает силу и возможности, которые так необходимы вам в войне со Старшим мозгом. Обещает сохранение свободной воли. Склонив голову, признаёт, что это безвозвратно изменит твоё лицо. Но разве это имеет значение? Ты была там, в иллитидской колонии. Видела Абсолют, чувствовала её мощь — всего мгновение, но этого хватило. Ты примешь любую помощь. Глубоко внутри слабо шевелится робкая мысль о собственной свободе, но быстро меркнет, оставив смутное недоумение. Свобода. Ты уже не уверена, что о ней вообще идёт речь.       Та Тав ещё не знает, но ты… сейчас ты видишь, как под ворохом причин и оправданий проступает то, чего уже не скрыть; оно лишь зреет, но уже неотделимо. Вот сердце замирает в предвкушении, и внутри закипает лихорадочный азарт. Что-то новое. Больше. Интересно. Всё существо захватывает упоение… собой?       Ты протягиваешь руку, и в раскрытую ладонь опускается крошечное существо. Прозрачное холодное тельце касается кожи, и инстинктивный порыв стряхнуть с себя эту мерзость едва не берёт верх. Но всё же удаётся удержаться. Личинка изнутри мерцает в такт собственным непостижимым замыслам. Её мысли соприкасаются с твоими — липкие, чужие, они просачиваются повсюду, щедро наполняя образами и смыслами. Знание беспощадно. Тугой волной боль прокатывается по телу: это кровь становится едкой мутью, проступает под тонкой кожей тёмными венами. Это повсюду, и пугающе холодеют пальцы. Собственное лицо кажется натянутой маской, готовой в любой момент лопнуть от внутреннего давления. Влажно хлюпает в глазах, пропитанных порченой кровью. Они такие тяжёлые, такие большие, и каждое движение взгляда распирает веки изнутри. А вот во рту становится солоно и тесно. Язык натыкается на что-то лишнее, качается зуб, другой; они отделяются без боли, с тихим, костяным стуком выпадая на ладонь…       В астральной тишине слышно только твоё рваное дыхание. Этого нет. Ещё нет. Но вот-вот… Пальцы, ещё тёплые, подрагивают вокруг личинки, свившейся в комок. Нужно только решиться их сжать. Необязательно сейчас, торопиться вам некуда.       Чем бы ни закончилась война, это решение — дорога без возврата. Но какая разница, если возвращаться некуда? Там, в прошлом, не было тебя. В будущем — есть.       — Знала, — хрипло роняешь ты и медленно разжимаешь ладонь — пустая, но ещё горит след от ледяного дрожащего узла.       Скрип дерева прекращается. Ты слышишь глухой удар и треск, а затем с шумным плеском что-то летит в воду. Раздаётся протяжный вздох.       — Ты так презирала контракты Рафаила… а сама? — горькая насмешка доносится из темноты. Голос Шэдоухарт спокойный, ровный: никакой злости или боли, всё досталось ящикам и доскам. А тебе — только её усталость, тихая и безучастная.       — Выбор, — шёпотом повторяет жрица. — Это… это действительно выбрала ты? Не мозгоед? Не паразит?..       Воспоминание ещё не погасло, но чем дальше — тем оно раскрывается иначе. В памяти тесно, в ней всего слишком много. Короткое мгновение застыло, обрело неизмеримую глубину там, где прежде мир казался плоским. Так много смыслов, так много сигналов — навязчивых, ярких, они отовсюду! Невозможно было этого не видеть… Но даже в собственном разуме Тав лишь едва касалась поверхности, под которой всё терялось в темноте.       Но ты видишь. Каждую мелькнувшую мысль — шальную, крамольную мысль, которой стыдно проявиться на свету. Каждую вспыхнувшую эмоцию — неправильную, чуждую, непонятую. Видишь сомнения, что разбиваются, едва родившись, и желания, уже давно захватившие власть. Присутствие рядом — оно повсюду, даже внутри тебя.       Интерес Императора прикован к твоему разуму. Пристальный и цепкий, впивается в каждый импульс — как будто ничего более любопытного иллитиду не доводилось видеть. Но он не вмешивается, только наблюдает: это должен быть твой добровольный шаг.             А где-то в недрах черепной коробки ждёт решения твоя личинка. Обычно незаметная, неощутимая, она сейчас до крайности живая: ты чувствуешь, как сумбурно, вразнобой липкие усики дёргают за нервы, как за ниточки, разбрасывая повсюду колючие импульсы предвкушения. Тонко вибрирует внутри её хищный трепет. Ментальное поле раздувается, выдавая готовность к росту, острую жажду развития — но оно слишком маленькое и не может перебить твоё, не может подчинить себе. Тело, разум, жизнь — ты всё ещё хозяйка здесь.       Где-то позади слышится суетливая возня и тихий, напряжённый шёпот. Резко колышется воздух, будто кто-то совсем рядом в последний момент передумал коснуться твоего плеча. Голос… знакомые слова… имя? Твоё имя. Не сейчас.       Под доспехами болезненно и рвано сердце стучит о рёбра, короткие глотки воздуха обжигают сдавленное горло. Наливаются тяжестью ноги, готовые вот-вот швырнуть тебя прочь — сиреневый портал ещё соединяет это место с лагерем, спасение так близко! Но импульс спотыкается о волю. Да, можно уйти и можно отказать; сбросить личинку прочь, раздавить тяжёлым сапогом и втоптать чудовище в астральную пыль. Но ты не хочешь. Ладонь смыкается, вязкая слизь проступает меж пальцев, опускаются дрожащие веки. Поздно. Все поступки, все решения привели тебя сюда. К этому выбору. Твоему выбору.       И ни к чему откладывать.       — Прости, — губы едва шевелятся. Хочется обернуться, отыскать Шэдоухарт в этой туманной мгле, но ты не решаешься. — Похоже, только я.       — Похоже… — бормочет Шэдоухарт и шумно, с хлюпаньем втягивает в себя воздух. — …в спасении ты не нуждаешься.       