Незавершённость

      Лучи полуденного солнца тонким лезвием разрезают душный полумрак: потихоньку небо начинает проясняться. В нём больше не слышно рёва красных драконов, пропали и массивные туши ещё уцелевших наутилоидов — вы не заметили, как они исчезли и куда, просто в какой-то момент в воздухе повисла тишина. Облепившие всё лохматые тучи до сих пор ловят оранжевые отсветы городского пожара. Даже былые редкие капли дождя уже окончательно сошли на нет, а жителям в ближайшее время будет совсем не до тушения огня: свои бы шкуры уберечь, не то что крыши. Вы чувствуете, как по узким, посыпанным пеплом улицам бродят одинокие свежеватели разума — без приказов, без цели, без всякого смысла они, тем не менее, до сих пор опасны для любого, кто им подвернётся. Даже на расстоянии ментальное поле сородичей тлеет растерянностью и полыхает холодной злобой. Сколько их? Может, до полусотни, а может, поболе… не сказать. Битва в небе закончилась, но та, что на земле, не утихнет ещё долго. Балдурийцы не успокоятся, пока не поднимут на вилы каждого из иллитидов. Для вас оставаться на виду опасно, никто не станет слушать про Абсолют и нетерийские камни. Вот только выбраться бы для начала…       Воды неспокойны. Массивная туша Старшего мозга только-только рухнула с высоты неба, и высокие волны ещё не улеглись — мощно бьются о сваи пристани и торчащие куски скал. Мышцы ноют от удара о воду, тела то и дело мотает в стороны, поэтому вы даже не плывёте — просто ждёте, пока стихия сама вынесет в нужную сторону. Несколько раз вы попыталась было подняться в воздух, но вся поверхность реки переменчива, постоянно и хаотично меняет своё положение, и даже нового объёма вашего разума недостаёт, чтобы постоянно пересчитывать координаты и удержаться хоть несколько мгновений.       Наконец, Тому, кто зовёт себя Императором, удаётся ухватиться рукой за обрывок каната, что бешено болтается среди волн. Похоже, какую-то лодку совсем недавно унесло течением… хорошо, что не смыло пристань, к которой канат привязан. Рука слепо водит пальцами позади себя, и тут же находит пальцы другой — Та, что зовёт себя Тав, хватается изо всех сил, позволяя тащить себя следом. Уктар в самом разгаре и вода уже очень холодная, а ткань, что покрывает её тело — она ведь ненастоящая, всего лишь иллюзия, наведённая неумело и наспех. Тонкий слой слизи на коже промёрз и загустел, и теперь ощущается чужеродной массой, которая мешает движениям.       Тот, что зовёт себя Императором, хватается за промокшие насквозь доски, путаясь в рыболовных сетях и цепляя мелкие щепки. Теперь, когда точка в пространстве найдена, левитация подчиняется, и резким рывком оба тела вырываются из воды с громким всплеском. Тот, что зовёт себя Императором остаётся на краю настила, пока мутные потоки с журчанием стекают вниз сквозь пластины брони и вдоль дрожащих от холода щупалец. Та, что Тав, растянулась рядом, прямо на рассыпанном по пристани мусоре, глубоко и часто дыша; потихоньку, неохотно, щупальца стягивают с кожи прочь налипшие обрывки водорослей и комочки грязи. Надо будет обзавестись настоящей одеждой.       Попытки плыть отняли все силы, а их после сражения и без того оставалось немного. Почти целую минуту Та, что Тав лежит вот так, откинув в сторону руку, и закоченевшие пальцы крепко сжимают нетерийский артефакт. Сейчас он, уже погасший, распался на отдельные кристаллы, но пальцы всё равно не отпускают — будто всё ещё есть Она, способная их отобрать.       Да, Её нет. И поверить в это непросто. Мысль недопустима и даже возмутительна, строится с опаской, то и дело рушась. Будто просит разрешения родиться — у любого из вас. Мир, в котором больше нет Источника… Дом, разрушенный до основания. Дом, в котором больше не зазвучит симфония и не прольётся шёпот, возводя идеальный порядок, так манящий к себе… несмотря ни на что. Образы подземелий Лунных башен, образы пещер у Водоёма, все они горят огнём так же, как будут гореть в и реальности — совсем скоро. Никакой колонии. Никогда. Никакого зова, никакой борьбы… и ничего внутри не отзовётся… Неужели это действительно закончилось? Её нет? После стольких лет, после всего? Это Её нет, а не Вас!       Но внутри не возникает радость или облегчение… Там раскрывается пустота, и имя ей Утрата.       Образ уставшей темноволосой женщины, что провожает в дорогу единственного сына — в дальнее плаванье, на долгие месяцы. С тех пор вы больше никогда её не видели. Всё, что осталось — потемневшая от времени серебряная вилка, которую Тот, что зовёт себя Император, пронёс через годы и сохранил в своём убежище, в подвале. Вилка и сейчас ещё там…       Образ бледной и растрёпанной эльфийки, умоляющей бежать. Не отрывающая взгляда от вас в последние свои мгновенья перед тем, как мерцающая некротической силой ладонь с размаху пробьёт ей грудь; вы ещё помните, как хрустнули рёбра. Всё, что осталось — тонкий золотой ободок с осколком янтаря на щитке, который Та, что зовёт себя Тав, носила на шее много лет. Остался там, среди прядок чёрных волос и сгустков подсохшей крови. На Астральном плане, рядом с булавой. Стоит вернуться и забрать.       Образ громоздкой и скользкой туши, парящей над озером солёного раствора. Мерцают фиолетовые искры, пробегая по извилинам, дрожит по краю воздух — псионическое напряжение так велико, что его видно даже глазами. Нежный шёпот, зовущий домой. Домой… шипастая корона, прорастающая плоть насквозь. Она.       «Ты. Слушай Нас. Замолчи. Уходи», — велите вы, стоя пред Её лицом. И эта масса багровой слизи, величайший разум, который вы знали… камнем рушится вниз. И это вы сделали. И всё, что осталось — три холодных волшебных осколка в руке Той, что зовёт себя Тав. Нужно отдать их Мистре... если Гейл ещё не передумал.       Это нелогично и нежеланно. Это пройдёт. Но сейчас это здесь — как в доме, что нашёл пустым с путешествия, как в лесу, где на ваших глазах обрывается крик. Матери снова нет. В последний раз.       Что-то шевелится на краю восприятия. Вы замираете, прислушиваетесь — не уловить ничьих шагов, не уловить и всплесков воды, но явный шум царапает внимание. Кто-то думает. Совсем близко. Шум тихий, рассеянный; кто бы там ни был, угрозы он не несёт, и вил при нём точно нет.       Тот, что зовёт себя Императором, плавно разворачивается вокруг себя ровно в тот момент, когда из-за горы окованных ящиков и борта ближайшего торгового корабля появляется группа людей. В помятых доспехах и рваных плащах, с синяками, мокрые насквозь. Одна из них тщетно старается пригладить растрепавшуюся косу и трёт ссадину под глазом, растерев скулу до красноты. Второй прижимает к груди обломки посоха с разбитым кристаллом и что-то невнятно бурчит — точно, шум принадлежал ему. Третий крадётся поодаль, прячется в тенях.       — Ты… — произносит та, что с косой, и щурится, оставив на время свою царапину. — А где Тав? Она же не… — тонко взвизгивает резкая вспышка тревоги. В последний раз вы видели Шэдоухарт целую вечность назад — пробираясь сквозь отряды культистов наверх, к Короне Карсуса. Жрица сражалась сразу с двумя, но у вас не было времени ей помочь, счёт шёл на минуты.       «Я здесь», — отвечаете вы голосом Той, что зовёт себя Тав. Она нехотя приподнимается над землёй, показываясь спутникам, потом снова глубоко вдыхает, выдыхает и взмывает в воздух, чтобы выровняться около второго. Промозглый ветер дует с реки, вода всё ещё стекает по складкам кожи, и волна резкой дрожи пробегает по телу, где под бесплотной иллюзией — открытая спина… нет, по обоим телам. Везде сыро. Неудобно.       Другой быстрыми, почти суетливыми движениями трётся щупальцами друг о друга, согревая их; руками же мгновенно размыкает застёжки плаща и накидывает его на плечи Той, что зовёт себя Тав. Тяжёлая плотная ткань моментально отсекает холод и брызги, окутывая измученной битвой тело безопасным теплом. Теперь хорошо. Первым делом — разобраться с одеждой.       «Мы рады, что вы уцелели», — продолжаете вы прежним голосом — очевидно, что даже сейчас спутники предпочитают разговаривать только с Тав — не с Императором, который не предавал здравый смысл и не превращался в «мозгоеда» на их глазах. Если бы они имели хоть малейшее представление, насколько никогда им больше не удастся поговорить «только с Тав»… и насколько не удастся избежать Императора. Мысль насквозь ироничная и настолько коварная, что даже приятно. Неожиданно приятно.       Вы ещё не решили, стоит ли делиться с ближайшими союзниками правдой о своей новой сути, она кажется слишком большой уязвимостью. От всех, конечно, укрыть не удастся. Омеллум, например, в первый же момент заметит у двух иллитидов одно аномально объёмное ментальное поле, заметит звучание голоса — как и тот иллитид в акведуке. Учёный из Сообщества Блистательный знаком с древними секретами своей расы как минимум не хуже Императора. Он поймёт. А вы пока не знаете, насколько он союзник.       Но даже люди не обещают безопасности. Не было случая считать его разум, чтобы убедиться, да и маг такого уровня заметит вторжение — но вы и без того уверены, что Гейл уже подозревает неладное. Прежде его живейший интерес был прикован лишь к Той, что зовёт себя Тав: ловил каждое движение и каждое слово, едва ли не конспектировал в уме, но после того, что он увидел в канализации Верхнего города… всё чаще быстрый взгляд перескакивает между ней и Тем, что зовёт себя Императором, будто пытаясь ухватить ваши движения одновременно. Вы выдали себя слишком грубо и неосторожно.

***

Ранее в тот же день.

      Канализация встречает вас необычной тишиной — ничего похожего на Подземный город, наполненный писком и шорохами крыс, перестуком густых капель, рокотом помойных рек. Под ногами простирается сухая каменная кладка, заботливо уложенная деревянными досками, часть из которых уже истлела в труху. Узкие окошки под потолком пропускают рыжий свет с улиц, который мешается с таким же рыжим светом факелов. Всё, что слышно — осторожные шаги спутников, да где-то осыпается с потолка каменная крошка.       — Ого, — произносит Гейл с немалым удивлением, обнаружив в углу коридора палатку и затушенный костёр. С интересом заглядывает внутрь, потом обходит кругом. — Ого, — произносит он во второй раз, и вы слышите, как он стучит костяшками пальцев по чему-то деревянному. Оборачиваетесь — волшебник уже склонился над мольбертом, где как ни в чём ни бывало стоит почти законченный портрет улыбающейся девушки. Снова стучит по раме, будто проверяя, настоящий ли он. — Серьёзно? Здесь?       — Добро пожаловать в Верхний город, дорогой, — криво улыбается Астарион, не обращая на портрет никакого внимания — похоже, он и не такое повидал. — Ты можешь удивиться, но это самое популярное место тайный встреч для всяких…       «Тихо, — перебиваете его вы, и голос Того, кто зовёт себя Император, вспыхивает во всех сознаниях сразу. — Мы здесь не одни».       Астарион моментально пригибается к земле и отточенными ловкими движениями приникает к ближайшей двери. Прижимается ухом к решётке, впиваясь пальцами в прутья, напряжённо прислушивается, шевеля губами.       — Шаги. Голоса. Двое… может, трое, не уверен, — шёпотом рапортует он, по обыкновению оглядываясь на Ту, что зовёт себя Тав. На короткий миг лицо эльфа искажает замешательство и он быстро отворачивается к остальным — будто не уверен, можно ли до сих пор считать её главной. — Короткие ноги, оружие задевает пол. Полагаю, гоблины.       «Двенадцать», — возражаете вы.       За дверью шумно. Много мыслей, путаных и рваных; маленькие разумы с примитивной структурой — действительно похожи на гоблинов. Пожалуй… четверо, сложно сказать точнее, шум сливается. Дальше — больше. Из разных источников сходится в одну точку ровная сосредоточенность, и тихо гудит выжидание; на первый взгляд оно кажется пассивным, даже флегматичным, но то, как искрят взведённые мышцы, ощущается даже через коридор. Это — солдаты. Культисты Абсолют? Возможно. Четверо, может, пятеро.       А это что? Яркий, даже пылающий разум, где пульсируют странные мысли с запахом разложения, праха и холодного контроля. Тонкие нити тянутся из центра во все стороны, свиваются в узлы и оплетают тёмные провалы в пространстве, где нет и искры личной воли. О, вы знаете, кто так звучит. Некромант. А значит, есть и нежить. От этого знания внутри рождается слишком много. Жадный и голодный интерес одного — и предвкушение другого, непрошенное, неприятное… но чересчур привычное. Потом приходит удовлетворение. Желанная добыча — для обоих.       «Среди них один иллитид», — дополняете вы спустя мгновенье. Даже не нужно читать его разум — ментальное поле мощное, очень упорядоченное и симметричное, достаёт даже сюда. А эти… да, эти фиолетовые искры не перепутать ни с чем. — «Арканист. Мы возьмём его на себя».       «Разберитесь с культистами», — коротко велите вы напоследок голосом Той, что зовёт себя Тав. Её армия — её приказы. Они всё ещё слушают… во всяком случае, пока её рука держит нетерийские камни.       Астарион, который до сих пор припадал к двери, рывком дёргает рычаг на стене, и решётчатые створки распахиваются. Излюбленный и неизменный приём вашей группы — сыграть на эффекте неожиданности, ворваться первыми и нанести удар.       Всё ещё выглядит нелепо и очень непродуманно — но всегда работает безотказно. Мысль складывается в вашем разуме, уже окрашенная и лёгким недоумением одного, и ласковой, почти снисходительной насмешкой другого. Всё ещё странно. Всё ещё хочется понимать, разбираться и уточнять: а кто мог это подумать, а кто мог вот так развить мысль? Наверняка логика, анализ и знание себя самих помогут отыскать истоки, развернуть цепочку обратно! Но… вы стараетесь, и недоумение постепенно захватывает уже обоих. Отсутствие смысла заставляет то и дело замирать.       Вы оба чувствуете след собственного «я» в каждом импульсе, мысли и решении. Слаженных, согласованных — и лишь потому рождённых. Вы оба здесь. И это тоже не нужно доказывать, ни друг другу, ни самим себе. Так зачем вам искать начало?       Нужно время, чтобы привыкнуть. Вы были отдельными слишком долго.       Гоблины, эта безмозглая свита ревнителей Абсолют, даже не успевают толком нанести ущерб. Лишь один из них, в странном рогатом шлеме вдвое больше самой головы, сумел своим копьём царапнуть Шэдоухарт по лицу, и тут же взмах кинжала Астариона со спины вспорол ему горло от уха до уха. Ловко. Этого не отнять. Эльф от души, с гримасой отвращения пинает гоблинский труп носком ботинка и тут же отскакивает назад, очень вовремя избежав удара чужим мечом в бок — кто-то из культистов Абсолют спрыгнул с площадки лестницы вниз…       Вы не следите за боем — по общему фону и всплескам чужих эмоций легко распознать и краем внимания, что спутники хорошо держатся против врага. У вас же задача другая. Ментальное поле иллитида-арканиста заполняет коридор целиком; оно разреженное, даже прозрачное, и только искры магии пробегают тонкими росчерками от края до края — пассивно, в чётком ритме, не выдавая ни единого намерения. Не распознать ни сгустка псионической энергии, что должна клубиться там, где под костями черепа пульсируют мысли. Арканист прячется. Уже, конечно, знает, что поблизости сородичи, что не несут в себе искры Её воли — и очень осторожен. Сородичи… нет… Он должен был почувствовать аномально объёмную энергию разума, но всё же — одного иллитида. Арканист не знает, что вас двое. А значит — не знает и Она.       Та, что зовёт себя Тав, выдвигается вперёд. Другой — остаётся за углом. Да, новорождённый иллитид в скромной броне и без оружия не выглядит опасным и не очень похож на существо, способное обладать таким мощным псионическим полем… но нетерийские камни держит эта рука, и ждут здесь именно Тав. Не стоит выдавать свою природу раньше времени.       По мере приближения к центру коридора вы начинаете ощущать уплотнение чужого поля, появление в нём хрустальных ровных граней, движущихся в совершенном равновесии — гармоничная, влекущая среда. Следуя за направлением линий, Та, что зовёт себя Тав, сворачивает в боковой коридор — широкую трубу, затопленную водой. Но чем ближе к источнику поля, к самому сердцу скрытого прежде разума, тем заметнее становится порча; струны чужеродного Плетения прорастают грани насквозь, искажают их чистоту и строгость своей рваной непредсказуемой структурой. Нетерийская магия. Кристаллы, что кружатся над ладонью, коротко вспыхивают и становятся горячее, узнавая знакомое влияние.       