Ты молчишь, бездумно перебирая бахрому своего пледа: глядеть в пустоту под ногами легче, чем пытаться нащупать слова. Пауза затягивается, заполненная лишь мерным плеском воды о сваи и едва слышными чужими вздохами — короткими и рваными. Наконец, снова раздаётся скрип, шорох одежды и шарканье подошв по иссохшему дереву. Тяжёлые шаги звучат совсем близко, и в них почти теряется тихий задушенный всхлип — но ты всё равно слышишь. Теплеет воздух, быстро мелькает рядом тень, и Шэдоухарт появляется рядом. Она не садится, и краем глаза ты замечаешь, как её рука подрагивает в воздухе, будто застряв в незавершённом жесте.       — Там, в храме Шар, ты удержала меня от ужасной ошибки. А я… — голос над самым ухом звучит тонко, надтреснуто. Ты взглядом скользишь по лицу жрицы, но свет от бутылки почти рассеялся. Всё, что видно — растрёпанную светлую косу да сгорбленную спину. — Не хочу тебя потерять, — слова вылетают одним коротким выдохом, и чужие дрожащие пальцы резко, до боли впиваются в плечо.       — Я никуда не денусь, — обещаешь ты и быстрым жестом накрываешь их своими. С трудом не отводишь глаза в этой очевидной лжи. — Это всё ещё буду я.       — Всё ещё кто? — Шэдоухарт опускается на краешек ящика, и в круге света видна её слабая грустная улыбка. — Я даже не уверена, что вообще тебя знала. И всё же… именно эта ты — мой лучший друг. Со всеми безумными решениями, — она наклоняется, и кожа чувствует тепло её лба. Глаза зажмурены — даже сейчас не хочет смотреть в твоё лицо. — Ты вошла за мной в Дом Печали… и я тоже не отступлю. Пойду с тобой до… конца.       Ты сжимаешь пальцы Шэдоухарт — так сильно, что немеют собственные; и хочется отпустить, но эту хватку не разжать. Что-то внутри расслабляется, будто сняли лишний груз, о котором ты даже не знала. Почему-то… Ведь ничего другого ты и не ждала? А дышать вдруг стало так легко.       — Конечно, пока ты не тронешь мой мозг, — Шэдоухарт выдавливает смешок, и неловкие слова повисают в воздухе, слишком лёгкие для такой тишины. Она так и не открывает глаз, прячется за неуклюжей и неловкой шуткой, но всё равно продолжает жаться к тебе — упрямая и верная, готовая принять всё, что будет дальше. Не отворачиваясь. — Там я уже не смогу…       — Обещаю, я выберу кого-то другого, — ты заставляешь губы растянуться в улыбке, подыгрывая ей. Но мгновенно проступает осознание, и внутри всё холодеет, ведь… ты не шутишь. Спешишь отвести от этого мысли, хватаясь за первое же подвернувшееся воспоминание. — Когда-то Астарион спрашивал, кого бы я выбрала, если бы стала вампиром.       — Как иронично, — сухо хмыкает Шэдоухарт и мягко отстраняется, разрывая контакт. Решается открыть глаза. Взгляд становится внимательным и цепким — она долго всматривается в твоё лицо, но не находит ничего подозрительного и сдаётся. Любопытство всё же берет верх. — Что ты ответила?       Этот вечер на заре вашего пути был так давно и сейчас кажется мутным пятном без всякого смысла. Даже странно, что ты тогда вообще заговорила с Астарионом: высокомерный и заносчивый мерзавец вызывал, скорее, упорное желание выставить его прочь. Всё было в прошлой жизни. А может, даже не с тобой. Неужели Абсолют могла казаться просто новым божеством с безумными фанатиками? Разве можно было всерьёз переживать за чужих тифлингов, забыв о собственной беде? А мог ли существовать мир, в котором эти личинки — лишь ваша проблема, и за этим ничего не стоит? Как просто всё было тогда. Красивая и наивная сказка.       — Я выбрала Лаэзель, — ты щуришься, пытаясь выудить из памяти детали. — Кто-то из нас сравнил её с экзотичным вином.       — Уверена, ты бы попросту отравилась, — громко фыркает Шэдоухарт.       «Необычный выбор», — мягким, рокочущим эхом чужая мысль прокатывается в твоём сознании. В ней чувствуется искорка холодного веселья. Император удивлён, но не разобрать, чем больше: самим ответом или тем, что ты вообще решилась о таком задуматься — ещё тогда.       «Неужели? Думаешь, гитьянки невкусные?» — мысль возникает спонтанно, заставляя в растерянности кусать губы. Чем сильнее хочется уйти от темы, тем настойчивее она возвращается… Как будто дразнит. И с каждым разом разум спотыкается на ней всё меньше.       Собственный вопрос вдруг кажется глупым. Конечно, Император пробовал. И ты спешишь задать другой — но он ничем не лучше:       «А кого бы ты выбрал?»       «Ты всегда казалась заманчивой», — не скрывает иллитид. Его ментальное присутствие становится невыносимо тесным: этот призрачный взгляд вжимается в каждую мысль, задерживаясь слишком надолго. По позвоночнику бежит непрошенный холод, в щёки ударяет кровь… зубы соскальзывают, и во рту разливается привкус железа.       Но взгляд уходит, оставляя после себя болезненный сквозняк. И Император продолжает — а ты уже почти забыла, что спросила…       «Гейл, может быть? Любопытство. Неуёмные амбиции. Горсть высокомерия. И на десерт — пласт уникальных знаний. Он, конечно, х-м-м… испорчен. Но я бы мог рискнуть».       «Неужели я начну думать так же», — ты прикрываешь глаза. Где-то рядом Шэдоухарт тоскливо рассматривает дно опустевшей бутылки. Ты быстро отворачиваешься, но где-то глубоко внутри уже прорастает любопытство. Тягучее, осязаемое. Какова на вкус текстура сострадания? Захочется ли испить до дна эту густую, терпкую преданность? Уже завтра. Как же тяжело, должно быть, удержаться…       «В этом не больше жажды, чем в миске супа», — спокойно возражает Император. За этой невозмутимостью прячется лёгкая ирония, и ты легко считываешь причину: он находит странным, что кто-то может настолько переживать из-за еды.       Не хочется об этом думать. Не хочется понимать. Ты поднимаешь глаза к небу, и взгляд упирается в плотную пелену серых туч. Лицо рассекают тонкие росчерки дождевых капель. Земля под ногами совсем твёрдая и холодная, а листва на верхушках деревьев давно пожелтела и теперь медленно опадает, кружась в потоках ветров. Надо же. Побережья мечей уже коснулась настоящая осень, тихая и незамеченная. Одержимая поиском камней, ты не давала себе отдыха, не находила времени, чтоб посмотреть по сторонам. Очарованная звёздами астрального моря, не нуждалась в настоящих небесах — а там уже тускнело и охлаждалось солнце. С тех пор, как ты проснулась на наутилоиде, должно быть, прошёл целый сезон…       — Не понимаю, как ты справляешься, — Шэдоухарт выдерживает паузу, но голос всё равно подводит её на последнем слове. — У меня аж внутри всё сворачивается, хотя это даже не моя жизнь. Думать не могу об… этом! — резким кивком она указывает на твоё лицо. — А ты как будто смирилась.       Её ногти судорожно скребут горлышко пустой бутылки, но потом рука бессильно опадает.       — Ты ведь останешься одна — когда всё случится. Мы не сможем тебе помочь. И, ты знаешь… не все захотят.       — Об этом не стоит думать, — это звучит сдержанно, но губы трогает слабая улыбка — тёплая, чуть неловкая. Кожа вспыхивает фантомным прикосновением холодных пальцев, и внутри отзывается это чувство — знание и смысл, у которых нет названия. — Я не останусь одна.       Что-то в твоём голосе заставляет Шэдоухарт замереть. Её задумчивый взгляд медленно проходится по смягчившимся чертам, по расслабившейся позе — ты не сумела, да и не хотела скрывать эти мысли. Она склоняется к тебе в немом вопросе… и вдруг лицо меняется. Она шумно выдыхает, опуская веки. Нижняя губа мелко дёргается, а следом Шэдоухарт разражается тихим, отрывистым смехом.       — Я-то думала… А всё оказалось так просто. Конечно, всё дело в нём.       Умная, проницательная Шэдоухарт. Быть может, она замечала, как вечерами ты сидишь одна у кромки воды: крутишь меж пальцев астральную призму, ловишь на её гранях оранжевые отсветы костра… И эту затаённую улыбку на заспанном лице, что быстро растворяется, стоит кому-то подойти поближе. А сколько раз ты пропускала вопросы и просьбы, ведь слушала в тот миг кого-то другого? Множество неосторожных поводов обо всём догадаться, и столько же причин раздражённо отмахнуться от странной мысли о такой связи. Неестественной, невозможной. Но сейчас… сейчас Шэдоухарт, похоже, готова услышать любую правду.       — Ты знаешь, вы с ним теперь так похожи, — смех резко обрывается, и её плечи устало опадают. Жрица снова вздыхает — тихо, украдкой, с невыразимой горечью. — Смотришь как он. Говоришь как он… «Камни», «Абсолют», ничего лишнего! — она выплёвывает это с каким-то неожиданно глубоким отвращением. Потом до белизны сжимает ладони в замок, пока дыхание не выравнивается. — Как… как во всём этом вообще нашлось место чувствам?       Несколько мгновений Шэдоухарт изучает тебя, не скрывая кривой усмешки. Потом вскидывает подбородок, а в её голосе появляется тягучая, ленивая медлительность:       — Ты ведь сейчас скажешь, будто он это умеет?       — Действительно умеет. Просто не как м… не как… люди, — ты запинаешься посреди мысли. Хмуришься и прижимаешь пальцы к пересохшим губам, не понимая, куда делось слово, что должно было прозвучать на самом деле. «Мы». Привычное, простое слово тянет совсем в другую сторону. К другому смыслу. — Его чувства другие. У них нет названий. Только… содержание.       — Ты этому так доверяешь? — брови Шэдоухарт стремительно взлетают вверх. — Непонятным… «другим» эмоциям?       — Да я и свои теперь часто не понимаю, — признаёшься ты, слегка передёрнув плечами. Шэдоухарт плотнее сжимает губы: ей неприятно напоминание о том, насколько вы с ней теперь разные. — Но тут не нужны ни слова, ни названия. Это просто… есть в голове.       — Ты не ответила, — настаивает жрица, нетерпеливо подаваясь вперёд. — Ты доверяешь тому, что он показывает тебе? Он свежеватель разума, Тав, — в её голосе появляется вкрадчивая, колючая жёсткость. — Никогда нельзя быть уверенной, что он не манипулирует.       — Я ответила, ты просто… не слышишь, — с силой ударив по колену, ты отворачиваешься в темноту. Долго молчишь, пытаясь сложить объяснение, ухватить ускользающую мысль, которой слишком тесно в старых рамках. Не выходит. Нельзя найти доказательства для того, что в них не нуждается, нельзя подобрать форму для этого смысла. Привычный язык его не знает. Но ты всё равно пытаешься. — Это не вопрос доверия. Это… абсолютное знание. Его нельзя подделать или внушить.       Шэдоухарт смотрит на тебя слишком долго. Сейчас ты не знаешь, о чём она думает, но вот эмоции читаются так ясно, что в псионике больше нет нужды. В собственном разуме всё рвётся и путается, но чем сильнее ты теряешься в себе, тем лучше разбираешься в ней. Чувства Шэдоухарт кажутся очевидными, одномерными и слишком простыми. Их можно разложить и предсказать, их можно… понять. В груди отзывается болезненно знакомое чувство — постыдный, но неизбежный укол разочарования.       Вы всё ещё похожи, но… не равны.       — Я не знаю… не могу перевести, — пальцы перебирают ткань пледа так же судорожно, как ты — слова. — Но я не прошу понимать меня. Не прошу верить ему. Доверься мне, — слова замирают на губах. Ты… только что повторила то, что Император раз за разом требовал от вас. Слепое доверие, отказ от лишних вопросов — просто делай, что велят, ведь он видит и знает больше, чем вы способны вместить. Как объяснить простые вещи на чужом языке для существ, чей разум устроен совсем иначе? Сколько лет он пытался жить среди людей, подстраивался под их мышление ради своих целей… Ты вымотана единственным ночным разговором. А если бы это были годы?       Но с тобой всё иначе. В его присутствии больше нет напряжения — только покой и странная, непривычная расслабленность, и это важнее любых объяснений.       — Ладно, — сухо бросает Шэдоухарт. Вот так просто — «ладно»… Конечно, она до сих пор не понимает ничего из того, что ты сказала, но не задаёт больше вопросов и не излагает сомнений. Выбора у неё всё равно никакого нет. Шэдоухарт видела Императора всего пару раз и почти ничего о нём не знает. Думала, что знает тебя, но ты постоянно меняешься, не угнаться. Что остаётся? Только поверить. Эта слабость — единственный шанс остаться рядом.       — Так ты… любишь его? — жрица вздрагивает, будто сбитая с толку собственной бестактностью. Голос даёт трещину, взгляд останавливается на твоём лице: неуверенный, но упрямый.       Ты уже приоткрываешь рот для ответа, но голос вдруг подводит. Замираешь, вдруг ощутив странную неуверенность: единственное нужное слово почему-то кажется очень нескладным.       — Любовь — это человеческое… — выдавливаешь ты наконец, но готовая, казалось бы, мысль почти сразу расползается бессвязными обрывками смыслов, из которых ничего не собрать. Ты хватаешься за отдельные слова, силишься выстроить хотя бы цепочки ассоциаций, но ничего не выходит. Теряешься ещё больше. — Это что-то про людей. Просто… слово, чтобы назвать связь. Знаешь, между двумя… — ты резко хмуришься; дёрнув подбородком, умолкаешь в середине фразы. Тревожное чувство неправильности накатывает снова и снова. Коротко вздохнув, ты тихо, почти шёпотом, всё-таки заканчиваешь: — …случайными существами…       Ты с силой сжимаешь челюсти, пытаясь унять стучащие зубы. Слепо размазываешь капли пота по лицу, но неловкие холодные пальцы не слушаются. Ладонь соскальзывает ниже, грубо комкает губы, удерживая рвущуюся наружу желчь. Рука мелко, противно дрожит. Нет, на этот раз личинка ни при чём. Это просто… это слово ещё вчера было самым сильным, что ты знала.       — Ух ты, — выдыхает Шэдоухарт. По лицу мелькает тень горькой иронии, но быстро гаснет, а голос звучит глухо и безжизненно. — Стало быть, себя ты человеком уже не считаешь.       Она не сводит с тебя сощуренных глаз, ловит каждое движение и каждый вздох. Чуть отстраняется, нашаривая позади опору, а в распахнутых глазах смятение мешается с загнанной беспомощностью. Да, ты рассказала обо всём, что делает личинка, но слишком быстро она искажает твой знакомый образ, слишком много оговорок и странных мыслей — на глазах у Шэдоухарт, прямо сейчас. Едва заметно размыкаются её губы — кажется, вот-вот с них сорвётся «ну как, это всё ещё ты?»… но жрица перехватывает твой растерянный, испуганный взгляд и осекается. Слишком просто сейчас навредить. Она выжидает, глядя в сторону, и продолжает лишь тогда, когда твоё дыхание становится ровнее.       — Что же тогда относится к вам? Что для вас определяет эту связь?       — Выбор, — на этот раз ответ вырывается раньше, чем ты успеваешь до конца осознать вопрос. Мысль течёт свободно и ровно, так легко, будто всегда была внутри тебя. Но это слово отзывается тихим изумлением, и ты хмуришься, пытаясь ухватиться за смысл. Вот оно. Дрогнув, губы растягиваются в несмелой улыбке, и ты медленно продолжаешь: — Привычный для людей, но почти недостижимый для на… для них… — ты умолкаешь, осаженная внезапной неловкостью. Растерянный взгляд мечется в стороны, пока не упирается в грустную усмешку Шэдоухарт. Но эта жалость больше не ранит.       — В колонии незачем и… нечем выбирать. А в мире, среди других…— тишина между фразами всё тяжелее. Столько слов, а короткий ёмкий смысл теряется и искажается. Ты коротко, почти зло выдыхаешь. С трудом подбираешь фразы. — …можно не найти своего. Разум, Шэдоу, — голос крепнет, и ты подаёшься вперёд, уже почти не видя жрицу в темноте. — Нет ничего важнее. И разделить это можно лишь с тем, кого выбрал осознанно.       Ты вновь возвращаешься ко дню вашей первой встречи: туда, где были сброшены все маски. Вот он, возвышается над тобой — иллитид в вычурной броне с протянутой рукой; астральная личинка пульсирует силой в чужой ладони, но сейчас вниманием владеет не она. Мысли Императора не скрыты, он не таится перед вами, и теперь ты можешь видеть то, что прежде казалось неважным.       Предлагая эволюцию, он не ждал согласия. В этой сделке не было расчёта на успех — лишь допущение, проверка и… едва заметная искра надежды. Но ты ответила, и это изменило всё.       Он наблюдал. Изучал, проверял и нашёл — не инструмент и не солдата, не союзника и не друга, не того, кем можно управлять… Своего. Он позволил тебе шагнуть ближе. Впустил так глубоко в свой разум, что стало возможным увидеть суть.       Ты. Странное существо на границе видов — ещё слишком человек, уже совсем не человек. Сплавление рациональности и непреклонной воли, неуёмное движение без страха перед «завтра»… и страха перед собой. Ты — его выбор. Понимание накатывает постепенно — ленивыми и тёплыми волнами морской воды; разрастается, заполняя всё пространство мысли. И в присутствии Императора проявляется ответ. Едва заметный тихий отклик, как кивок — в нём нет ни слов, ни смыслов, лишь отголосок совпадения: ты всё поняла верно.       — Звучит так… расчётливо, — Шэдоухарт морщится, и в её голосе прибавляется жёсткости; насмешка пропадает, сменяется холодным неодобрением. — Но у тебя-то было полно вариантов. И ты выбрала… его? — в этом тебе слышится обида — невысказанная старая обида, что вспыхнула вдруг с новой силой. Кого ты выбрала? Чужое и пугающее существо, рождающее инстинкт хвататься за оружие или бежать без оглядки. Существо, внушающее отвращение и страх одним лишь своим видом. Иллитида. Не её.       Ты… выбрала…       Что-то внутри смещается, и сердце на миг теряет темп. В тот далёкий день именно ты сделала шаг ему навстречу: самый первый и самый важный. Доверилась — вопреки тому, кем он был. Наперекор всем страхам и предупреждениям своих близких. Приняла все приглашения, протянула руку в ответ… Ты сделала это возможным.       