Вы чувствуете это раньше, чем настигает удар. Лёгкое потрескивание, смещение и охлаждение потоков воздуха, давление чужого внимания — совсем близко, в примерной области, где сходятся и струны искажённого Плетения, и симметричные грани порядка. Та, что зовёт себя Тав, резко взмывает в воздух и дёргается в сторону, выбрасывая перед собой левую руку. Вспышка ментальной энергии отклоняет в сторону белёсый луч; тот с хрустом вонзается в стену, осыпается мелким крошевом льда, что тут же налипает на влажный от сырости камень.       Новый удар. На этот раз белёсых лучей больше десятка… четырнадцать. Тонкие нити заклинания извиваются, рвутся навстречу со всех сторон сразу. Вы видите каждый из них по отдельности, видите скорость каждой крупицы инея и все варианты направления, куда они могут отклониться и свернуть. Слышите тонкий шипящий свист, с которым сжимается резко стынущий воздух; ловите амплитуду микроскопических вибраций за мгновенье до того, как нити меняют траекторию. Разгадываете и запоминаете логику их поведения.       Время замедляется, почти останавливается. Всё ваше внимание сейчас здесь, в этой точке; все ваши нейроны пульсируют псионическим током, перебрасываясь сигналами, вычисляя десятки параметров разом. Магия, что прежде казалась нестабильной и хаотичной стихией, сейчас выглядит… понятной. А то, что понятно — реально просчитать. Подземный воздух вспыхивает яркими линиями: каждая из ледяных нитей получает собственное призрачное продолжение, которое тянется сквозь пространство к Той, что зовёт себя Тав. То и дело колеблется, уточняя своё положение, когда воля арканиста или собственная масса меняет путь частиц.       Три нити пролетят мимо, разобьются о камень за спиной. Ещё одна уже подтаивает, воздух орошают крошечные капли — ущерб не нанесёт. Ещё одна разбалансирована — крупинки льда меняли скорость слишком часто, и, вероятно, разлетятся окончательно в паре метров от тела. Оставшиеся девять нитей попадут в цель; вы почти уверены, что на подлёте они сплетутся сетью и пригвоздят Ту, что зовёт себя Тав, к холодному камню сзади. Мгновенно к нему примёрзнут и сделают её беззащитной. Иллитид не хочет убить — остановить, замедлить? Верно, нетерийские камни у нас. Убить нас будет неверным решением — Она не этого хочет.       Устранить все угрозы не хватит времени. Та, что зовёт себя Тав, сейчас здесь одна. Одна рука, один поток силы, лишь один ракурс взгляда — уязвимость, неполноценность… но таков был план. Вновь рука взлетает вверх. Пять лучей выходит уничтожить: разметать концентрированной псионической волной, отклонить или разбить о стену, навязать воздуху плотность в тех точках, где луч должен будет вот-вот пролететь. Ещё от одного Та, что Тав, успевает уклониться. Оставшиеся три вонзаются в тело: скользящим ударом по щупальцу, точно в плечо и в грудь, не защищённую ничем, кроме тонкого слоя пространства, имитирующего ткань.       Три толчка с короткими интервалами заставляют пошатнуться в воздухе и описать в нём кривую дугу. Две руки сразу — здесь в коллекторе, и там, за углом коридора — прижимаются к груди, одновременно потирая неповреждённые хрящевые пластины брони и подмёрзший слизистый покров, под которым уже больно касаться. Тонкая струйка густого серебряного ихора сползает по щупальцу вниз — и оба щупальца, здесь и там, вздрагивают, пытаясь её стряхнуть.       Арканисты... Знают биологию нашего вида. Меняют формулы под неё.       Сосредоточенность, однако, быстро перебивается острым пиком беспокойства. Нужно меньше мыслей. Больше дела. Важно помнить, не забывать: боль одного — боль обоим. Не хочется больше боли.       Та, что зовёт себя Тав, медленно начинает движение вперёд. Иллитид-арканист всё ещё невидим, а мощная работа его разума читается по всему коллектору, но вы уже рассчитали несколько точек, где он может находиться — иллитид может маскироваться, но его заклинания имеют вполне видимое воплощение, а всплески силы — очень ощутимое эхо в псионическом поле. Та, что Тав, держится подальше от стен и поднимается повыше над водой: вы хотите дать противнику как можно меньше возможностей её заморозить.       Ещё один вихрь сиреневых искр в чужом ментальном поле, ещё несколько тонких звенящих импульсов — и сквозь воздух рвётся сгусток силы, оставляющий зеленоватый дымный след; ещё восемнадцать тонких снежных нитей рассеиваются вокруг с намного большим разлётом и извилистой траекторией. Иллитид определённо заметил ваши необычные способности к быстрому анализу ситуации и усилил напор, но и вы уже освоились, с каждой новой секундой восприятия всё больше понимая собственный образ мысли.       Вы не узнаёте дымное заклинание, а потому предпочитаете от него увернуться. Сгусток силы летит быстро, по прямой и ощущается тяжёлым — не успеет развернуть свою траекторию и врежется в воду, поэтому Та, что зовёт себя Тав, резко разворачивается вокруг своей оси, описывает полукруг назад и быстро возвращается на место, чуть пригнувшись. Тяжёлый всплеск, выброс горячего пара и ещё несколько секунд вода бурлит на поверхности мелкими пузырьками. Восемнадцать холодных нитей всё ещё в пути, они остры и режут сырой воздух, но слишком охлаждают, делая неподатливым. Медленные и… шумные? Крупинки инея вибрируют знакомой мощью, бьются друг о друга, заливая пространство тихим, но ощутимым псионическим эхом. Лёд несёт псионический заряд… Гейл называл подобное метамагией. Скверно. Сами по себе лучи уже не нанесут вреда, со второй попытки нейтрализовать их было бы нетрудно, но здесь… Их слишком много, любой ментальный щит пробьёт. Не увернуться, эти нити — сфокусированная мыслеформа, насильно направляющая лёд.       Но если… вам уже удавалось погасить Её ментальный приказ. Там, в разуме Лаэзель. Любая псионическая волна имеет частоту и амплитуду, нужно только подобрать противовес. Вы всматриваетесь в поток и понимаете, что каждая из этих восемнадцати нитей вибрирует в своём, отдельном ритме — их не погасить единым импульсом воли. Не подобрать ответ на каждый за те доли секунды, что остались до удара. Один разум на такое не способен… но вы — Одно. Внутри зажигается чувство, которого не доводилось испытывать с тех самых пор, как уродливое тело Орин Красной рухнуло на храмовый пол, скуля и пытаясь вырваться, а вы провалились в её тёмный разум, раздирая мысли по слоям. Азарт. Предвкушение. Сила.       Вы дробите восприятие на части. Восемнадцать разных изолированных потоков, лишённых визуальных, слуховых и тактильных каналов — ничего, только чистое измерение ментального давления. В воцарившейся темноте разум видит яркие фиолетовые потоки крошечных частиц, закрученных в плотные спирали вокруг каждой из невидимых сейчас ледяных нитей. Предсказать их движение невозможно. Остановить невозможно. Но частицы оставляют короткий след, и вы разлагаете его на спектр частот, обнажая самые высокие пики. Каждый из ваших потоков снабжает разум независимыми данными, чистыми и не смешанными — и вы одновременно вычисляете микросекундные колебания волн. Пространственная структура залпа ясна, настало время для действия. В запасе есть ещё… четверть секунды.       Вы направляете серию из ответных импульсов, несущих зеркальное отражение чужой воли ровно в те точки, где она сейчас звучит. Беззвучно сталкиваются два противоположных приказа, и мыслеформы арканиста мгновенно складываются внутрь самих себя. Проще, чем вышло с Ней. Пусть там был лишь монотонный шёпот с единственным смыслом, и времени было больше — но против массивной ментальной волны стоял крошечный разум отдельного. Сейчас же… вы и представить не могли, насколько много простора стало доступно. Объёмы информации, параметры реальности, скорость вычислений, прогнозы вероятностей, плотность смыслов и пластичность внимания!..       …с рассыпчатым треском ледяные нити распадаются, лишившись управления — пролетают по инерции еще несколько метров над Той, что зовёт себя Тав, и обрушиваются на неё снежной массой. За миг до столкновения вы ещё успеваете резко повысить плотность пространства вокруг тела, где иллюзия мантии отделяет его от пространства. Движущая энергия остатков нитей иссякает, но холод!.. Часть крошечных льдинок всё же оседает на коже, и в местах контакта слизистый покров превращается в густую тяжёлую массу, а тонкая кожа под ним покрывается обширными белыми пятнами. Вы сужаете сосуды, не допуская аномальный холод внутрь тела, не позволяя охладиться ихору, питающему мозг и нервы, ускоряете ритм сердец, заставляя всё теплеть. Снег начинает быстро таять, капли ледяной воды уже струятся вниз по щупальцам, рукам, стекают по пальцам вниз. Ущерба нет. Не больно. Но холодно… холодно!       Оба тела вздрагивают в тот же миг. Щупальца с силой трутся друг о друга — здесь, и там, за поворотом. Руки уже тянутся обхватить себя за плечи, смахнуть неприятные капли воды… натыкаются и на липкую обнажённую кожу, и на широкие наплечники, мешающие до неё добраться.       Воздух сырой и пропитан белёсыми ледяными испарениями — и одновременно сухой и тёплый, оранжевый от факельного пламени. Тепло не греет Ту, что зовёт себя Тав. Странно — впрочем, нет, физически оно не здесь. Не забывать.       Окружение тихое, наполненное плеском капель, хриплым судорожным дыханием Той, что Тав — и в то же время непомерно шумное: чужие голоса и хаотичные вспышки эмоций — тревоги, злобы, раздражения и надменной насмешки; скрежет стали и глухие удары деревянного щита Шэдоухарт; знакомый, слишком хорошо знакомый сухой перестук костей скелетов…       Вы видите и пустой полутёмный коллектор, где взгляд обшаривает углы, и широкий светлый коридор с потолком, слишком высоким для акведука. Коридор приходит в движение — Тот, что Император, отделяется от стены и медленно плывёт вдоль стены в направлении другой. Коллектор приходит в движение — Та, что Тав разворачивается и следует к одному из углов.       Вы нашли.       «Невозможно. Ты силён. Ты необычен», — вспыхивает в разуме серия коротких отрывистых импульсов. Мысли существа несогласованы — много несвязанных потоков одновременно, и искры от них пробегают вдоль линий его структуры в нестройном ритме. Встревожен, насторожен. Но вы чувствуете направленный луч его внимания, обращённого к Той, что зовёт себя Тав. Больше не жертва — пока. Объект изучения. Иллитид любопытен, как и все маги, кем бы они ни были. — «Красивая сила. Впечатляет».       Вы тянетесь рукой перед собой. Прежде, чем пальцы находят материю, в пустоте возникает линза, меняющая перспективу, искажающая текстуру каменной стены и тонких ворсинок мха. Воздух начинает мерцать, фальшивая кладка наливается объёмом и обретает форму, и спустя мгновенье невидимые границы линзы складываются в высокую фигуру. Вы планируете атаку; в первую секунду, как арканист начинает проявляться, щупальца поджимаются к лицу, готовые волной выброситься вперёд, оплести череп врага и добраться до мозга. Та, что зовёт себя Тав, чуть наклоняется, готовая в рывку. Тот, что зовёт себя Император, бесшумно приникает к подгнившему устью трубы, чтобы скользнуть к противнику с другой стороны, если другой не хватит.       Арканист сражаться не планирует. Как только реальность вокруг него приходит в порядок, вы видите окруживший его золотистый щит. От него исходит опаляющий жар, мелкие искры вырываются во все стороны, мгновенно высыхает воздух. Та, что Тав, резко отдёргивает руку — раньше, чем вы осознаёте движение. Внутри вскипает острая волна страха и стремительная череда образов, единым массивом всколыхнувшись в пространстве разума. Горит сухая трава. Едкий удушливый дым повсюду, он чёрный и в нём ничего не видно. Тлеет подол платья, и вы, не останавливаясь, пытаетесь сбить пламя взмахами руки. Не работает. Рядом обрушиваются обгоревшие балки, осыпая вас искрами. Проклятые яблоки под ногами, везде яблоки… Волосы тлеют, обжигают шею — больно. Нечем дышать. Огонь, повсюду огонь… и все умирают.       Та, что Тав, отступает ещё на шаг назад. Страх не спадает — и спокойствие рядом, с лёгким оттенком недоумения и удивления, растворяются в нём, не оказав влияния. Всего лишь щит… контролируемое пламя, безопасно… недостроенная мысль встречается с абсолютным отрицанием и разваливается. Всё, что сейчас существует — единственное непреложное знание. Огонь. Опасно. Огонь — смерть.       «Мы взаимно недосягаемы», — констатирует арканист, внимательно рассматривая Ту, что зовёт себя Тав.       Вы чувствуете, как его взгляд проходится по её худощавой фигуре, по скрывающей тело иллюзии — отмечая, насколько небрежно та скроена — по щупальцам, всё ещё застывшим в боевой готовности… Надолго не задерживается. Гораздо больше иллитиду интересно ментальное поле и устройство разума, и он всматривается слишком пристально, даже жадно, пытаясь проследить направления и пересечения псионических линий вдоль его обширной многогранной структуры. Непрерывное давление его внимания быстро перестаёт быть цельным, расщепляется на тонкие лучи, пытаясь охватить всю форму целиком. Истончается ещё больше — а потом и вовсе соскальзывает прочь. Слишком много, не удержаться… и на вашей поверхности остаётся смутный след чужой растерянности. Иллитид попытался вас классифицировать — втиснуть в рамки то, аналогов чему увидеть он не мог. Волшебники… историки и хранители древних тайн. Он изучает вас. Он может понять.       «Твоё нахождение здесь бессмысленно», — транслируете вы, внимательно отслеживая золотистые переливы пламенного щита. Впервые вы используете голос — и сразу понимаете, насколько по-другому он звучит. Высокая чистая нота непрерывно отражается в самой себе, рождая бесконечное слитное эхо; волны перекликаются, насыщая друг друга, создавая живой мерцающий объём. Арканист замирает на месте, даже щупальца его прилипают к груди; он поднимает перед собой руки с раскрытыми ладонями, будто хочет отгородиться от вас, от неизвестной, извращённой аномалии. Его ментальное поле стремительно сжимается: только что оно распространялось на весь широкий коридор, и вот — уже плотным коконом обжимает со всех сторон. Готовится защищаться.       «Я пройду дальше», — продолжаете вы. Внимание приковано к тревожной пульсации его разума. Импульсы быстрые, перекликаются между собой и направлены строго внутрь — иллитид ведёт поиск и активно размышляет, ещё не формируя намерение. Никакого плана у вас нет. Пока что нет, но время ещё терпит.       «Тебя встретят другие», — ментальный импульс арканиста звучит зернистым и сухим, но сквозь него пробивается неумолчный шум, монотонный треск псионического тока, что перескакивает меж нервных клеток. Сосредоточен. — «Твоё внимание имеет предел», — передача едва заметно дрогнула. Не уверен.       «Я иду к Ней», — вы сообщаете очевидный факт, но в нём звучит и другой смысл, неумышленный и нежеланный — вы отрицаете его, подавляете, но он все равно существует. К Ней… домой. Самая древняя, слепая часть разума по-прежнему считает домом любое место, где звучит этот шёпот, обещающий безопасность и покой. Не умолкает искушение влиться в Её многозвучную и слаженную симфонию, ненавистную и прекрасную одновременно; искушению неважно, кто вы теперь, — лишь то, откуда вышли. — «Не смеете препятствовать».       «Оставь призму здесь. Сможешь пройти», — иллитид снова возвращается взглядом к фигуре Той, что зовёт себя Тав, скользит по нетерийским камням в её руке, не проявляя ни малейшего интереса — они, похоже, даже не участвуют в расчёте. Этот вывод тут же рождает новый. Она всё ещё хочет, чтобы камни доставили мы? Соблюсти порядок… вернуть нас назад… Взгляд опускается ниже, замирая на пристёгнутом к поясу мешочке. Плотный материал заметно топорщится, повторяя форму артефакта — холодного, невесомого, абсолютно пустого сосуда, лишённого всякого смысла. Просто декорация.       Взгляд иллитида то и дело дёргается в сторону, но навязчиво возвращается к ремешку: широкая полоска кожи, латунная застёжка, всего одно сильное движение, чтобы сорвать мешочек с тела Той, что Тав. Необходимость, приказ… и страх. Жестокий запрет. Им велено лишить вас призмы… но ни в коем случае её не касаться? Логично. Риск.       …взгляд резко взлетает вверх. Прямо в глаза, в непроницаемые чёрные глаза Той, что Тав, в глубине которых арканист находит призрачные фиолетовые отсветы. Весь переменный шум его разума обрывается, и каждый из импульсов, что прежде метались кругами, останавливается, лишившись цели. Внимание вновь возвращается к многогранной решётке вашей структуры, но оно статично и уже не ищет — только подтверждает найденное.       «Ты. Вы. Двое. Одно», — выводы проливаются вовне сплошным потоком спутанных смыслов, без всяких фильтров и каркаса мысли. Пережатое ментальное поле вздыбливается, взъерошивается множеством игл и всплесков; границы его плывут, и всё же — несмотря на первобытный ужас, все эти всплески так или иначе стягиваются в вашу сторону. Нетерпение. Неутолимое любопытство. Он никогда такого не видел… никто не видел. Давно. — «Нет, — противоречит иллитид своим порывам, и щупальца его слабо качаются. — Подобному нельзя существовать».       Его натянутые нервы вздрагивают, передавая по синапсам вспышки сигнала из множества участков мозга в одну-единственную точку, где собирается плотное ядро из информации, и все хрустальные грани разума перестраиваются вокруг — видно даже через нетерийские искажения. Резкий скачок тока… он планирует телепатическую передачу. Ей. Сейчас.       Хм… не касаться призмы…       Решение рождается спонтанно — без анализа и без расчёта. Всё внимание вы направляете на сгорбленную фигуру, застывшую с выставленными вперёд руками перед Той, что зовёт себя Тав. Ментальное поле иллитида всё ещё съёжено вокруг сгорбленной фигуры и сейчас не занимает много объёма. Теперь его занимаете вы. Концентрируясь, вы расширяете своё влияние, навязываете свободному пространству собственное поле, распространяя его повсюду. Огибая плотный кокон арканиста со всех сторон, вы смыкаетесь вокруг, не оставляя швов и брешей, становитесь средой его существования. А вместе с полем приходит и ваш ритм. Частота, что заглушает шёпот. Купол, непроницаемый для Её присутствия, Её приказов… и знания Её координат. Вы видите, как в глубине структуры иллитида ещё вибрирует яркой искоркой опасный импульс, всё никак не находя ни цели, ни причин сорваться дальше — его автор уже не помнит, куда и зачем хотел отправить информацию… и какую?.. Спустя мгновенье импульс гаснет вместе со смыслом своего возникновения.       Собранность иллитида, потерявшего связь с колонией, размывается. Его трясущаяся рука медленно тянется к голове, щупальца хаотично извиваются, белые глаза без зрачков ошалело таращатся на Ту, что зовёт себя Тав — последнюю цель его взгляда. Щит арканиста, эта плотная огненная стена, рождающая внутри иррациональную тревогу, начинает рвано мерцать, ведь создавшая его сила сейчас нестабильна — как и воля её обладателя. Вы всматриваетесь в эти колебания, отмечаете периодичность и интервалы, выжидаете, и…       Поймав момент, когда преграда на какое-то мгновенье полностью пропадает, вы в едином порыве атакуете с обеих сторон. Тот, что зовёт себя Император, направляет мощный ментальный импульс к сознанию обречённого противника, перегружая его проводящие пути колоссальным давлением силы. Взвизгивают чужие нейроны. Каскад замыканий пробегает по синапсам, парализуя восприятия пространства, времени и даже собственного тела. Оглушённый иллитид дёргается, качается вперёд, и в тот же миг Та, что зовёт себя Тав, подхватывает его за плечи и одним движением обвивает щупальцами череп. Интересно. Куда удобней головы гитьянки… как, впрочем, и людей. Тихое шипение, острый треск — и с влажным хлюпающим звуком свод лопается, а лицевые кости трескаются и дробятся. Раздавленный мозг бесформенными сгустками выскальзывает наружу между щупалец Той, что Тав. Она разжимает хватку, и тело, секунды назад еще звавшее себя арканистом, сползает вниз, с тяжёлым шлепком врезается в воду и скрывается под ней. Только разводы помутневшего серебряного ихора остаются на поверхности да распластанный подол мантии.       Тот, что зовёт себя Император, подплывает в воздухе поближе, и несколько секунд вы смотрите на место гибели сородича. Интересно получилось. Но кто из нас придумал… Так и хочется задать себе этот вопрос, но он даже не успевает сформироваться, разваливается почти сразу, подавленный былыми недоумением и бессмысленностью. Кто придумал? Вы. Идея родилась здесь, в общем пространстве вашего разума, и лишь тянет за собой эмоции, исток которых ещё можно различить. Короткий импульс удовольствия с оттенком торжества от того, всё получилось, как задумано, а следом — волна восхищения с примесью лёгкого удивления.       Даже по нашим меркам вышло… весьма маргинально… Вы помните столько смертей, похожих на эту. Беспомощные люди, эльфы, дворфы на коленях, выдернутые из привычной жизни, привычного мира — туда, куда вы захотели: в миг, где уже неважны имена, принадлежность и роли, где не остаётся ни выбора, ни целей, только голое, жалкое «я». Столько решений, где сопротивление невозможно, а ваша воля уже неотменима. Это он — акт окончательного превосходства.       Она… Та, что звала себя паладином, делала это всегда. Слишком сильно она была похожа на вас. Слишком много осталось в вас от неё.       И всё же, этот способ убивать — всё ещё самый лучший. Эффективно. План сработал.       Вслед за этой мыслью возникает новая, и она уже насквозь пропитана удовлетворением. Приятно видеть, что и после цереморфоза… — а это чьё? Которого цереморфоза?.. Первого… второго? В Её подвалах, на Астральном плане? Того, чья логика проступила в этом порыве? А чья? Ведь можно же узнать. — …мы сохранили былую склонность к искусству.       Вы оба синхронно прикрываете глаза, отключая поток визуальной информации; приглушаете канал восприятия, отсекая вой чужих эмоций, треск заклинаний и звон стали. Замираете в пространстве. Б-е-с-с-м-ы-с-л-е-н-н-о. Бессмысленный поиск источника раз за разом приводит к тому же исходу — находит признаки какого-то из «я», и тут же возникают новые и новые мысли. Вопросы, сомнения — лишний шум, замедляющий разум, не позволяющий идти вперёд. Знание имени не приносит пользы, не имеет функции. Нет имён. Есть Одно.       Просто позволить мысли течь… как есть.       Та, что зовёт себя Тав, наклоняется и нашаривает под водой слипшиеся склизкие щупальца. Между ними, под воротником вышитой мантии, на витых шнурках висят амулеты: кость, металл, сложные формы, в сердцевинах кристаллов ещё чувствуются тепло и остатки силы. Подцепив длинными пальцами, Та, что Тав, тянет их на себя, срывая с чужой шеи. Гейлу будет интересно взглянуть. Потом, когда всё закончится.       Обстановка снаружи тем временем накаляется. Вы чувствуете, как всё сильнее в эмоциональном фоне спутников начинает преобладать вибрирующий рокот раздражения, а ядовито-зелёные нити всё обширнее разрастаются от разума некроманта во все стороны. Приглушённым эхом долетает перекрывающий любые прочие звуки перестук костей, который иногда перемежается с рассыпчатым клацаньем и глухими ударами о пол.       Синхронно развернувшись, вы устремляетесь из коллектора обратно в коридор, а по нему — в главный тоннель с окошками под потолком. «Гейл, ещё трое!» — раздаётся крик Шэдоухарт, за этим сразу следует взрыв, и всё на миг озаряется рыжим светом. Повсюду пол усыпал обгоревшими обломками выбитых из стен кирпичей, в воздухе кружат обугленные нитки и обрывки ткани, оседая на исполосованные и утыканные стрелами трупы культистов и гоблинов. Отряд Той, что зовёт себя Тав, разобрался со всеми, кто сидел в этой засаде — и только некромант с его свитой продолжает держать оборону. Вы быстро находите его взглядами: стоит на возвышенности, водя по воздуху руками, пальцы окутаны пронзительно-зеленоватым свечением, что тонкими нитями тянется вдаль. Волны нежити кажутся неиссякаемыми. Стоит Гейлу огненной вспышкой превратить очередную пару скелетов в бесформенные груды останков, как приходит новая; и вот, уже Шэдоухарт золотистым мягким свечением рвёт магические связи между костлявыми конечностями и изломанным хребтом.       Привлекательный разум. Он приучен к строгому контролю, приучен постоянно направлять энергию мысленных приказов вовне, к своим безликим слугам. Структура воли понятна и напоминает чем-то вашу, а сила — она лежит на поверхности, так и хлещет наружу, манит себя забрать. Долгие месяцы в изоляции на Астральном плане дают о себе знать. Здесь, в материальном мире, впервые за долгое время даёт о себе знать невыносимый голод, зародившийся после выхода из портала, и сейчас достигший пика. Навязчивая тяга, заставляющая все мысли в голове обратиться к фигуре, застывшей впереди с разведёнными руками. Нет… не все. Вы сохраняете сложность мысли; мир не уплощается, не упрощается, планы возникают, ширятся и множатся. Не пропадает способность к анализу. Вас по-прежнему много, и разум держится, ведь в нервных клетках Той, что зовёт себя Тав, в достатке псионической энергии Орфея. Но биология по-прежнему берёт своё. Нужно… поглощать. Нужно. Сейчас.       Взгляд впивается в некроманта, не замечающего вашего бесшумного приближения — внимательный, хищный, изучающий. Вы уже всё просчитали. Траекторию, скорость и угол атаки, захват щупалец и рук, что будут удерживать тело добычи. Тот, что зовёт себя Император срывается с места первым, другая — спустя секунду. Некромант, нараспев повторяющий формулы заклинаний, спохватывается слишком поздно, сбивается с ритма и тут же начинает хрипеть: тяжёлое щупальце легло на плечи и стянуло шею. Рука впивается в плечо, оставляя на богато украшенной ткани дырки от когтей. Та, что Тав, перехватывает другое плечо, наваливаясь всем весом.       Оставшиеся щупальца ложатся на голову, безжалостно сминая лицо и челюсть; к взъерошенной гриве тёмных волос прижимается рот с ровными кольцами зубов… шипение ферментов, треск ломающейся кости… страх, животный страх добычи, её мощный волевой импульс — вырваться, отбиться, уничтожить! Этот сладкий выброс мысленной энергии. Некромант уже понял, какая ему уготована участь, уже чувствует, как пропитывает ткань холодная слизь, как растворяется его череп, понимает, что не вырваться — но не сдаётся. Все они хотят жить, все рвутся из рук, прокручивая в мыслях фантазии об успехе. Кипят десятки планов, вариантов, беспочвенных надежд и горьких сожалений о том, что не успелось. Разум ещё работает, работает так сильно и так быстро, как никогда в своей крошечной жизни, и в этом — самое вкусное.       Какие быстрые, умелые движения. Эти скольжения по поверхности мозга, очерчивающие каждую борозду… Красиво. Безупречно. Вы видите сразу всё. Беспомощные взмахи рук ещё живой добычи и широкие рукава мантии, застилающие мир. Колышущееся розовато-серое вещество перед лицом и обрывки беловатых оболочек, из которых не сочится ни единой капли крови. Точные и экономные взмахи кончиков щупалец — они исследуют, ищут удобные точки входа; находят почти сразу и мягко погружаются в нежную субстанцию.       Это… это!.. Такого не бывало ещё никогда. Щупальца вздрагивают, глубже проваливаясь в мозг. С первых мгновений ощущения нарастают стихийно. Затухающие искорки мыслей и желаний, наощупь плотных и вязких, тягучих, сложных! Но оттенков и текстуры в них не различить. Слишком интенсивно, и становится объёмнее и ярче с каждым новым мигом. Привычный опыт становится чрезмерным, едва выносимым… ведь сейчас вы вдвоём воспринимаете этот вкус, соприкасаетесь с теплом живого разума, скользите по гладким набухшим извилинам, впитывая силу, в них сокрытую; первичное и чистое переживание, неизменённое и бесконечно полное.       Разум заполняет до краёв; здесь смешиваются удовольствие и насыщение, и восхищение, и любование, и взбудораженность, и ликование… Разум неспокоен, спутан, лихорадочен, он в упоительном смятении пытается понять и распознать, какие и откуда к вам приходят ощущения и чувства, но это невозможно: оба следа различимы, но тут же они переплетаются и бесконечно усиливают друг друга. Два источника в одном мгновеньи впитывают удовлетворение и радость друг друга, сливаясь в единое захлёстывающее чувство, которое, кажется, невозможно вместить даже вам.       — Подобное зрелище я дважды за день не вынесу, — голос пробивается извне… Астарион. Он фонит дребезжащей тревогой, сквозь которую тихим шипением прорастает брезгливость и — попытки отвести взгляд подальше. — Сходите, что ли, в ресторан…       «Нежить. Добейте», — приказ вышвыривается в пространство мысли голосом Той, что зовёт себя Тав. У вас нет контроля за громкостью и интонацией, слова звучат сорванными, дрожащими, на слишком высокой ноте; сейчас с трудом удаётся вспомнить для смыслов названия на языке людей, а для голоса подыскать прежнее, знакомое звучание.       Стиснутые вокруг черепа щупальца судорожно подёргиваются. Гладкие, покрытые обильно выступившей слизью, они соскальзывают и слабо трепыхаются, пытаясь удержать свою хватку; прозрачная густая субстанция оставляет липкий след, и тянется длинными тонкими нитями. Пальцы свободной руки слегка разжимаются, и тут же в них врезаются пальцы другой. Сначала едва касаясь подушечками, цепляя друг друга когтями, они постепенно смыкаются ладонями — и крепко переплетаются в замок, с силой и до хруста. Острая, жадная потребность замкнуть контур, удержать в узде переполняющее ощущение, новое и жестокое в своей неимоверной силе.       Щупальца той, что зовёт себя Тав, медленно поднимаются вверх, по шее уже мёртвого некроманта, по зазубренным остаткам черепа и потускневшим волосам. Плавно струятся вдоль напряжённых щупалец другого, прижимаясь и соприкасаясь всей длиной, всей поверхностью кожи — болезненно тёплой кожи, по которой непрерывно, волнами стекает блестящая слизь. Она повсюду, заполняет любые зазоры, делая движение абсолютно непрерывным и лишая последних различий: вы не касаетесь и не переживаете касаний, не различаете уже двух разных тел. Всё сливается. Всё бесконечно… полно. Как широко присутствие, как много вас, как много…       Вы чувствуете каждое колебание и крошечное сокращение мышц, ритмичную пульсацию сосудов под кожей и каждый горячий нервный импульс — повсюду в вашей общей сети, в каждом мгновении контакта. Впервые вы видите и верите, что вы действительно Одно. Не только разумом, мышлением и восприятием, а здесь — в моменте, где растворяется последняя граница, единственная граница, стереть которую было прежде невозможно. Отдельные поверхности ваших тел сейчас не существуют. Чувствительные кончики щупалец осторожно гладят… нет, уже хаотично сплетаются и расплетаются, переползают друг по другу, обвивают другого и тут же отпускают — легонько, без давления и лишней спешки, сплошным потоком воспринимая гладкость, форму и температуру. Его, её. Ваши. Недолго — неловко вздрогнув, щупальца совсем срываются с контроля, резко расправляются вдоль других, ища большей близости, большей площади контакта. Сплетённые пальцы беспорядочно перебирают положения, смешивая свой секрет, скользят безжалостно, но держатся, не отпускают. Каждое новое ощущение бесконечно уточняет направление, усиливает потребность. Да, вот здесь. Сюда. Ещё, нужно больше…       Щупальца мягко затягиваются глубже друг в друга, плотно сжимаются — и расслабляются полностью, всей массой давя друг на друга. Вы замираете и больше не движетесь: сейчас каждое новое движение, даже самое тонкое, самое медленное, становится ощутимым до предела. Настолько, что даже больно. Вы замедляете дыхание — пусть между вдохами поместится как можно больше вас. Почти останавливаете пульс — пусть между его ударами поместится как можно больше вдохов. Вот так.       Тот, что зовёт себя Император, рывком поворачивает голову набок, тяжело приваливаясь к пропитанной слизью тёмной гриве бывшей добычи. Взгляды встречаются. Вы смотрите друг на друга, смотрящих друг на друга, смотрящих… на самих себя… и эта петля — бесконечна. Вы хотите задержаться в этом ощущении. Прочувствовать и погрузиться в мир, где возможно настолько целостно, настолько полно пережить собственное существование. Всё постороннее растворяется, исчезают и гаснут прочие мысли, и остаётся одно, последнее — огромный смысл, бесконечный. Мы здесь. Мы есть. Хорошо.       Вы чувствуете на себе чужое внимание издалека… где-то снизу. В нём замешательство и толика интереса, а за этим чувствуется шум работы мысли. Кто-то увидел. Кто-то строит теории, анализирует, делает выводы — прямо сейчас. Шум чересчур стройный и с чёткой структурой, без лишних эмоций и отвлечений. Конечно же, Гейл. Как и всегда после боя, Астарион оббирает карманы культистов, Шэдоахарт отчищает от крови свой щит, а Гейл… Та, что зовёт себя Тав, неохотно поднимает голову, и вы видите, как волшебник, плотно сжав губы и сощурившись, не сводит глаз с невозможной синхронности движений. С переплетённых щупалец и с жадного, заворожённого взгляда Того, что Император, всё ещё зацикленного на другой… Единственный из тех, кто продолжает звать вас «другом» и единственный, кто способен не смотреть, не отводя взгляд. К сожалению. А может быть, и к счастью.

***

      — Эй, солдаты!.. — сильный громкий голос разносится по округе как раскаты грома. Карлах не спутать ни с кем. Она спешит к вам по широкой мощёной дороге, беззаботно размахивая огромным топором, а за ней вышагивает и Уилл, закинувший на плечо свою неизменную шпагу. На лицах обоих — широкие счастливые улыбки. Похоже, ваша недавняя оплошность не оставила на спутнице следа. Крепкий и выносливый разум, это хорошо.       Поравнявшись со спутниками. Карлах выпаливает, ничуть не сбавляя тона:       — Весь город видел, как эта… слизистая тварь свалилась в реку. В Нижнем с дюжину улиц к чертям затопило. Мы как увидели, так сразу и кинулись искать вас тут.       Варварша широким взглядом окидывают компанию, и губы, сложенные в улыбку, чуть вздрагивают, когда он замирает на Том, кто зовёт себя Император.       — О, и наш кальмарчик здесь. А это… — взгляд смещается правее и находит второго иллитида рядом. Карлах напрягается, поудобнее перехватив топор, а Уилл, наклоняется вперёд, ещё раз быстро пересчитывая присутствующих — явно ищет, кого не хватает.       — А это — Тав, — сразу отвечает Шэдоухарт, стремясь прояснить ситуацию, и встаёт на пути Карлах, не позволяя приблизиться к вам. Вряд ли спутница решилась бы напасть — да она и приблизиться бы не сумела, не то что навредить. Шэдоухарт, похоже, вовсе не о вас печётся. — Это долгая история. Только иллитид мог использовать нетерийские камни против Абсолют. Тав… пришлось взять это на себя.       А может, и о вас. Точнее, разумеется, о Тав. Нелепая и нескладная ложь, которую Шэдоухарт выпалила сходу, не продумав и не подготовившись. Вы чувствуете, как быстро колотится о рёбра сердце жрицы, как дрожат пальцы, как мечутся в её разуме искры тревоги и даже мольбы — лишь бы не задумались, не раскусили. До последнего подруга оберегает ваш секрет, она всё ещё на вашей стороне… конечно же, на стороне Тав. Вы действительно в ней не ошиблись: Шэдоухарт не способна навредить той, которую любит. Даже если это иллитид.       Гейл с Астарионом быстро переглядываются. Эльф приоткрывает было рот, но Гейл незаметно бьёт его по руке, и оба ничего не говорят. И верно, выдавать правду нет никакого смысла — она ничего не изменит. Вероятно, иной встречи уже не случится, так пусть хоть кто-то из отряда сумеет сохранить память о Той, что звала себя Тав, благородном рыцаре-паладине… как о герое.       — Как и всё… как и всегда, — Уилл тяжело вздыхает и склоняет голову, пряча взгляд. Его сжатый кулак чуть расслабляется, и он прикладывает ладонь к груди в хорошо знакомом вам жесте глубокого уважения. Его мысли окрашивает искренняя печаль, покрывает их чёрной вуалью и искажает формы. Печаль — и острое сожаление, ведь его не было с вами в тот миг, когда Тав принимала решение. Проститься не удалось. Не удалось отговорить, а может — встать вместо неё. Даром, что та всё равно бы не позволила.       — Солдат… мне так жаль, — тихо произносит Карлах и, судорожно вздохнув, кусает губы. Рука с топором слабо опадает вниз; лезвие с чистым металлическим звоном ударяется о стальные цепи на сапогах. В её разуме рвано полыхает вина, и всё внутри слепо бьётся об острые кривые углы в бессильной ярости. Как скверно всё обернулось. Несправедливо. Нечестно! Движитель работает на износ, заполняя пространство лязгающим шумом даже сильнее, чем лихорадочный жар растревоженных мыслей. — Ты слишком много отдала. Мы должны были… мы…       «Здесь ничего нельзя было сделать, — транслируете вы ровным голосом той, что зовёт себя Тав. И это даже не ложь. Ни на йоту. — Не сожалейте. Я давно… «похоронила будущее». Это должна была быть я».       Карлах всхлипывает и неожиданно улыбается. Она тоже помнит этот разговор — в лагере у костра. Давным-давно, в совсем другой жизни — для всех из вас.       — Куда ты теперь? — спрашивает она, быстро проводя ладонью по глазам, размазывая по коже непрошенные слезинки. Они тут же высыхают. — Слушай! — Карлах вдруг вскидывается и высоко задирает голову, озарённая внезапной идеей, которая мгновенно приглушает хаос в её мыслях и смывает прочь осевшую на них копоть. — Мы с Уиллом решили уйти в Аверно. Мой движок совсем плох, Даммон так ничего и не придумал, а там… Ты не обязана оставаться одна. Пойдём с нами. В Аду всем плевать, как ты выглядишь, а вместе мы прорвёмся куда угодно. Правда, Клинок? — выпалив это всё на одном дыхании, Карлах быстро оглядывается на спутника, и Уилл решительно кивает.       «Мы уже решили остаться здесь», — продолжаете вы голосом Той, что Тав. Слова звучат твёрдо и непререкаемо, не допускают ни единой возможности для спора. Карлах отчего-то начинает переминаться с ноги на ногу, и глаза её расширяются; она быстро переводит взгляд на другого, потом обратно — на знакомый бордовый плащ, накинутый на плечи, и вы видите, как её мысли быстро пропитываются ярко-пунцовым теплом. Она шумно сглатывает и совсем отводит взгляд. Настойчивые, громкие слова рвутся наружу, но Карлах удерживает их усилием воли, вы только видите, как неожиданная улыбка подрагивает на её лице.       «Позже. Когда всё уляжется», — добавляете вы, и варварша быстро кивает, а улыбка становится уже совсем неприлично широкой.       Повисает молчание. Шэдоухарт исподлобья смотрит на Ту, что Тав. Внутри её разума что-то зреет, что-то тяжёлое, с длинной тенью. Ещё неоформленные мысли неохотными спиралями закручиваются вокруг разреженного мутного ядра — и вы видите, как неотвратимо, прямо сейчас там угасает свет.       Гейл задумчиво жуёт губы, будто бы рассматривая обломки своего посоха, но его быстрый взгляд то и дело скользит по вашим фигурам. В нём чувствуется распирающее внутреннее давление, готовое вот-вот прорваться наружу, и волшебник ещё не знает, какими именно словами. Вы слышите его разум как сбивчивую барабанную дробь: то ускоряется, то замирает — как дыхание, что задерживают перед прыжком. Вы пока не решили, кто из спутников сейчас опаснее.       А где-то неподалёку, на самой границе восприятия, в псионическое поле врывается знакомый сигнал, сразу перетягивая на себя внимание. Суетливое дрожащее присутствие, налитое нетерпением и тревогой. Точка в пространстве, пребывающая в непрерывном движении — рывками, спотыкаясь и перекатываясь в своей безоглядной спешке. Этот сгусток энергии, простых и примитивных чувств — предвкушение, опаска, снова предвкушение, бессистемно сменяющие друг друга — невозможно не узнать. Мы. Петляет по душным улицам от самого лагеря, безошибочно отыскав вас среди сотен и тысяч других.       Наконец он оказывается в поле зрения. Маленький пожиратель интеллекта выглядит потрёпанным: кривые лапки исцарапаны и покрыты липкой грязью, когти обломаны, розоватое тельце утратило привычный блеск — обычно покрывающая его слизь смешалась с пеплом и пылью, совсем пересохла. Отсюда недалеко до лагеря, где утром вы вышли на охоту за нетерийским камнем Горташа, но Мы наверняка пришлось пробираться через канавы, колючие заросли и темноту под дощатыми настилами, сражаясь с крысами и пауками, чтобы добраться сюда живым. Какая целеустремлённость. Сколько воли в этом крошечном создании.       Вы тянетесь к нему, транслируя свою привязанность, обещая безопасность и тепло. Чужое предвкушение вспыхивает ярче. Маленькие лапки торопливо семенят по мостовой, постукивая обрубками когтей, а сознание уже льнёт навстречу, чтобы прижаться и замереть — как и всегда.       «Друг! Наш Друг живой! Мы искали, Мы бежали… Наш Друг не утонул!» — многозвучный голос эхом проливается в вашем разуме, принося с собой отрывочные образы и голые сенсорные вспышки.       Низкие оранжевые тучи, потоки ревущего пламени из крылатых тварей, и протяжно кричит раненый наутилоид в небе — больно слышать! Пахнет дымом, кровью и страхом. Мы неспокойно. В лагере пусто, люди ушли и негде теперь укрыться — не осталось эмоций и чужого присутствия, не осталось даже шума… нет Друга. Друг в опасности? Ушёл без Мы! Из соседней палатки щерится уродливая собака. Мы обещали Другу не делать зла, Мы не будут обращать внимания.       Корабль погиб! Больше не кричит, не больно… Хорошо. Нет — упадёт на город, будет громко! Плохо. Вот уже и падает. Раковина — отдельно, щупальца — отдельно, чёрные, страшные, жестокая смерть. Мы закроют разум, не будут смотреть. Какой грохот! Земля трясётся, уродливая собака теперь тоже кричит. Не нравится. Лучше бы корабль.       Что-то… изменилось. Стало тихо? Куда-то девалась Её тяжесть. Рвутся тучи, большой багровый ком со свистом несётся вниз. Друг, наверное, там! Тёмная вода с тяжёлым всплеском расходится в стороны, вода повсюду, город затопит! Нет, сходит. Нужно найти Друга!       «Где шум? Шум ушёл! Раньше Друг кричал внутри. Другу было плохо. Теперь Друг завершён!» — лапки уже перебирают по отсыревшему дереву пристани… и в нескольких шагах от вас прекращают движение. Мы пригибается к доскам, в яркой растерянности ощупывает усиками воздух, улавливая тончайшие колебания его потоков и самого ментального поля. Дёргается в сторону Той, что зовёт себя Тав, но тут же подаётся обратно. Дёргается к другому — и снова отшатывается. Обходит вокруг себя, замирает совсем. — «Мы чувствуем одного… но здесь двое. Мы не понимаем — как? Мы испортились?» — пожиратель интеллекта тревожно взмахивает усиками и хаотично ощупывает собственную поверхность.       «Нет! — вы тут же откликаетесь резким импульсом отрицания, и мягкая псионическая волна перехватывает испуганные мысли существа, выравнивая их, заставляя умолкнуть. — Ты цел, Мы. Твоё восприятие не обманывает».       Мы приподнимается на лапках и переплетает подрагивающие усики. Вибрация вашего голоса и его внутренний объём, где можно уловить ментальный отзвук и узоры двух сознаний сразу — теперь вы полностью уверены, что утаить такое не удастся — вызывают мгновенную реакцию. Вы чувствуете, как в маленьком разуме компаньона на месте былого напряжения зажигается безудержный чистый восторг.       «Двое! Но Одно. Как красиво… Мысли Друга стали такими большими!» — пожиратель интеллекта срывается с места и, уже не разбирая дороги, бросается к вам. Сначала подпрыгивает между обоими, ищет место поудобнее — а потом юркает под тяжёлый плащ, накинутый на плечи Той, что зовёт себя Тав, скрывая пересохшее тельце от холодного речного ветра. — «Наш Друг нашёл своего другого? Наш Друг никогда не будет один!..»       «И Мы не будет один», — обещаете вы; преданность и проявления сильной воли всегда должны вознаграждаться. Та, что зовёт себя Тав, поправляет плащ, чтобы маленький спутник был полностью защищён от неуютного уктарского полудня. Мысли в разуме Мы больше не возникают, все импульсы и чувства сглаживаются, и только на ровной низкой ноте вибрирует ощущение абсолютного покоя существа, которое наконец обрело присутствие, защиту и настоящие приказы.       Вы замечаете краем глаза, как сквозь улыбку Карлах закусывает губу, провожая его лукавым, понимающим взглядом — единственная из отряда, кто никогда не демонстрировал к Мы ни отвращения, ни презрения, она определённо рада, что он отыскал своё место рядом с вами. Пунцовое тепло её разума до сих пор согревает пространство, но пышет уже не так ярко. Избыточное дребезжащее напряжение в её структуре рассеивается, всё приходит в равновесие — вы слишком хорошо знаете союзницу, чтобы понять: она достаточно увидела и теперь может быть спокойна за Тав.       — …и ты прямо уверен, что со всеми этими личинками покончено? — Астарион качает головой и рассеянно потирает затылок, пальцами прочёсывая кудри. Расхаживающий рядом с ним Гейл останавливается и шумно выдыхает. Прикрыв глаза, медленно, методично кивает, беззвучно шевеля губами, но собеседник на него даже не смотрит. — Я бы сказал, что вообще не ощущаю никакой разницы…       Тучи расходятся, открывая среди рыжего марева кусочек голубого неба, и на пристань ложится полоса золотистого солнечного света. Астарион охает. Сгибается пополам, прижимая к лицу ладони, из-под которых слышится противное шипение, и струйки дыма проходят сквозь пальцы. Его длинные уши под волосами стремительно краснеют, шелушатся. Под кожаным дублетом белая рубашка быстро покрывается тлеющими подпалинами.       — Я… ох, это… опять! — доносится приглушённый стон, и Астарион падает на одно колено. — А я так надеялся, что больше не…       Шэдоухарт едва заметно вскидывает руки. За мгновение до того, как её губы начинают шептать слова, Гейл резво отскакивает от Астариона в сторону — чутьё на магию у него здесь развито лучше всех. Как только затихает последний звук, воздух вздрагивает, наливается цветом и уплотняется; его потоки клубятся, сбиваются в кучу, окутывая Астариона мутной пеленой — а потом вдруг резко раздуваются в ровную сферу абсолютной тьмы. Свет туда не проникает; просто касается рябящей поверхности и беспомощно гаснет, не находя продолжения — будто в этом месте вырвали кусок пространства.       Вы вглядываетесь в этот чёрный шар. Знакомое заклинание, Шэдоухарт не раз применяла его в бою, но обычно не было времени изучить его свойства должным образом. Интересно. Ваши глаза, способные в деталях видеть в кромешной темноте Подземья, не находят в сфере даже контура спутника, хотя его присутствие ощущается очень явно. Разум Астариона горит даже ярче обычного в своей напряжённой кристаллизованной структуре. Его мысли заполошно носятся по кругу, сбиваясь о границы, врезаются друг в друга, теряются в собственной суете; волны дезориентации свободно выходят за пределы тьмы и душной волной омывают пристань.       Шэдоухарт устало выдыхает и медленно опускает руки, отряхивая с рукавов капли воды. Потом, сквозь ещё один вздох — уже откровенно раздражённый — стягивает перчатки и рваным жестом выжимает себе под ноги.       — Ух ты. Всё-таки остались у меня ещё силы на фокусы, — меланхолично произносит она, заправляя безбожно смятые перчатки под ремешок щита. Пытается согреть дыханием покрасневшие пальцы, но быстро оставляет эту затею. — Похоже, у нашего бледного друга сегодня вдвойне счастливый день. Может побыть с нами ещё немного.       — Тебе смешно? — из чернильной сферы раздаётся возмущённый окрик. Следом наружу высовывается рука и слепо шарит в воздухе, будто пытаясь нащупать жрицу по звуку её голоса. Представления хватает ненадолго: рука тут же сжимается в кулак и со сдавленным стоном вновь скрывается в темноте. — Я едва не превратился в кучку пепла. Первосортного, разумеется… а ты!..       — Найди меня попозже, — лицо Шэдоухарт озаряется слабой, совершенно беззлобной улыбкой. Рядом тихонько хихикает Карлах, косо поглядывая на сферу. Брови её сочувственно выгибаются, и всё же, лёгкие мысли искрят беззаботным весельем. — Подлечу твои ожоги. А вот с причёской ты уж как-то сам…       Странное спутанное ощущение возникает внутри. Вы видите, как сглаживаются тени в разуме жрицы, как тонкая воздушная его структура снова наполняется мягким мерцающим светом… и видите эту улыбку. Знакомую — сколько их было таких. Вы помните каждую, знаете мысли, за ними стоящие; старые шутки, подколки и суровую, грубую нежность к друзьям — даже к тем, кого порою мечтаешь убить. Неправильно. Видеть разум, получать неоспоримый факт его работы… и иметь слепое знание, не требующее ни доказательств, ни какого-либо анализа. Вы уводите внимание от этого разума. Слишком мешает бессмысленный багаж из данных, не имеющих источника.       — Дорогая моя — самодовольный голос беззастенчиво перебивает спутницу. Вы не видите сейчас Астариона, но этот тон узнаете прекрасно: наверняка эльф выпрямился во весь рост и горделиво расправил плечи. — «Найди попозже», подумать только… Я намерен пробыть с вами ещё как минимум вечность, так что изволь поддерживать этот чудесный мрак.       — Вечность, — хохочет Гейл и запрокидывает голову, подставляя лицо холодному уктарскому солнцу. Едва заметно улыбается, и рука его касается груди, потирая место, под тяжёлой от воды мантии все ещё спит нетерийская сфера. Волшебник резко переводит взгляд за ваши спины — туда, где воды Чионтара постепенно успокаиваются после Её падения. Там, на дне, уже покрывается илом корона Карсуса… он вернёт её Мистре, как и обещал Той, что зовёт себя Тав.       Гейл тоже теперь свободен, а значит…       — Может, хочешь скоротать свою вечность в моей магической башне?       — Нет у тебя никакой башни, — доносится из облака тьмы неуверенный голос.       — Будет, — отзывается Гейл легко, и беспечно взмахивает рукой — но тут же обрывает жест. И верно, Астарион-то его не видит. — Я архимаг, знаешь ли. У любого уважающего себя архимага должна быть собственная башня.       — Надо же, сколько усилий, чтобы смотреть на всех свысока, — Астарион приглушённо фыркает. Теперь хихикает уже не только Карлах, но даже обычно серьёзный Уилл откровенно улыбается. — Или без башни твоя магия растеряет весь свой лоск? Не то, чтобы она… — Астарион обрывает фразу и ненадолго замолкает; искорки его мыслей блуждают по кругу вокруг вложенного в разум смысла, то и дело с ним соприкасаясь. — Знаешь, Глубоководье…       — Вообще-то, я подумываю обосноваться здесь, во Вратах, — мягко перебивает Гейл, не позволяя Астариону озвучить неуместные теперь сомнения. — Город изрядно потрепало, так что работы для хорошего мага будет предостаточно. А после… гм, прискорбного происшествия с Лорроаканом приличных волшебников в этих краях, считай, и не осталось. Ну так что? — нетерпеливо уточняет Гейл, подходя вплотную к сфере и почти касаясь её носом. — Да или нет?       Из темноты доносится тяжёлый вздох. Короткая пауза, искорки мыслей подрагивают на месте, и…       — Черт с тобой, да, — непривычно тихо отвечает Астарион. И тут же добавляет обычным высоким голосом: — Но я хочу шёлковые простыни, апартаменты с камином, и чтобы…       — Также я бы хотел пригласить и вас, — Гейл уже не слушает, он неожиданно поворачивается к вам, и промокшая мантия хлещет по ногам. Коротко покосившись на Шэдоухарт, он хмыкает и складывает пальцы в сложную фигуру. Несколько неразличимых слов, блеклый символ под ногами — и воздух становится сухим. Волна тепла прокатывается по пристани и достигает вас. Синхронно дёрнув щупальцами, вы инстинктивно подаётесь назад. Тепло сушит кожу. Внезапное тепло — небезопасно.       — Нижние уровни башни я планирую спроектировать с особым тщанием. Зная пристрастие существ вашего порядка к уединённым подземным пространствам…       — Нижние уровни! — оживляется Астарион и так резко наклоняется вперёд, что его кудрявая белая чёлка высовывается наружу. Облако, послушно всколыхнувшись, повторяет движение и вновь покрывает эльфа целиком. — Обязательно будет нужен винный погреб…       — …могу заверить, что вы не останетесь разочарованы, — Гейл повышает голос, перекрывая рассуждения об изысканных напитках. Вы видите, как Карлах склоняется к Уиллу, и что-то громко шепчет ему на ухо, не переставая давиться смехом. Вы не слышите слов. Но веселье очень яркое — и заразное. Уилл вторит её смеху.       — К тому же… — Гейл внезапно становится серьёзней и оглядывается назад, на город. Конечно же, самый сильный аргумент он приберёг напоследок. — На улицах сейчас людно и паника уляжется нескоро. Укрытие будет всяко надёжнее трактирного подвала.       «Заманчивое предложение. Надо полагать, небескорыстное?» — транслируете вы, и знакомый голос Того, кто зовёт себя Император — размеренный, ровный и чуть насмешливый — негромко звучит в сознании присутствующих; брови Гейла взлетают вверх, и он окидывает вас обоих быстрым, оценивающим взглядом.       Ничто в спокойном разуме волшебника не предвещало вопроса. Не было ни цепочек размышлений, ни видимого напряжения, и мысль его весь разговор текла ровно, без петляний, без шероховатостей текстуры и неровных ритмов… по уже проложенному тракту. Гейл заранее обдумал этот план — Астариона, башню… и вас. Обоих.       — Не без этого, — признаёт Гейл с лукавой улыбкой. Оставляет Астариона за спиной и медленными, почти незаметными шагами приближается к вам. — Я предвкушаю плодотворное сотрудничество. Напишем несколько научных трудов. «Плетение и псионическое поле. Сравнительный анализ механизмов манипуляции реальностью» — как вам? Или «Пределы адаптации гуманоидного разума к высокочастотному псионическому сопряжению»…       — Не забудь про мемуары, дорогой, — купол тьмы отзывается коротким цоканьем языка и преувеличенно тяжёлым медленным выдохом. — Только нужно какое-то броское название. Может… «В тени щупалец и клыков. Хроника спасения Фаэруна вопреки нетерийской бомбе и здравому смыслу»?..       — Нужно было и Сферу тишины накинуть, — негромко замечает Шэдоухарт, качая головой, и в точности повторяет чужой вздох.       Гейл не обращает внимания. Пожалуй, из всего отряда он лучше всех справлялся с неуместными и несвоевременными комментариями Астариона — их палатки всегда стояли по соседству.       —…ещё, возможно, пару лекций для студентов — я же упоминал, что планирую преподавать? И да, разумеется, моя лаборатория будет в полном вашем распоряжении…              Несмотря на ровные интонации голоса, эмоциональный фон волшебника искажён жужжащими вибрациями тревоги. Его разум, до сего момента пребывавший в равновесии, лишился своей чёткой структуры; в одной и той же точке внутреннее давление распирает, деформирует контур, и вектор сосредоточенности обращён к вам. Какая-то тяжёлая и объёмная мысль ищет выхода, но Гейл как будто не решается её озвучить здесь. Ходит вокруг да около. Поглядывает на вас.       И вы откликаетесь. Тянетесь к его сознанию, соприкасаясь с его границей, находите щель в ментальном барьере и проскальзываете внутрь — к поверхностным слоям, где существуют намеренья, переживания и рассуждения. Слова, кусочки фраз и предложений. Вы действуете осторожно и терпеливо, продвигаясь вперёд лишь после того, как вас замечают и приглашают. Аккуратно, совсем не как в прошлый раз — время терпит. И нужная мысль находится в самом начале, то, что интересно Гейлу на самом деле.       …и, может быть, беседа о природе вашей связи… если вы позволите…       …странно синхронные движения. Нет задержки между фразами, как будто говорит один…       …неестественный зрительный контакт… но при этом — в бою друг друга не ищут…       …пожиратель интеллекта не различает…       Вы отправляете короткий псионический импульс, лишь легонько касаетесь края сознания — достаточно, ты услышан — но даже это заставляет Гейла поморщиться, а контур его проламывается. Их разумы так беззащитны и хрупки. «Пределы адаптации» совсем невысоки.       «Мы обдумаем условия этой сделки», — голос того, кто зовёт себя Император, выдаёт вашу мягкую снисходительность. Башня… научные труды… люди. Сколько новых переменных для расчёта, которые невозможно было предсказать. Удивительно, как может повернуться жизнь, когда в ней не осталось Её, когда больше не будет Её.       Потирая висок, Гейл улыбается уголком рта.       — Вечность с иллитидами. Только об этом всегда и мечтал, — из глухой тьмы доносится преувеличенно-медленные хлопки в ладоши. — Разговоры монстров по душам, манипуляции на завтрак, недоверие на ужин… ну, хотя бы моим вином не соблазнитесь. И моим высококачественным мозгом. Верно? Соседей не принято есть. Хотя, о чём я, щупальца вместо манер…       Вы с интересом наблюдаете за структурой его мерцающего, удивительно многословного разума, прижимаетесь к прозрачной поверхности, выхватывая самые яркие образы. Есть там остывающие угли — тлеющие, застарелые… Больше не жалит искрами, но былые обида и разочарование ещё дают о себе знать багровыми прожилками под серым налётом пепла. Костры затухают, пепелища порастают травой. Может быть…       А здесь — непрочный скользящий узел, стянутый вокруг фигуры с ярким фиолетовым взглядом. Острыми иглами топорщатся внимательность и насторожённость, принимающие каждое слово и каждый жест; то втягиваются, то выпускаются снова, неуверенные и задумчивые. Ведь помог. Не предал. Может быть…       А вокруг него вьются кружевами тонкие невесомые нити, что тянутся из самой глубины. В них вплетено тепло лагерного костра под звёздным небом. Лязг пластин доспеха и мягкое свечение шипастой булавы, сбивающее напавшего сзади врага. Откровения и шутки, редкие минуты уязвимости, лёгкий флирт и неожиданное, насквозь болезненное понимание — ей можно доверять. Союзник… друг. Всё ещё она. Может быть…       Может быть, что-то и получится. Может быть, они даже сумеют понять, кем вы теперь стали — после того, как вы сами в этом разберётесь.       «Лаэзель уцелела?» — интересуетесь вы голосом Той, что зовёт себя Тав. Хорошо, что слова настолько узкие и вмещают лишь крупицы смысла. Можно транслировать ровные и равнодушные интонации командира, который просто проводит перекличку после боя. В них никому не удастся распознать, на какой именно исход вы рассчитывали на самом деле.       — Она… не придёт, — с лица Карлах сползает улыбка, и она неловко переминается с ноги на ногу. Быстро обводит взглядом присутствующих — как подаётся вперёд Гейл, как хмурится Шэдоухарт — и спешит уточнить:       — Ох ты ж чёрт, да Лэй в порядке, она жива! Просто… она… я не знаю, — варварша растерянно разводит руками. — Никогда не видела её такой. Взгляд жжётся сильнее, чем даже я.       — Письма, — лаконично произносит Уилл, и Карлах тут же хлопает себя по лбу.       — Точно! Лэй передала для вас несколько писем…       Вы видите, как в разуме спутницы вырастает намерение, как мысль прослеживает движение руки к поясной сумке раньше, чем сформируется импульс к нему. Вглядываетесь чуть глубже, и на поверхности сознания, ничем не скрытое, ещё мерцает обрывками недавнее воспоминание. Знакомое лицо гитьянки, которое вы помните во всех деталях, но даже вы ещё не видели его таким. Плотно сжаты узкие губы, а под ними, на подбородке, запеклись струйки тёмной крови; здесь всё ещё живут следы вашего присутствия и вашего промедления. Сощуренный янтарный взгляд горит неистовой злобой и смотрит сквозь Карлах, её не видит. Конечно. Мысли Лаэзель заняты вами. Нет… иллитидом с фиолетовым взглядом. Тем, кто зовёт себя Император.       Рука гитьянки в кожаной перчатке без пальцев заводит за спину окровавленный серебряный меч… ныряет в сумку, и пальцы сжимаются вокруг стопки конвертов из плотного пергамента… один за другим Лаэзель передаёт письма, по порядку звучат имена. «А это отдай… отдай Тав», — велит напоследок она, и голос странным образом сбивается на этом имени. Отдаёт последнее письмо, резко разворачивается, и уходит, больше не сказав ни слова.       — …ого, даже для меня нашлось несколько строк!.. — сквозь треск рвущегося пергамента доносится задушенное восклицание Шэдоухарт, и привычный скепсис её голоса уступает место неподдельному удивлению.       — Тав, держи, — Карлах уже совсем близко и протягивает совсем тонкий, смятый конверт. Вы уже хотите забрать письмо и отдёрнуть руку, но спутница неожиданно крепко сжимает пальцы Той, что зовёт себя Тав, ничуть не брезгуя ни их холодом, ни вязкой слизью; её кожа горячее обычного, влажная от пота, а рука мелко трясётся — похоже, спутница очень старательно скрывает от остальных, насколько ей сейчас тяжело. Теперь, когда она так близко, шум движка почти сливается с шумом мыслей.       Карлах поднимает голову и долго, пристально смотрит в глаза Той, что Тав, даром что и прежде не умела различать их выражений. Потом уголки её губ, дрогнув, приподнимаются вновь. Едва заметно кивнув — скорее самой себе, чем вам — Карлах разжимает пальцы и отступает на шаг назад. Потом ещё. Окинув вас последним широким взглядом, спутница возвращается к Уиллу.       Вы разворачиваете конверт — не запечатан. Может, Лаэзель хотела, чтобы Карлах его прочла. Может, просто доверяла. Лист пергамента внутри тонкой выделки, срезан неровно, исписан чёрными чернилами, угловатыми буквами, кое-где размытыми водой. Разбрызганные капли чернил, потёки и бледно-серые ореолы, смазанные пятна крови, царапины и дырка насквозь. Написано дрожащими руками, под дождём. Дождём. Несколько часов назад.       Лист заполнен текстом с двух сторон. С одной — гуляющие строчки, разные размеры, отличается нажим… долго искала слова, долго решалась писать. С другой — ровное строгое полотно; капель чернил уже больше, а дырка здесь, вместо последней точки. Написано на одном дыхании, Лаэзель не сомневалась ни в единой букве. Подписи нет.       «Ты была моим другом. Первым другом за много лет. Одной из немногих, кому было можно верить. Одной из немногих, кто был достоин меня побеждать.       Я сожалею, что не оказалась рядом, когда ты умерла. Не знаю о причинах, почему ты стала этим, и знать не хочу — это уже неважно. Мы не говорим об ушедших плохо.       Я сожалею, что не смогла попрощаться. Но обещаю: я запомню тебя сильным и умелым воином. Запомню как ту, кто пал на войне за свободу от гхайков. Нет чести выше этой.       А теперь обращаюсь к существу, которое было тобой. Существу, отобравшему будущее моего народа. На твоих руках кровь принца Кометы. Этого не забудут.       Сегодня я не приду — в этом не будет чести. Сегодня ты можешь праздновать победу над Старшим мозгом. Но помни: завтра, послезавтра, в любой другой день — я буду где-то за твоей спиной. Я вырву твои щупальца, отрежу твою голову и сделаю это лично. Пока я жива, клянусь: у тебя не будет больше спокойных дней».       Кончик щупальца скользит по выверенным нацарапанным строчкам, медленно обводя их контуры. Угрозы красочны и недвусмысленны: легко представить, как гитьянки коротким наточенным кинжалом рассекает мышцы у основания намотанных на кулак щупалец, как с резкого замаха лезвие её меча дробит шейные позвонки, и голова откидывается назад, лишившись опоры…       …легко представить, как сама Лаэзель хватает ртом воздух, который уже не проходит в сжатое щупальцем горло, как дёргаются её руки и хаотично, беспомощно мечутся глаза. Как трескается череп, а вы забираете себе её ярость, горьковатую жажду мести и безвкусное водянистое разочарование в самой себе. Да, гитьянки опасна — а теперь опасна вдвойне, ведь меч её будет искать ту, что отняла не только принца, но и близкого друга…и всё же, ваш расчёт остаётся прежним. Когда Лаэзель придёт, вы убьёте — и нет причин полагать иначе. Эта мысль по-прежнему неприятна и тяжела, по-прежнему отзывается внутри отрицанием и неохотой, и вы отодвигаете её, не желая задерживаться в ней надолго.       Вы не отдадите им друг друга. И сделаете для этого, что должно.       Та, что зовёт себя Тав, на мгновенье сжимает в пальцах пергамент — и отпускает; резкий порыв ветра надумает его как парус и уносит прочь, вглубь реки. Где-то вдалеке неуловимо изменяется пространство. Пропадает лёгкое давление, которое с самого начала ощущалось фоном, погребённое под ворохом других, более ярких сигналов. Чей-то пристальный взгляд, не упускавший ни единого движения, гаснет так же быстро, как ветер уносит письмо, а вместе с ним растворяется и присутствие. Слишком далеко, чтобы быть до конца уверенными, было ли это на самом деле, но вы знаете: это она. Лаэзель здесь. Давно… а вы так долго оставались на этой пристани одни. Сколько возможностей у неё было, чтобы напасть и покончить с обоими без должной борьбы — сейчас, пока вы слабы. Но она держалась в стороне, а меч остался в ножнах. Хорошо, что это Лаэзель, с остатками былой привязанности, со своими понятиями о порядке и обещаниях. Такая же, как и вы.       Ни один другой гитьянки не дал бы вам форы. Китрак Восс не дал бы вам…       Восс. Вот откуда Лаэзель узнала, кто на самом деле повинен в гибели её принца. Вот откуда так рано узнала, кем стала Та, что зовёт себя Тав. Конечно.