Никто из людей не волен выбирать, кого любить, но ты действительно уже не человек.       — Да… чего ещё можно было ждать от нашей Тав, — Шэдоухарт нащупывает твою ладонь и слабо, почти невесомо сжимает пальцы. В темноте совсем не видно её лица, только слышно короткий прерывистый вздох и резкий шорох ткани о щёку. Голос жрицы становится тише, в нём появляется мягкая хрипотца. — Никогда не бежала от сложностей, никогда не отворачивалась. Даже если кто-то может взорвать весь Фаэрун. Или пьёт кабанов по ночам, — она коротко вскидывает подбородок в сторону потухших костров лагеря. В её горле рождается сухой, ломаный смешок. — Мечтает возглавить безумную секту…       Она запинается, и хватка на твоих пальцах на миг становится болезненной.       — Даже если кто-то мозго… иллитид. Ты приняла бы в отряд и самого дьявола! Если, конечно, речь не о Рафаиле, — плечи жрицы мелко трясутся, но беззвучный смех быстро обрывается, не встретив ответа. В наступившей тишине чужая ладонь медленно расслабляется, забирая тепло — но не отпускает. Проходит минута, другая; капли мерно стучат по дереву, и в голове резко пульсирует боль. Зажмурившись, ты вжимаешь пальцы в затылок, и от собственного касания вибрирует кость. Рука дёргается прочь.       — Каково это? — робкий, задушенный шёпот с трудом пробивается сквозь гул в ушах. Шэдоухарт напрягается, будто испугавшись самой себя. Но не отступает. — Быть… с ним?       Ответ, цельный и ясный, вспыхивает мгновенно, заполняет всё сознание целиком, мучительно рвётся наружу… но ты снова теряешься. Не можешь разложить этот смысл на отдельные мысли и череду понятных фраз. Стоит ухватиться хоть за что-то, и тут же тянется всё остальное — спутанные чувства и живые образы, желания и страхи, разговоры и прикосновения. Горячо скребётся раздражение внутри: нельзя объяснить то, что по частям не существует. Шэдоухарт ждёт, не торопит. Ты чувствуешь её настороженный и внимательный взгляд.       — Много, — выдыхаешь ты наконец. Это слово маленькое и неудобное, но оно единственное смогло вместить хоть каплю нужного смысла. Первое из многих, что удалось удержать. — Для смыслов нет времени и расстояния, они всегда полны… объёма. И каждый — как целый разговор, — ты медленно проводишь пальцами по влажному лбу, хмуря брови от того, насколько неуклюже течёт твоя речь. — Я только тянусь, и он уже здесь. На каждый импульс есть отклик.       Ты быстро облизываешь пересохшие губы, пытаясь удержать ускользающую мысль, пока она не рассыпалась:       — Быть с ним — это… присутствие. Даже молчание никогда не бывает пустым.       — Как-то очень… тесно, — бормочет Шэдоухарт, как будто даже для себя. В голосе слышится странная смесь усталости и задумчивости. Молчание длится несколько ударов сердца. Потом раздаётся короткий смешок. — Впрочем, чего ещё ждать от расы телепатов. Внутренние диалоги, жизнь в чужой голове и чёрт знает что ещё… — она чуть двигается рядом, и ты чувствуешь тепло её плеча совсем близко. — Интересная форма близости. Но лично я бы предпочла старый добрый приземлённый секс.       — Это ближе, чем секс, — закусив губу, шепчешь ты и роняешь голову на плечо Шэдоухарт. Ощущения сбивают с толку своей новизной, ведь за столько лет рядом не было никого, кто так пытался бы тебя понять. Кто оставался бы — вопреки всему. Не было друга, которому можно доверить… такое. Ты грустно улыбаешься мысли о том, что это ваш последний разговор. Подобных больше не будет. Никогда. — Он видит все мои мысли. Всегда. Я будто… голая. Но и свои не прячет — могу коснуться и тоже увидеть…       Память больше не ждёт ни разрешения, ни зова: она врывается в сознание, сбивая с ног. Образы и чувства несутся сплошной лавиной — нельзя ни отвернуться, ни замедлить. Чем дальше, тем более тщетны все попытки уцепиться за это… человеческое: мысли перекраиваются, искажаются, и собственный разум порой не может их прочесть. Как управлять этой новой собой? Всё мешается друг с другом, реальность меркнет, но которая из них — реальна… непонятно. Сырая пристань, живое тепло плеча рядом и это сломанное тело, доживающее последние часы… а может быть, холодные астральные звёзды? Дрожащие коленки, страх проснуться слишком рано?       Но это даже… Это даже не прошлое. Вся та ночь обрушивается разом — и каждое мгновение, от первого до последнего, происходит с тобой прямо сейчас. Одновременно.       Император здесь. Он начинает осторожно и издалека, но в каждом выверенном слове ты ловишь колебания тихой глубинной неуверенности. Фраза за фразой, ответ за ответом вы подбираетесь к тому, зачем тебя позвали, и руки вдруг начинают мелко дрожать. Ты ведь сама желала этого, но так неловко и так стыдно было признаться даже собственным мыслям. Ведь это он. А ты — всего лишь человек.       Император почему-то оттягивает момент, когда придётся тебя коснуться. Неспешно летит низко над скалой, скупым движением протягивает руку, склоняет голову, рассматривая тебя внимательно и осторожно… а щупальца тонко вьются на концах, и плечи так напряжены, будто сейчас ринется в бой.       Теперь ты знаешь его намного лучше, теперь ты знаешь, что такое значит. Его предложение — это горло, подставленное под нож. И он сейчас не медлит, а открывается для удара: твоего равнодушного слова или резкого жеста, который оборвёт всё прямо здесь. «Этого не будет никогда», — обещаешь ты тому Императору из прошлого. И чувствуешь, как нынешний, проживая эту ночь вместе с тобой, откликается живым, осязаемым удовлетворением.       Силуэт подёргивается рябью, начиная принимать знакомые очертания: высокая фигура с широкими плечами, копна чёрных волос, сиреневые глаза в обрамлении густых ресниц… Хранитель. Образ из давних снов. Конечно, он хочет сгладить различия, вернуться к безопасной форме, но ты вскидываешься, качаешь головой: больше никаких иллюзий и искажений. Не нужно, чтобы было проще, не нужна удобная проекция, лишь он сам — именно такой, какой он есть. Настоящий. Император склоняет голову, по цепочкам мыслей срываясь в самые глубины твоего разума, и глаза его расширяются в изумлении. Неловко дёргаются кончики щупалец, и ты ловишь тихий всплеск тепла, похожего на улыбку.       Так странно. Без привычного массивного доспеха его тело выглядит совсем хрупким и тонким, а кожа в свечении небесных туманностей — почти прозрачной. Ты робко шагаешь вперёд, не сводя с него глаз. Каждый новых вздох обрывается тупым толчком, не дойдя до конца; каждый быстрый удар сердца отдаётся жестокой ноющей болью. Ты отнимаешь от груди руку. Медленно и осторожно тянешься к Императору, оттягивая момент: почти уверена — рука пройдёт насквозь и разочарование окажется невыносимым. Но вот дрожащие пальцы касаются широкой груди. Реальное. Непривычное. Едва удаётся подавить мимолётный импульс отшатнуться, когда ты ощущаешь, какая на ощупь его кожа — влажная и холодная. От этого простого прикосновения он замирает, под ладонью каменеют мышцы…       Тогда, в ту ночь, ты даже не заметила, но сейчас… хриплый вдох застревает в горле. Сейчас видно слишком ясно. Короткий всплеск сопротивления, волна напряжения в ментальном поле — резкая и острая, она на миг заполняет всё. Импульсы его мыслей сбиваются с ровного ритма, ведь ты касаешься сейчас не тела. Нет никакой руки. Эта Тав спит у костра, здесь только сознание, твоё — и его. Ваши… образы, ваши «я». И тебя только что впустили туда, где он настоящий.       Страх растворяется бесследно. Под рёбрами разгорается густой жар, что странным образом мешается с холодом. Опасное, безумное любопытство толкает вперёд. Что будет, если пойти дальше? Ты не знаешь правил этой близости, ты действуешь вслепую, позволяя вести себя инстинкту — осторожному и жадному до нового. Ладонь мягко проводит по рёбрам, спускается ниже, дотрагивается до одного из щупалец. Тяжёлое, сжатое, как пружина, оно слегка дёргается, выскальзывая прочь, и ты невольно смыкаешь пальцы, пугаясь собственного жеста. Пространство пронзает резкая дрожь. Его. Ты замираешь, захлебнувшись ощущением, пытаешься понять… внутри что-то вспыхивает смутным беспокойством, а затем — острым, торжествующим удивлением. Он чувствует. Слишком сильно, так глубоко… и это ни назвать, ни даже осознать. Эхо чужих чувств непрерывно бьёт по нервам, не давая рассудку ни секунды покоя.       Любопытство теряет всякую осторожность, требует действия, но от одной только мысли об этом уже ярко вспыхивают щёки. Едва дыша, ты наклоняешься ниже и касаешься щупальца губами — сначала робко, будто проверяя, а потом медленно проводишь языком по влажной прохладной коже. Пахнет чесноком и ванилью… Непривычная гладкость и упругость заставляет сердце споткнуться, а в следующую секунду Император рвано втягивает воздух. Протяжный и невнятный хриплый звук — больше, чем просто вдох. Короткая волна дрожи проходит по щупальцу, и размашистым резким движением оно ударяет тебя по бедру. Вместе с этим приходит всё сразу: всплеск спутанных ощущений, сбившийся ритм мыслей, острая вспышка внимания, стянутая в точку там, где ты.       Щека вжимается в тёплое плечо Шэдоухарт, и зубы до крови впиваются в губу. Если бы ты знала… если бы ты только знала! Там, под пальцами, пульсирует обнажённая ткань чужого сознания. Нетронутая прежде, первозданная, она тянется навстречу, отвечает резкими пиками, и каждое твоё осторожное касание кругами расходится по самой его сути.       Радость узнавания, напряжённое внимание, голод, удивление — ты получаешь всё разом, всё спаяно в единый тяжёлый импульс, от которого сбивается дыхание. Этот прибой горячий и многослойный, он не успевает сложиться в понятный смысл; чужое состояние сырым потоком проходит насквозь. Оно жалит нервы и отдаётся в висках тупой болью, заставляет вздрагивать в ответ.       Но ты упорно тянешься вперёд. Ладони торопливо блуждают повсюду, под тонким слоем слизи находят упругую, податливую кожу. Проходят по груди, по рёбрам, по узким выступам позвонков вдоль спины; медленно, наощупь изучают незнакомую карту. Каждое твоё движение, каждый неловкий поцелуй отзываются в нём вспышками — короткими и яркими, невыносимыми в своей чистоте. Они прошивают твоё сознание, оставляя обожжённый болезненный след, и возвращаются обратно, нарастая вновь и вновь. По подбородку струятся горячие солёные капли, в ушах лихорадочно стучит кровь, но ты упрямо подставляешь лицо чужим чувствам, ловишь каждый импульс, рождённый твоим присутствием. Это ты. Ты делаешь это с ним. Тебе… позволено…       Сейчас заметно, как под кончиками твоих пальцев искрами расходится его сосредоточенный и жадный интерес. Опутывает нитями, исследует границы собственного восприятия. Новая территория. Похоже, Император и не знал, что его разум способен отзываться так — на чужие касания там, где больше нету прежней защиты.       