***

Ещё ранее в тот же день.

      В глазах меркнут сиреневые вспышки. Холод и тишина Астрального плана резко сменяются застойным воздухом. Вы выходите в плотный густой туман, и только чувствительные к инфракрасному спектру глаза позволяют различать поблизости смутные бледно-серые силуэты спутников. В непроглядной завесе очень знакомо кружатся оранжевые искры, крошечные тлеющие частицы дерева и тканей. Сверху тяжело падают тёплые капли воды, оседая на коже тонкой плёнкой копоти.       Поблизости раздаётся надсадный кашель и тихая ругань — слов не разобрать, но голос кажется знакомым. Гейл? Звучат слова заклинания, обдувает со всех сторон поток прохладного ветра, и вот — дым понемногу рассеивается, обнажая обширную панораму города, от доков Серой гавани до самого пригорода. Город горит: полыхают деревянные крыши домов, тлеет свежая зелень Блумриджа, клубящийся дым скрывает мощёные камнем улицы, оставляя вашему взору лишь подсвеченные оранжевым контуры.       Вы быстро оглядываетесь. В грязно-оранжевом небе по-прежнему сражаются четыре наутилоида — в подпалинах и трещинах, но запаса прочности хватает. Точный залп бортового орудия приходится в бок одному из драконов, и тот камнем рушится вниз; рядом тихо хмыкает Шэдоухарт, и тут же заходится в кашле. А над зданием городской ратуши, совсем близко — Она. Точка выхода для портала рассчитана удачно. Добраться до этих свисающих волокнистых сетей, мерцающих лиловыми искрами, до этого массивного нервного ствола… в пределах получаса — если не по улицам. Вы знаете короткий путь через канализации: здесь, прямо у ратуши, должна быть решётка. Несколько коротких тоннелей, несколько лестниц, и…       Вы обрываете анализ траектории и внимательнее вглядываетесь в пространство. Что-то не так. Едва ощутимое враждебное намерение — в него вплетено напряжение пальцев, сжимающих серебряный меч, и скованность мышц, готовых вот-вот разогнуться в прыжок. Вектор чужого внимания направлен к месту, где вы вот-вот пройдёте. Очень тусклые разумы, собранные и дисциплинированные; в них нет постоянного шума, свойственного людям, нет лишних мыслей, что направлены вовне, из них не вытянуть деталей, не найти никакой поверхностной памяти, ничего. Но это — тоже информация, ведь вы видели это прежде и знаете, кто читается так.       «Угроза», — вы выбрасываете предупреждение в сознания спутников, не подбирая слов для деталей — на это нет времени. Не разбирая, чей голос сейчас звучит — ещё непривычно следить за тем, что многие годы не нуждалось в контроле. Вы скользите чуть вперёд по разбитой белокаменной дороге. Взмахнув щупальцами, выбрасываете руки вперёд, задавая координаты для своей псионической мощи. Воздух наливается тяжестью и теряет прозрачную лёгкость, запирается в жёстких рамках вашей воли, обращаясь в тугую и натянутую до предела мембрану, на границах которой неподвижно застывают тлеющие частицы.       В тот же миг трое гитов выскакивают на дорогу, подняв мечи перед собой, щуря змеиные глаза. Доспехи начищены до блеска, серебро слепит глаза даже в этом ржавом полумраке. Быстрые неуловимые движения воинов встречаются с давлением вашей силы, вязнут в вашем сопротивлении; мечи свободно проходят через преграду, не достигая вас, но их держащие не могут сделать и шага. Осознав тщетность попыток, гитьянки опускают клинки, продолжая сверлить вас взглядами. Союзники за спиной, напротив, лишь вцепляются крепче в своё оружие — вы слышите рваное дыхание Шэдоухарт и скрип ремня её щита, слышите, как Астарион медленно, даже демонстративно точит кинжалы друг о друга, позвякивая склянками с ядом. Вы не чувствуете мыслей: сейчас разумы всех троих изучают сосредоточенность, внимание направлено на вас… нет… на Тав… Ту, что зовёт себя Тав. На неё. Ожидают приказов? Решений? Все ещё видят в ней командира. Даже теперь? Это очень кстати, впрочем — нетерийские камни у неё, и выбора никакого нет.       Так же демонстративно медленно, стуча каблуками и чеканя каждый шаг, на дорогу выходит четвёртый гитьянки. Взгляд тёмных глаз равнодушно проходится по собственному бесполезному отряду, не выказывая ни удивления, ни разочарования — похоже, успеха этой засады он и не ждал. С некоторым интересом задерживается на едва мерцающем барьере перед вами. Рассматривает слишком долго, и вы чувствуете, как опытный взгляд разбирает структуру, ощупывает поверхность, ища швы, которых нет, и считывая разницу частот, которой быть не может — воля ваша едина. Гитьянки щурится, приподнимает бровь, склоняет голову набок, неприкрыто рассматривая вас по очереди. Не торопится начинать разговор.       Вы знаете это лицо. Китрак Восс. Но как он нашёл вас, как с такой точностью вычислил коорди… Вы синхронно дёргаете щупальцами, осознавая собственную ошибку. Астральный портал — яркое пятно на фоне реальности, он забирает из окружения тепло, забирает ощущение времени, искажает гравитацию, и фонит, непрерывно фонит высокочастотными ментальными волнами. Как долго вы держали портал открытым? Точно вы не знаете. Пять минут. Может быть, семь. Более чем достаточно, чтобы отряд гитьянки отыскал знакомый след из любой точки Врат Балдура.       Вы это не просчитали. Там, у тела ещё живого Орфея, было столько вариантов возможного развития событий и последствий, влияния чужих решений, планов, логики поступков, но главного вы не учли — посчитали себя константой. Ошибка была заложена в вывод ещё до начала расчёта, когда вы еще не поняли, что не автономны, когда не знали, что необходимость выхода в материальный мир настолько разрушит волю. Когда не было потенциальных причин так долго светить порталом.       Прогноз устарел ещё до того, как начал воплощаться в жизнь.       И всё же, вы в безопасности. Сейчас сражения не будет.       Та, что зовёт себя Тав, чуть выдвигается вперёд и поднимает руку, где над ладонью парят нетерийские камни. Новый расчёт уже завершён и он предельно простой: чужака-Императора никто слушать не станет, и единственный очевидный способ пройти дальше… дать им узнать правду. Неважно, кого именно гиты назначат виновным. Для вас — уже неважно.       «Это — средство для победы над Абсолют», — вы тщательно выстраиваете фразу, удерживая каждое слово в звучании голоса Тав, каким его помнят другие, со всеми оттенками и тембром — негромкий, низковатый, с мягкой хрипотцой… может быть, чуть резковатый временами. Получилось хорошо, и даже не просочились размеренные интонации другого, с его повелительными и вкрадчивыми нотками. Совсем скоро это даже не будет требовать осмысления. Вкрадчивыми. Хм, интересно… Да, это действительно звучало именно так…       «Отнять его не получится, — продолжаете вы. — Убить нас будет ошибкой».       Восс моментально теряет интерес к псионическому барьеру — как вы и ожидали. Он вскидывает голову, фокусируя холодный взгляд на Той, что Тав. Камни ему неинтересны, только она сама.       — Твой голос, — тихо произносит гитьянки, взмахом руки призывая своих воинов убраться с пути. Те вынимают мечи из толщи барьера, отчего удерживать его становится легче, и стремительно расступаются в стороны. — Прежде я слышал его. Тогда ты была другой, исстик.       Последнее слово он выплёвывает с яростью — сдержанной, загнанной в рамки бывалого воина, у которого тысячи лет за спиной. Китрак прикрывает глаза и несколько секунд молчит.       — Орфей… его предсмертный крик эхом раскатился по Астральному морю, — Восс всё ещё не открывает глаз, и вы видите, как впервые за встречу дрогнул его строгий контроль, как тусклый разум неровно вспыхнул чем-то пронзительным и пепельно-чёрным — совсем как Шэдоухарт недавно. Скорбь. — Я чувствую его силу здесь. Чувствую её в тебе. Сожрала его разум… предала меня, предала всё!       «Мы не были союзниками. Ты просил о помощи — я не обещала», — в последний момент, уже когда обдуманная фраза почти выплеснулась наружу, вы успеваете осознать ошибку и её исправить. Не «мы». «Я». Подменять настоящий смысл неверным словом — вот что действительно непросто; постоянно держать в уме, что весь прочий мир видит вас отдельными, с обособленным прошлым и настоящим, мнением и решениями. — «Предательства не было. Мне жаль, что наши планы не совпали».       — Иллитид… что ты можешь знать о сожалении? — возразить китраку нечего. Его обвинение насквозь нелогично, ведь вы действительно не обещали спасать Орфея. Единственная ваша встреча в городе длилась от силы пять минут, и закончилась решительным побегом Той, что Тав, из «Ласки Шаресс». Вы даже не помните толком, что предлагал Рафаил, а больше вас и не искали — ни сам камбион, ни гитьянки.       «Одна жизнь за то, чтобы остановить Великий Замысел», — транслируете вы, и слышите, как сзади слишком шумно выдыхают, и снова скрипит кожаный ремешок, будто кто-то подался вперёд… Шэдоухарт. Что-то не так? Секунда замешательства сменяется резким пониманием. Интонация. Снисходительная, даже покровительственная интонация, пришедшая вместе с мыслью, слишком странно, чужеродно звучит в голосе Той, что Тав. Слишком непохоже на неё, прямолинейного и резкого бойца, которым она оставалась даже в свои последние минуты.       Стоит быть осторожнее, разделять голоса и носить маски. Такие слова, такая манера речи — не для неё, для другого. Но мысль вы всё же завершаете:       «Гитьянки приносили и большие жертвы».       — Но эта жизнь!.. — Восс осекается; узкие ноздри раздуваются, со свистом втягивая воздух. Пальцы сжимаются на рукояти меча, выдавая намерение выхватить его из ножен и броситься в атаку без оглядки — для этого и разум читать не нужно. Но гитьянки этого не делает. — Принц Кометы мог бы привести нас к миру. Он мог бы остановить насилие, мог бы…       — …мог бы так же, как и ты? — неожиданно раздаётся из-за спины. Голос Шэдоухарт кажется хрупким. Слишком высокий и тонкий на грани срыва, он звучит неуместно, и всё же — каждое слово летит ровно и жёстко. Нет шума, свойственного размышлению, смысл и эмоция выплёскиваются наружу под давлением, будто жрица слишком долго ждала момента задать свой вопрос. — Верховный военачальник с тысячей верных клинков. Они пошли бы за тобой, расскажи ты им правду о лживой богине.       Это как-то странно знакомо…       Лагерь живёт привычной вечерней жизнью. Насвистывая какую-то популярную мелодию, Карлах полирует свой топор, Гейл копается в сундуке в припасами, записывая что-то в длинный свиток, Уилл с Хальсином таскают откуда-то тюки свежего сена и вязанки дров… а вы сидите поодаль, подперев спиной хлипкий заборчик; кутаетесь в плащ, бездумно рассматривая мраморное небо — серое полотно со светлыми прожилками. Палец бездумно обводит ребра астральной призмы. Тёплая, слабо вибрирует. Обхватив артефакт ладонями, вы прижимаетесь к нему щекой и прикрываете глаза. Хорошее ощущение, хочется слиться с ним, раствориться в нём, даром, что названия ему не придумать…       — …в конце-концов, просто глупо, — доносится от костра. Голос Шэдоухарт уставший и бесцветный, слова перемежаются с шелестом и тихим звоном. Привычный ритуал — кольчуга, огромный мешок и долгий монотонный шум песка, сдирающего неподатливую ржавчину. Значит, кончилась ещё одна десятидневка. Надо бы почистить и свои. — Это же Рафаил. Тав права, нечего было вообще его слу…       — Тав отказалась от сделки слишком легко, — тянет Лаэзель — шипящий голос непривычно тих, но в нём уже проглядывают угрожающие нотки. — Я тоже не верю дьяволу, но если Китрак считает, что это единственный способ вызволить Принца, мы не можем отвернуться.       — Китрак Восс полагает, что жизнь вашего принца стоит того, чтобы скормить Рафаилу все круги Ада и Торил в придачу, верно? — неестественно ровно уточняет Шэдоухарт, и даже звон кольчуги на секунду прерывается. — Или, ты думала, Рафаил не найдёт лазейку, чтобы привести сюда свои легионы?       — А ты что собиралась сделать с Короной? — Лаэзель коротко, пренебрежительно фыркает в ответ. Потом с лёгкой насмешкой, почти ласково добавляет: — Отдать её Гейлу? Мы столько ждали этого шанса…       — Вы? Кто — «вы»? — от фырканья не сдерживается и Шэдоухарт. Выходит так громко, что даже насвистывание Карлах умолкает. — Ты узнала о принце неделю назад! Твой Китрак и не думал делиться сведениями, и, похоже, не только с тобой. Сколько гитьянки знают об узурпации трона? Мне-то плевать, я просто… знаешь, не терплю двуличность.       — Кайньянк! — слышится хруст и скрип кожи — похоже, Лаэзель вскочила на ноги. — Ты хоть представляешь, каково это, веками притворяться…       — Вот и я о том же. «Веками», — шуршание песка и звон возобновляются, но становятся отрывистыми, резкими. — Веками поддерживать ложь королевы. Веками позволять ей переписывать историю, питаться чужой верой, пока вы радостно бежите на убой. Ах, прости — к «вознесению»!       — Твой язык длиннее твоего ума, — голос Лаэзель опускается до низкого утробного рокота, и её акцент становится ещё заметнее. Отсюда не видно костра, но вы уверены, что спутница склонилась к лицу Шэдоухарт, чтобы слова прозвучали весомее. — Равняешь нас своими мерками? Китрак Восс принёс в жертву свою честь и жизни целых поколений, чтобы сохранить единственный шанс на свободу от гхайков. Если бы он открыл правду веками ранее…       — …то поднял бы восстание и покончил с тоталитарной сектой? — бесцеремонно перебивает Шэдоухарт, и тон её резко становится скучным. — Напомни, как давно ваш принц заточен в тюрьме? По-моему, гитьянки научились выживать и без него. И могли бы выживать ещё успешнее, если бы королева не жрала сильнейших из вас. Своим молчанием Восс лишь помогал ей истреблять свой собственный народ.       Какое-то время слышно только треск прогорающих поленьев, глухой звон чугунного котла где-то в стороне, да кричат в небе вороны. Потом Лаэзель нарушает тишину, и голос её, вопреки ожиданиям, звучит тихо.       — Ты говоришь о прошлом. Гитьянки думают о будущем, — ярко вспыхивают рыжие отсветы — похоже, в костёр подбросили дров. — Мы всегда платили кровью за свободу тех, кто придёт завтра. Без крови Матери Гит «завтра» у нас не будет.       — Но в этот раз вы хотите заплатить чужой кровью, — так же тихо отвечает Шэдоухарт. Звучит её усталый вздох и тяжёлый шлепок мешка о землю. — Твой новый вождь просто ждал, пока появится «шанс» подставить под топор чужую шею. Продал Влаакит свой народ, а теперь решил и наши продать Рафаилу…       — Эй, воительницы! — вдруг вклинивается Карлах, не давая Шэдоухарт закончить мысль; звонко хлопает ладонью о бедро, привлекая к себе внимание. — Я пойду притащу воды, а вы бы помогли там с ужином. Желудок уже к хребту прилип.       — И надо бы кому-то на рынок сгонять, — ворчливо добавляет Гейл, шурша своими свитками. — Кончается хлеб и морковка. Вообще-то, сегодня очередь Астариона, но его опять не дозовёшься.       — Я схожу, — подаёте голос вы. В последний раз сжав в ладонях призму, вы прячете её в поясную сумку и, опираясь о колени, поднимаетесь на ноги. Куда угодно, хоть на рынок, хоть дьяволу в пасть, лишь бы не слушать опять болтовню про Орфея…       Китрак Восс медленно убирает руку с меча. Взгляд его смещается в сторону, выцепляет Шэдоухарт позади вас, рассматривает с равнодушным интересом. С таким же лицом Гейл изучает безделушки из карманов павших врагов — бесполезные, без капли магии — прежде чем выбросить их прочь.       — Чего ради я должен был это сделать, кайньянк? — приподняв узкую бровь, цедит гитьянки, когда вы уже решили, что он не станет отвечать. — Чтобы королева-лич уничтожила призму, скрывая свою ложь? Нужно было только подождать хорошего момента. Только подождать, — Восс крепко зажмуривается и резко распахивает глаза, возвращая взгляд к лицу Той, что зовёт себя Тав. Зрачки сужаются в узкие щёлки. — Но гхайк, которому ты служишь, жрица, обесценил жертву моего народа. Все они… погибли… зря.       Несколько быстрых рубящих взмахов ладонью, резкое движение подбородка — и воины китрака одновременно, с коротким лязгом закидывают мечи за спины, выравниваются по струнке. Чеканя шаг, отступают назад и сходятся к командиру, по-прежнему не проронив ни единого лишнего звука.       — Давай, гхайк. Используй его силу, чтобы сокрушить Старший мозг. И молись своим скользким богам, чтобы всё получилось, — Восс разворачивается к вам спиной, но напряжённо застывает, прежде чем шагнуть вглубь улицы. Бросает через плечо:       — Ты убила того, кому принадлежал мой клинок. Лучшего из нашего народа, моего друга. Это — не последняя наша встреча.       Кто-то позади ёрзает, снова звучит тихий звон стали, и вы чувствуете, как тепло чужой кожи оказывается совсем близко. Астарион склоняется к Той, что зовёт себя Тав, и шепчет — а былая молчаливая сосредоточенность его разума постепенно сменяется пульсирующим колючим нетерпением.       — Я так понял, помогать они не станут. Может, просто сразу их перебь…       «Оружие убрать», — резкие интонации голоса Той, что Тав, сейчас приходятся как нельзя кстати: спутникам они хорошо знакомы, и реакции доведены до автоматизма. Никто не порывается поспорить. Нетерпеливость Астариона гаснет резко, просто сходит на нет амплитуда пульсаций. Шэдоухарт опускает копьё, а в поверхностных мыслях Гейла прекращают роиться формулы заготовленных чар. Боятся ли они, не доверяют, сомневаются — сейчас не безопасный разговор в карманной вселенной, сейчас реальный мир. И в реальном мире команду всё ещё ведёт Тав. Тяжело от этого отказаться.       «Их четверо. Боевая элита гитьянки. Нас только двое — не защитим».       Ввязаться в битву с сильнейшими воинами, рискуя собой, рискуя всем ради того, чтобы попытаться — лишь попытаться! — обезопасить себя от грядущей мести? Восс наверняка готов к нападению. Его свита способна выхватить мечи куда быстрее, чем Гейл до конца произнесет заклинание, или Астарион метнёт свой кинжал. Со спутниками разберутся быстро, никто из них не способен потягаться с врагом в скорости и реакции. Вы же, вероятно, выстоите дольше. Может, заберёте часть отряда гитьянки с собой — но ваш расчёт всё равно обрывается здесь.       Ту, что зовёт себя Тав, трогать не станут, камни держит её рука. Но любая рана на другом — ваша рана, любая его боль — ваша боль. Его не станут щадить — ваша смерть. Вы никогда не пойдёте на такой риск.