Его текучие и тёплые мысли здесь повсюду. Их так много! Обширные и стройные, они плавно огибают твоё сознание ровными потоками. Стоит только потянуться, и можно ухватить любую: ещё не форму даже и не смысл — напряжение, из которого им ещё предстоит родиться. Но даже сейчас, настолько глубоко раскрытый, настолько взбудораженный, Император удерживает себя в жёсткой, безупречной структуре. Контроль пронизывает всё: ни одного лишнего движения и рассыпанной связи, и каждое твоё намерение сразу оказывается в поле его внимания. Опасно. Здесь для тебя опасно, и так было всегда. Разум едва выдерживает такое давление смысла. Память продолжает раскрываться, и ты вновь проживаешь, как трещит каркас, как скрежещут и путаются медленные, тяжёлые человеческие мысли, нелепо вязнущие в его стремительном потоке. Воля Императора касается деликатно, но неотступно, удерживая в границах, за которыми ты просто распадёшься.       Но даже здесь ты… она… вы это видите.       Резкий укол тревоги, и не один — целый шквал тонких холодных искр. Они пробегают по мыслям о будущем, которое нельзя просчитать. По опасности подобной близости, и по тому, как это может стать ударом в спину… Но это слишком выцветшее, пыльное, чтобы принадлежать сегодняшнему дню; не страх близости с тобой, а память о потере. Нужная мысль находится в потоке по золотому блеску чешуи, по тени крыльев и руке с кинжалом, что едва видна в ночи. Так много лет прошло, и снова рядом существо, в котором оказалось настолько много смысла. Существо, которому хочется открыться глубоко.       «Я не предам», — импульс уходит в пустоту: чистый и натянутый до звона в своей искренности. Но там тебя не услышат. Ты лишь чувствуешь, как вокруг слабо сжимается чужое присутствие — Император ответил здесь. Но в его мире одного обещания никогда не было достаточно.       Ты прижимаешься ближе, пряча лицо в клубке тугих щупалец. Они мелко извиваются и медленно скользят по вискам. Спускаются по шее, оплетают плечи, плавно стягивают в его пространство. Твёрдые зубы едва касаются темени — и по спине простреливает ток. Рубашку пропитывает липкий пот. Каждая клетка вопит о побеге, но ты заставляешь себя затихнуть, лишь сильнее втиснуть пальцы в податливые складки его кожи. Поразительно, но в этом странном касании, в этой близости к его голоду, ты чувствуешь себя… защищённой. Император мог бы сделать это с кем угодно. Но не с тобой.       Руки ложатся на твои бёдра и приятно холодят пылающее тело. Одно из щупалец соскальзывает ниже; и горло сдавливает в хриплом вдохе, когда его кончик заползает под воротник. Очерчивает ключицы, смазанным движением задевает грудь, струится вдоль позвоночника, оставляя влажный след. Тонкий хлопок, натянутый до предела, не выдерживает: с тихим треском лопаются швы, бесполезные пуговицы разом осыпаются вниз. Тихий всхлип замирает на выдохе, и ты зажмуриваешься, когда за первым щупальцем спускаются и остальные. Взгляд. Взгляд Императора прижимает к земле; тяжёлый, внимательный, он проникает повсюду — до самого обнажённого естества, пропитанного лихорадочным возбуждением и спутанными мыслями…       Дробно стучат остатки зубов. Твоя дрожащая рука с силой проводит по лицу: кожа исходит едким душным жаром. Над ухом что-то встревоженно шепчет Шэдоухарт, но ты не слушаешь. Не слышишь. Все мысли сейчас под астральными звёздами, и то, что происходит там — не только ласка. Поиск. Ты чувствуешь, как чьи-то пальцы тонко перебирают мысли, расплетают по ниточке саму ткань рассудка и слой за слоем раздвигают то, за чем ты привыкла себя объяснять. Свободно и мягко Император проваливается глубже в податливый разум, мимо всех твоих фильтров восприятия и старых оправданий. Достигает тихого пространства, где ты и сама прежде ещё не бывала. Приоткрывает дверь, заглядывает внутрь — туда, где можно увидеть тебя без привычной роли и морального щита. Тёмный пыльный закуток, в котором спрятано всё то, что стыдно в себе признавать. Но это твоё. Здесь ты настоящая.       Здесь живёт холодное и хищное любопытство охотника. Оно не знает покоя, не даёт остановиться или обернуться. В нём жажда вскрывать, добираться до сути, навязать реальности свою волю. Здесь мерцают тёмные, болезненно нежные фантазии о щупальцах, что невесомо вьются вдоль борозд живого мозга, изучая каждый изгиб. О плотных, пульсирующих под голубоватой кожей венах, переполненных псионической мощью — так и тянет коснуться рукой. А здесь… то, что страшнее всего. Желание распахнуть все двери, чтобы не быть запертой внутри себя. Чтобы мысли перестали быть одинокими, чтобы между ним и тобой… не осталось различий.       Чужие руки неуверенно касаются висков. Ты щуришься, пытаясь сфокусировать взгляд, но в розоватом зареве рассвета едва виден силуэт с растрёпанной косой — и он двоится, расплывается и ускользает. А прямо здесь, поверх невнятной тени, проступает совсем другое утро — другие запахи и звуки, другие чувства, такие же реальные, как эти холодные пальцы.       Гейл бурчит под нос и терпеливо тормошит тебя за плечи. «Ну же, никто не станет греть завтрак для тебя одной», — улавливает слух, и опухшие глаза с трудом разлепляются. На губах застыл солоноватый привкус крови, а пальцы до сих пор дрожат, неловко путаются в складках покрывала. Рядом, у подушки, астральная призма слабо мерцает сиреневым светом. Горячая… ты прижимаешь её к груди, прежде чем спрятать в карман. Рубашка. Швы целы, все пуговицы на месте, тёплая смятая ткань плотно облегает плечи и грудь, и ты хмуришься, рассеянно проводя по ней рукой. Поднимаешься с лежанки и, спотыкаясь, бредёшь к костру — уставшая, разбитая, но абсолютно счастливая.       — Я в порядке, я… просто вспомнила… — ты пытаешься улыбнуться, чтобы успокоить подругу, но губы не слушаются. Угол рта судорожно дёргается, не остановить. Ты не узнаёшь собственный голос, до того он странный, хрипловатый и скрипящий. Каждое короткое слово оборачивается вспышкой гудящей боли за глазами. Каждый новый вздох шумит в голове, раскатами грома отдаётся в затылке. Череп налился чугунной тяжестью, и кажется, будто там перекатывается твёрдый раскалённый ком.       