***

      Ещё не затих шелест пергамента писем — похоже, для других спутников, и даже для Шэдоухарт, у Лаэзель нашлось гораздо больше слов, чем для вас. Все выглядят спокойными и беззаботными, переглядываются и перешучиваются; ни один из этих разумов не полыхает яркими эмоциями — даже Астарион в своём шаре кромешной тьмы уже совсем успокоился и теперь вновь о чем-то спорит с Гейлом… Интересное получится соседство. Даже если выйдет недолгим.       Вряд ли волшебник подозревает о том, насколько кстати для вас пришлось его приглашение. С одной стороны Лаэзель, и пусть она для вас не угроза, чем позже спутница вас отыщет, тем дольше проживёт. С другой стороны Китрак Восс — и это совсем другой разговор: старый опытный воин, один из сильнейших в своём народе, он действительно способен покончить с вами. Нужно надёжное убежище, где вы сможете хорошо подумать и найти решение. Нужно время пересчитать вероятности. Время понять новых себя и нащупать предел своей силы, научиться жить в реальности, где нельзя ни на миг упускать из виду другого. Впрочем, если вы когда-то и умели что-то делать хорошо, так это выживать и находить решения.       Под полой плотного плаща на плечах Той, что Тав, две руки соприкасаются и крепко сжимают друг друга — на несколько секунд, пока никто не видит. Спокойно. Хорошо.       — Тав? Можно тебя на несколько слов? — совсем рядом звучит голос Шэдоухарт, тихий и нетвёрдый. Вы по-прежнему не всматриваетесь в её разум, но эти искусанные бледные губы, упрямые морщинки на лбу и напряжённая линия плеч отчего-то напомнили о недавнем разговоре на пристани… другой пристани под безлунным небом. Жрица избегает смотреть на Того, что зовёт себя Император, но и на другую бросает лишь короткие неуверенные взгляды, то и дело соскальзывающие прочь. Ментальный фон не меняется, ровный и гладкий, монотонно гудит ожиданием. Полным отсутствием мысли. Что бы Шэдоухарт ни хотела сказать вам… сказать Тав, это родилось давно — осталось лишь решиться на слова.       Подсыхающие доски противно скрипят под сапогами жрицы. Та, что Тав, уходит за ней — в сторону от распалившегося Астариона, хохочущей Карлах и от Уилла, прикрывающего лицо рукой. Остаётся позади и Тот, что зовёт себя Император. Действие, лишённое всякого смысла, но Шэдоухарт так будет проще — не знать о том, кем вы стали, не знать о том, кто на самом деле услышит её слова.       Другой на краю пристани — неподвижное изваяние, не упускающее ни единого жеста жрицы. Вы знаете, что та не представляет опасности, но эта осторожность уже становится новой привычкой. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет покончено с гитьянки.       Шэдоухарт останавливается там, где криво прибитые доски переходят в каменную мостовую. Высокие штабеля ящиков надёжно укрывают вас от случайного внимания горожан, но жрица всё равно бегло осматривает пространство. Держит оружие наготове и не опускает щита, становится так, чтобы самой быть поближе к дороге, к потенциальной угрозе. И только потом резко выдыхает. Медленно, но решительно Шэдоухарт поднимает взгляд на Ту, что зовёт себя Тав, лишь коротко задержавшись на неспокойно вьющихся щупальцах. Дёргается уголок её рта.       — Знаешь, я столько раз думала об этом дне, — наконец начинает Шэдоухарт, и её губы искажаются блёклой улыбкой, вымученной и печальной. — Когда мы победим Абсолют и станем свободны, и больше не нужно будет переживать о «завтра»… Думала о том, что скажу тебе.       Улыбка расплывается вширь, но губы жрицы так дрожат, что походит больше на гримасу. Она торопливо облизывает их и продолжает:       — Я хотела уехать из города. Куда-нибудь в красивое место, где мы с родителями сможем построить новую, хорошую жизнь. Так много думала, какими словами уговорить тебя поехать с нами, — Шэдоухарт коротко смеётся и быстро проводит ладонью по глазам. На секунду отворачивается. — Ты ведь поцеловала меня тогда. Я видела, ты хотела… как ты смотрела на меня! Никто прежде так не смотрел. И я думала, что когда всё закончится… может, ты снова сможешь стать… знаешь — живой.       «Ты знаешь, почему я перестала смотреть», — вы стараетесь, чтобы голос прозвучал как можно мягче, не допуская лишней резкости и перепадов, слишком хрупким кажется момент. Слишком неестественно. Шэдоухарт, конечно, замечает, и дрожащие губы сжимаются в линию. — «Ты видела, что я делала. Кем становилась. И всё равно хотела?».       — Ты улыбалась мне, зная, что делала я, — с нажимом возражает жрица, дёрнув плечом. — Может, и было что-то хорошее в твоём пренебрежении богами… Конечно хотела. Я ведь любила тебя, Тав. И думаю теперь — а выбрала бы ты иначе, если бы во мне оказалось поменьше гордости? Скажи — выбрала бы?       Когда-то давно вы отдали бы целый мир, лишь бы услышать от жрицы эти слова. Представляли её взгляд и дрожащие ресницы, касание её ладони, тёплое объятие. Представляли нежное звучание тихого голоса и новые поцелуи украдкой — там, за палатками, пока никто не видит.       Но сейчас ответить нечем, и запоздалое признание ничего не вызывает внутри, даже лёгкого укола сожаления о том, что могло стать реальностью, но не стало. Домик на опушке леса, завтраки на веранде, везде на подоконниках яркие живые цветы — а ещё домашний скот и огород за аккуратным заборчиком… вы всё помните, Шэдоухарт не скрывала свои мечты. Вы столько раз слышали об этом, но никогда, ни разу не представляли в этой картинке себя. Эльфийки, которая была способна на подобные желания и чувства, слишком давно не стало.       Всё внимание Шэдоухарт стянуто в одну точку, в ожидание вашего ответа. Неприятный горький осадок оставляет её мерцающий ментальный фон. Надежда. Вы хорошо знаете спутницу, но одного этого сейчас недостаточно. Невозможно просчитать, что именно она хочет услышать.       «Нет», — коротко отвечаете вы после недолгого молчания. Выходит ровно, без былой мягкости и бережливости. Сухой факт, предельно честный ответ. Всё-таки лжи Шэдоухарт не заслуживает.       Жрица тяжело опирается о копьё и опускает голову. Больше не пытается на вас смотреть, пересчитывает взглядом камни под ногами. От её ровного гудящего фона ничего не осталось — он рваный, вихрится обрывками мыслей, принятых, потом отброшенных, сложенных и рассыпанных фраз. Вы сужаете канал восприятия, но они всё равно царапают ментальное поле, мельтешат, точно рой назойливых мошек. Щупальца слабо дёргаются, пытаясь отмахнуться от беспорядка. Тяжело выдерживать этот шум, он слишком близко.       «Если хочешь, я могу считать…»       — Не надо читать мои мысли! — резко отступив на шаг, вскидывается Шэдоухарт. Тут же испуганно поджимает губы, словно пожалев о своей дерзости, и упрямо наклоняет голову, пряча шею за краем щита. Потом добавляет извиняющимся тоном: — Я сама.       Жрица косится через плечо Той, что зовёт себя Тав, к краю пристани, где ждёт другой — и тут же отдёргивается, наткнувшись на прямой холодный взгляд фиолетовых глаз. Вы чувствуете волну душного липкого страха.       — Там, на Астральном плане, мне показалось… ты была такой странной, — тихо, едва ли не шёпотом произносит она. Надеется, что другой её не услышит? Пускай. Думает, как хочет и как хочет говорит, лишь бы перестала шуметь. — Я не узнаю, если ты солжешь. Но всё же… Ты счастлива? С ним?       «Счастлива»? Вопрос кажется неточным и странным. В ровных потоках мысли рождается сбой, холодная пауза, даже провал на месте, где вы ожидаете найти ответ. Ничего нет. Слово не даёт мгновенного отклика и не находит понимания. Человеческая абстракция… Вы только помните из старых образов линейной памяти о том, что это нечто приятное, что-то важное и очень желанное. Когда-то у вас это было. Давно.       А сейчас?       Вы выжили. И в этом — триумф от победы над Ней, долгожданная свобода, в которой впервые появилось стабильное «завтра» без контроля и без ожидания рабства. Вы в безопасности — сейчас. Есть надёжное укрытие и союзники, которым не нужно лгать о себе. Вы сыты, и с каждым ударом сердец в жилах бьётся похищенная сила, напитывая жизнью каждую клетку гудящего мозга. Разум работает чётко и эффективно, как никогда прежде: вы сильны и способны рассчитать объёмную реальность в микросекундах, и вас самих так много…       Присутствие! Присутствие другого здесь, внутри, и сознания соприкасаются без всяких границ, сплетаясь в порыве мысли. Каждый импульс, где бы ни родился — ваш импульс. Каждый момент прошлого, каждое чувство — ваше чувство. Возможность прожить друг друга, возможность быть друг другом…       Но, кажется, Шэдоухарт не об этом. «Так ты… любишь его?». Вчерашний вопрос эхом петляет меж мыслей, то и дело сталкиваясь с сегодняшним. Сливается с ним. И тянет за собою образы и чувства, объёмные и плотные, такие сильные, что даже из воспоминания на миг захватывают целиком — не вытеснить. Вот две ладони врезаются друг в друга, крепко сцепляясь в замок, царапая друг друга когтями: первое, ослепительное мгновение правильности. Вот щупальца вьются рядом, наползая друг на друга, смыкаясь всей длиной; сплетаются, расплетаются, ищут большего совпадения поверхности, ещё большего контакта… а вот теряется и ощущение границы… а вот — вы существуете! Это — «счастье»?       Абсолютная симметрия, немыслимая, непостижимая чистота сигнала, гармония разума и тел — всего лишь в нескольких касаниях. А если… больше нескольких?..       «Нам хорошо », — отвечаете вы, и низкий густой голос Той, что Тав, неровно пульсирует тяжёлым теплом в такт внутреннему напряжению. Вы не знаете, как слышит вас Шэдоухарт — обычный ли, знакомый голос друга, или этот рваный поток импульсов, окрашенный жадным предвкушением, но впервые за короткий разговор вы видите на лице спутницы задумчивую и тихую — но настоящую улыбку. — «И я сейчас не лгу. Верь мне».       — Как и всегда, верно? — Шэдоухарт запрокидывает голову и протяжно выдыхает. Быстрым жестом закидывает за спину щит, прилаживает там и копьё. Кажется, она позвала вас сюда за единственным вопросом и ответом осталась довольна, во всяком случае — её ментальный фон разглаживается и растекается вокруг расслабленным спокойствием. — Я рада, что ты не ошиблась в своём выборе.       Улыбка окончательно сходит с лица жрицы. Она поправляет пряжку плаща, разглаживает совсем растрепавшуюся косу и натягивает перчатки, так и не высохшие. Закусив губу, оглядывается на город, на полыхающие крыши в лучах полуденного солнца.       «Ты уходишь», — вдруг понимаете вы. Эта мысль отзывается внутри упрямым отрицанием. Нет, не то. Чем-то терпким, неприятным — может, горечью, какой вы её помните? Нет… неожиданным невыразимым облегчением. Больше её не видеть. Шэдоухарт уйдёт, скроется в глубине улиц, затихнут вдалеке её шаги и окончательно размоется ментальный фон. Уйдёт — и заберёт с собою жесты и улыбки, звуки голоса и колкость шуток. Перестанет наконец существовать необходимость сглаживать несоответствия, чтоб снова и снова устранять зудящий дискомфорт.       Память о жрице, о вашей связи — её слишком много, объёмной, тяжёлой; кажется важным, а прожить невозможно, хочешь отбросить — не позволяет. Память требует живого отклика и настоящих импульсов, которые вы дать не можете и не хотите… Колет каждый раз. Неприятно. Не хочется в этом быть.       — Когда я думала об этом дне — планировала говорить совсем другое, — Шэдоухарт продолжает смотреть на город. Её грудь тяжело вздымается. — И в страшном сне бы не вообразила таких слов… Мне было бы легче, если бы цереморфоз стёр тебя без остатка. Я ведь попрощалась. Отпустила тебя. А ты… осталась, — голос Шэдоухарт прерывается и она вжимает в губы дрожащую ладонь.       — Но осталась совсем другая. Непонятная. Чужая. Страшная. Не могу даже смотреть на тебя! — сквозь рваные вздохи она выталкивает из себя слова по одному и до крови кусает губы, силясь удержать себя в руках. Бесполезно — контроль уже треснул, и прозрачные слезинки по одной стекают из уголков глаз. — Не могу находиться рядом, потому что в этом… существе всё равно каждый раз вижу тебя, — резким и раздражённым, даже сердитым движением Шэдоухарт размазывает слёзы по лицу. Шумно втягивает воздух. — И постоянно вспоминать, что ты сама сделала это с собой… что ты хотела этого… а я позволила. Не выдержу. Прости меня.       «Ты и не обещала быть рядом после », — вы транслируете это совсем тихим голосом — в таком легче спрятать сухость и ровность. Вы не умеете прощаться. Не умели никогда, даже будучи в прежних формах. Чего ждёт Шэдоухарт? Каким хочет запомнить этот момент? А… вы?       Та, что зовёт себя Тав, подплывает в воздухе поближе. Долго смотрит сверху вниз, потом медленно протягивает блестящую ладонь к плечу жрицы. Та следит за этим настороженно, но без неприязни; вы не сомневаетесь, что она приняла бы жест — но так и не касаетесь.       «Спасибо, что не попыталась меня убить», — благодарность совершенно искренняя, но вы всё равно окрашиваете голос Той, что Тав, ироничными нотками. Когда-то это Шэдоухарт любила вас в том числе и за это — способность всё оборачивать в шутку.       Мысль, что настойчиво шевелится внутри, отдаёт застарелой болью — даже сейчас, спустя много лет. Кончики щупалец ещё помнят колючие края стремительно тускнеющей чешуи, под которой уже остывает массивное тело. Пальцы помнят волокнистую текстуру огромных кожистых крыльев — они могли бы реять над крышами, но бесполезно разметались по земле. Потухшие зелёные глаза навсегда укрыты за плотными веками.       