Мягкие, такие знакомые руки Шэдоухарт на висках делают всё только хуже. Острое раздражение мгновенно заставляет отшатнуться, сбросить руки прочь резким жестом. От движения мир рассыпается снопом ярких искр, и на несколько секунд превращается в беспросветную чёрную муть. И даже она кружится. Путаются верх и низ, и смазанным быстрым движением ты хватаешься за ящики, чтобы удержать равновесие.       — Чёрта с два ты в порядке, — зло бросает Шэдоухарт, но не уходит; склоняется ниже, легонько придерживая сползающий набок плед. — «Вспомнила»… не смей оправдывать эти его дрян… — она вдруг со свистом втягивает воздух и осекается. Медленно поднимает руки перед собой, позволяя тебе видеть каждое движение, и останавливает рядом с головой — не касаясь, лишь обозначая присутствие. Пальцы умело складываются в сложную фигуру. — Не двигайся, — шепчет она, и в этом — едва ли не больше просьбы, чем приказа. — Прошу.       Мягкое золото магии рассеивает полумрак. Ты судорожно жмуришься, но ядовитый свет просачивается сквозь веки, и всё тонет в мутных оранжевых пятнах. Чужое обволакивающее тепло касается кожи, но тут же гаснет, не оставив следа.       — Лучше? — с надеждой спрашивает Шэдоухарт, так же медленно убирая руки.       — Лучше, — выдыхаешь ты, не открывая глаз. Цветные пятна уже рассеялись, но ты продолжаешь цепляться за темноту: боишься, что один случайный взгляд разрушит эту хрупкую иллюзию, в которую Шэдоухарт вцепилась мёртвой хваткой.       Ты сползаешь с ящиков — вниз, к шершавому дереву пристани. Наощупь находишь край досок и зачёрпываешь горсть ледяной воды. Бездумно, механически трёшь лицо, смывая прочь липкую соль пота. Пальцы другой руки бессильно скребут песчаную грязь, вторя резкому мерному стуку в затылке.       «Она почти закончила, — голос Императора тихий и ровный, лишённый вибраций. Его сосредоточенный взгляд расползается по поверхности твоего разума, ощупывая вкрадчиво, будто края рваной раны. — И я не знаю, сколько ещё времени осталось. Может быть, не больше нескольких часов. Тебе нужно поспешить».       — Ещё не наступило… завтра… — шепчешь ты, но почти не слышно собственных слов. Сейчас кажется, что ты улавливаешь каждое движение личинки, что врастает в остатки мозгового вещества. Тонкая сеть нервов под кожей начинает сбоить: хаотичные импульсы разлетаются по телу, заставляя мышцы сокращаться невпопад. Напрочь испарилось понимание, как одновременно двигать руками: пальцы торчат и кажутся лишними… куда их девать? Ты пытаешься сказать что-то ещё, но челюсти не разжать — они немеют, превращаясь в неподвижный костяной короб, в котором зажат язык. Этот огромный кусок сырого мяса раздувается, мешает, врезается в зубы, перекрывая вдох. Всё тело превращается в неповоротливую, слишком плотную глыбу, которая всей своей массой давит в грязные доски пристани.       Но… миг — и всё обрывается бесследно. Ты просто сидишь на досках, беззвучно шевеля послушными губами. Десятки лет это тело слушалось любых приказов, и остаётся лишь моргать в недоумении: как вообще могло показаться, что ты не умеешь им управлять?       «Мозг перестраивается под… другое тело, — мысль вклинивается в сознание, не давая вопросу даже оформиться. Она давит тяжёлым тревожным знанием о будущем, отодвигает в сторону твою растерянность. Не стоит думать. Не сейчас. — Кратковременный сбой. Сосредоточься на камне».       Едва заметно ты киваешь. Принимаешь его слова как данность, и коротко усмехаешься, ощущая, как снова плывёт на лице улыбка. Пока что у тебя есть только это тело. Механизм и ресурс, из которого необходимо выжать всё до последней капли, пока ещё не вышло время. Остался последний рывок. Питаясь холодным спокойствием Императора, твоя воля собирается в одну точку. Теперь — только камень.       — Мы убьём Горташа сегодня, — одно за другим ты вбиваешь слова в тишину. Осторожно поднимаешься на ноги, ведя по воздуху руками, чтобы не упасть. Шэдоухарт совсем близко: восходящее солнце заливает её лицо красной медью. Свет тёмный, рубящий, но в его резких тенях не спрятать дрогнувших губ. — Верь мне.       Ты замираешь на месте, не сводя с неё глаз.       Шэдоухарт долго молчит. Взгляд прикован к мешочку с нетерийскими камнями, который тёмным пятном выделяется над твоей рубашкой. Пальцы едва заметно сжимаются, перебирают воздух: считает… прикидывает, сможешь ли ты выдержать ещё один бой. Короткий виноватый взгляд в сторону лагеря тут же возвращается обратно — настолько быстро, что раньше ты бы не заметила. Позвать остальных… Рассказать обо всём сейчас…       Её челюсть напрягается так, что вздрагивают жилки на шее, и язык медленно проходит по пересохшим губам. Открыто проступает на лице сомнение, и ты слишком хорошо знаешь спутницу, чтобы не понять. Она думает, не будет ли разумнее отдать камни кому-то другому, пока ты ещё способна их передать? Но ведь и Шэдоухар хорошо тебя знает, знает, как быстро и легко разобьётся любое её возражение. Она видит в тебе холодную решимость обречённого, который обязан победить, и... может быть, достаточно верит в тебя, чтобы дать шанс.       — Тогда не будем терять ни минуты. Эрцгерцог уже заждался, — Шэдоухарт чеканит слова, глядя поверх твоего плеча. Сейчас это не друг. Перед тобой — солдат. — Смотри, уже светает… Давай займёмся завтраком.       — Я разведу костёр, — ты киваешь и неуверенно шагаешь вперёд — но тело слушается, мышцы привычно и точно исполняют команды. Через десяток шагов невольно поворачиваешься назад. Шэдоухарт стоит неподвижно, подставив лицо розоватому сиянию рассвета; прижимает сложенные ладони к губам и едва слышно роняет в утренний воздух:       — Да хранит твою душу Владыка Зари.