Ансур. Его нет уже давно. Вы не помните деталей облика, не помните и звука голоса, совсем не помните моментов, что когда-то пережили вместе… остался только контур дня, в котором он решил неверно. И мысли до сих пор порой возвращаются к вопросу, который уже никогда не получит ответ. А если бы и он тогда сумел? Да, пусть не принять ваш выбор, перемены. Пусть не смириться с «монстром» — но и не посчитать его ошибкой, которую нужно исправить? Улететь, как вы просили, и позволить вам быть, кем вы хотите.       Вот как это могло бы быть. Когда не предают, а просто… отпускают.       — История одного свежевателя подсказывает мне, что это было бы скверной идеей, — Шэдоухарт бледно улыбается, и неожиданно ладонью накрывает руку Той, что Тав, прижимая к своему плечу, к бликующему на солнце исцарапанному металлу. Потом отступает назад, чтобы окинуть коротким взглядом. — Он ведь слышал каждое слово, верно? — вы лишь смотрите на неё, склонив голову — нет смысла в ответе. Шэдоухарт размеренно кивает без малейшего удивления. — Берегите друг друга. Прощай, Тав.       «Фаэйнн. Не Тав».       Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то произносил это имя в последний раз? Остались ли еще живые, кто его помнит? Даже в собственных мыслях имя звучит непривычно, певучим набором звуков, который сложно связать с собой. Звучит ласковым голосом матери, зовущей к утренней молитве. Нестройным звонким хором молодых эльфиек, собравшихся в поля за цветами. Доверительным шёпотом из-за спины — за мгновение до того, как на плечи опустятся тёплые ладони, игриво перебирая пальцами.       Октавия. Вы танцевали вместе в тот злополучный Мидсаммер. Кажется, последней позвала вас она — когда из леса полетели первые шары огня. Это ведь её нежная рука ухватила за пояс и потянула вниз, в безопасное укрытие из опрокинутых столов, среди разбитых бутылок и раздавленных яблок… Больше вы её не видели.       — Я не забуду, — обещает Шэдоухарт, уже не поднимая глаз. Челюсти крепко стиснуты, до дрожи сжаты кулаки. Её разум сухой и пыльный, пропитанный пепельно-серой мглой, в которой нет ни единой искорки мысли. Только тонкая яркая ниточка из самого центра наружу пульсирует тяжёлыми редкими толчками, да подрагивают мышцы, готовые к команде, которая так и не приходит. Шэдоухарт всё ещё здесь. Её вектору нужно чуть больше силы, короткий приказ, что позволит импульсу сорваться вниз, заставить тело двигаться, и вы могли бы… нет. Пускай сама.       Секунда, другая… И вдруг жрица резко запахивает полы плаща, разворачивается и просто уходит — торопливым шагом и не оборачиваясь. Всего несколько минут проходит до мгновенья, когда уже перестаёт читаться силуэт на фоне городского пейзажа, когда окончательно стихают отголоски её ментального фона. Больше не царапает. Шэдоухарт здесь нет, и никогда не будет в вашей жизни, больше нет несоответствий… только тихое удовлетворение от истории, которая наконец закончилась правильно.       Медленно, не сводя взгляда с другого, Та, что Тав, возвращается обратно. Останавливается рядом с Гейлом.       — Даже на праздник остаться не захотела? — тихо спрашивает волшебник, оглядываясь на город. В нём нет никакого удивления — похоже, с остальными Шэдоухарт уже попрощалась. — Жаль. Знаешь, Тав, она…       — …в смысле — «не захотела остаться»? — негодующе восклицает Астарион, перебивая спутника на полуслове. — Уже ушла и бросила меня вот так?!       — Не переживай, клыкастик, к «Эльфийской песне» ведёт шикарный подземный ход! — посмеиваясь, Карлах закидывает топор за плечо, но её лёгкость не обманывает — теперь, когда вы знаете, на что смотреть. Хорошо заметно, как дрожат у варварши пальцы. Как на мгновенье, но задерживается рука на обтянутой доспехом груди. Как горбится спина, а за натянутой улыбкой сжимаются челюсти. Уилл коротко касается её плеча, но Карлах мягко сбрасывает его руку. — А Гейл потом тебя снова высушит.       — Из тёмного мешка — в выгребную яму? Какое стремительное падение нравов… — в недрах бледнеющей сферы раздаётся протяжный вздох разочарования. Спустя мгновенье Астарион выпрыгивает наружу и с разбегу, с шумным плеском ныряет в реку. — Отвратительно. Нечистоты, — шипит он снизу, отплёвываясь и мотая головой, разбрызгивая мутные капли. Ещё один глубокий вздох — и Астарион совсем скрывается под водой; видно только, как тёмное пятно, вздымая лёгкие волны, движется к зеву ближайшей трубы.       — Не завидую я вам. Когда он выберется — ух, что будет… — Карлах качает головой и зажмуривается. Горбится ещё сильнее.       — А что будет? Злоба и плевки ядом. Потребует бутылку лучшего горячего вина. Ничего нового, — Гейл устало пожимает плечами, а потом внимательно смотрит на спутницу. — Ты… не с нами?       — Я пас. Всё… отбегалась, — та качает головой и чуть пошатывается. Плотно сжав губы, Уилл берёт её под руку и крепко стискивает пальцы, больше не позволяя отвергнуть свою помощь. Карлах горько усмехается. — Движок совсем спёкся. Думала дотянуть… хотя бы до вечера. Напиться с вами напоследок, поплясать… Но уходить в Аверно надо сейчас. Иначе к чертям сгорю и испорчу вам вечеринку…       Свободной рукой Уилл шарит в заплечном мешке и наконец вытягивает длинный тубус, сделанный из тёмной лоснящейся шкуры неизвестной твари. Защитные руны вспыхивают по всей длине, с глухим щелчком отлетает медная пряжка, и наружу стремительно вырывается, взмывая вверх, плотно свёрнутый свиток, обугленный по краям. С обеих сторон вместо привычных чернил пергамент покрывают крупные багровые символы на дьявольском наречии — похожие вы видели у Рафаила в доме. Свисает вниз толстый витой шнурок, на котором мерно покачивается печать из черного воска.       — Ого! Свиток Планарного перехода! — присвистнув, Гейл склоняется вперёд, чтобы получше рассмотреть письмена. Волоски на его бороде закручиваются от жара. Та, что зовёт себя Тав, подаётся в воздухе чуть назад, подальше от тепла; кончики щупалец тревожно выгибаются, ищут границу неприятной среды. — Седьмой круг. Диковинка. Достать такое во Вратах…       — Наследство от Мизоры, — хмуро бросает Уилл и притягивает Карлах к себе поближе. Та тяжело опирается на его плечо и размашистым жестом стирает со лба капли пота. — Приберёг один на чёрный день. Жаль пропускать вечеринку, но мы… я уверен, ещё увидимся. Подлатаем там движок, и…       — …зададим жару Зариэль, — хрипло вторит ему Карлах, воинственно задирая подбородок. Вдруг громко чихает, и с треском наружу вырывается сноп рыжих искр. — Гейл, отгрохай там… такую башню! Покажи им, как надо, — волшебник склоняет голову и прижимает в груди ладонь с таким видом, что можно не сомневаться: уж он-то покажет. В его разуме кругами расходятся волны янтарно-тёплого света, и даже на самой поверхности, краем глаза вы видите, как множатся планы, отсюда — и в будущее. Чертежи, формулы заклинаний, друг за другом вспыхивают смазанные образы того, чего ещё не существует…       — Тав, — Карлах морщится от боли, но находит силы улыбнуться. — Живи на полную. За нас обоих. Постарайся, хорошо? И ты, — она подаётся вперёд и протыкает пальцем воздух — в сторону, где Тот, что Император. — Если обидишь её… я вернусь. Намотаю щупальца тебе на шею. Ладно, смотришь тут… шучу, конечно…       «Вряд ли я теперь способен… обидеть её», — отвечаете вы ровным, чуть ироничным тоном Того, что зовёт себя Император. Не выходит смоделировать ни единой ситуации, где в вашем общем пространстве мысли способно зародиться несогласие. Любые противоречия сглаживаются и разрешаются ещё до того, как принимается решение и делается вывод. Но ведь Карлах этого не знает. Вы смотрите на неё — на дрожащие руки, устало прикрытые глаза, напряжённые мышцы того, кто отчаянно пытается стоять прямо… всё-таки вы собрали вокруг себя удивительных существ. Несложный разум, но какая упорная, сильная воля. — «Обещаю», — добавляете вы то, что она хочет услышать, и привносите в свой голос капельку тепла — ровно столько, чтобы это можно было ощутить улыбкой.       Карлах слабо кивает.       — Клинок, — выдыхает она свистящим шёпотом и даже слабо усмехается, — я почти готова спалить твой красивый камзол…       Уилл не медлит больше ни секунды и, дёрнов за шнурок, резко срывает печать. Сжимает её меж пальцев, с треском ломая пополам. Всё происходит мгновенно: с хрустом свиток разворачивается во всю длину, наливаются багровым светом письмена, и вокруг прижавшихся друг к другу силуэтов завихряются огненные нити, образуя идеально ровный круг. Внутри всё заливает чернота, и от адского жара по краям начинает рябить воздух. Отголосками вас достигает рёв далёкого пламени. Всего пара ударов сердец — и оба спутника исчезают. Проваливаются сквозь землю, буквально… огненный круг схлопывается, и всё, что остаётся — обгоревший шнурок, который уже уносит ветром в вихре засохших осенних листьев.       Гейл осматривает опустевшую пристань. Переводит взгляд с Той, что зовёт себя Тав, на другого и обратно; хмурится и трёт переносицу, будто не уверенный, на кого из вас смотреть при разговоре. Импульсы в его разуме неохотно, в медленном ритме кружат вокруг центра, сталкиваясь и тормозя друг друга ещё больше.       «Мы — останемся», — сообщаете вы прежде, чем волшебник разрешит свой внутренний конфликт и отыщет слова для вопроса. Голос Той, что Тав, звучит сейчас размеренным мягким потоком — доверительно, даже тепло. Этот день закончился. Это всё… закончилось. И Её действительно нет. — «Не на… «вечеринку», разумеется… Наше присутствие её, хм, испортит».       — Вряд ли больше, чем Астарион, — громко фыркает Гейл и с широкой, довольной улыбкой разминает плечи. Аккуратно вынимает из обломанного навершия посоха гудящий лазурный кристалл, усеянный рунами, и прячет его в грубый льняной мешочек на поясе. Растресканное полированное древко зажимает подмышкой. — Ну что ж, башни за день не строятся, так что заночевать нам всё равно придётся в таверне. Правда… — он скептично изгибает бровь, осматривая по очереди ваши силуэты, — в таком-то виде вы до неё вряд ли доберётесь.       Гейл цокает языком. Потом качает головой и осторожно поднимает перед собой ладони, окутанные лёгким голубоватым свечением. Вы внимательно следите за движением, синхронно подаваясь назад. Что-то знакомое… Чары иллюзии? Изящное решение. Волшебник разводит руки в стороны, направляя потоки силы, шепчет несколько длинных напевных слов. Воздух стынет, его резкие порывы холодят кожу; свечение в пальцах рассеивается — и тут же вспыхивает вокруг вас, изменяя контуры и скрывая щупальца.       — Скроил по памяти, не обессудьте, — Гейл отступает на шаг, чтобы видеть вас одновременно, и несколько раз удовлетворённо кивает. Вы тоже рассматриваете результат его работы, отмечая поразительное внимание к деталям.       Вместо Той, что зовёт себя Тав, — невысокая эльфийка; ровная спина, вздёрнутый подбородок, взлохмаченные волосы небрежно заправлены за уши. Кожа гладкая и чистая, ни единой тёмной жилки, и глаза — вы ведь действительно не помнили их цвет, каким он был… до всего. Белая рубашка со шнуровкой, холщовые штаны, потёртые на коленках и многократно перештопанные. Скромная и неброская лагерная одежда, и только тяжёлый бордовый плащ волшебник оставил без изменений.       Вместо Того, что Император, — эльф на полторы головы выше. Черты лица мягкие, и тонкие губы чуть изогнуты, как будто вот-вот улыбнётся… но этого ни разу так и не случилось. Ветер треплет вьющиеся за спиной чёрные локоны. Фиолетовые глаза из старых снов щурятся под нахмуренными бровями, пристально и с интересом. Вместо золочёной вычурной брони Гейл наколдовал неприметный, перемазанный глиной длиннополый кафтан, а массивные наплечники надёжно скрыты за вязанкой хвороста, притянутой к спине крест-накрест грубой верёвкой.       «Выглядим, как голодранцы», — констатируете вы, рассматривая, как щупальца шевелятся внутри иллюзорной груди, и как странно выглядят эльфийские ладони поверх узких длиннопалых кистей — чересчур изящные, с повисшим в воздухе лишним пальцем… Маленький пожиратель интеллекта под плащом тревожно ворочается, задевая усиками ваши ноги. Не забыл волшебник и о нём — Мы теперь выглядит как огромный, чересчур подвижный комок серой шерсти: сердито топорщатся кошачьи усы, дёргаются острые уши с кисточками, и длинный хвост бьёт по упитанным бокам, повторяя взмахи задних отростков. — «Никто и не посмотрит. Отличная работа».       — Ну, всё, — Гейл коротко хлопает в ладоши. — Разыщу Хальсина и Джахейру — надеюсь, успею раньше, чем Астарион разыщет ход в таверну. Маскировка проживёт… вряд ли больше часа, — подумав, прикидывает волшебник. Вы успеваете заметить, как на какое-то мгновенье он задерживает свой печальный взгляд на Той, что Тав, — а потом отворачивается к городу. — Так что не задерживайтесь. Идите по обочине, держитесь подальше от луж и окон… да вы и сами, небось, знаете…       Последние слова уже тонут в скрипе деревянных досок. Вы осторожно трогаетесь следом; внимательно следите за движениями иллюзорных тел, прижимая щупальца к груди и не забывая переставлять ноги. Выстраиваете в мыслях кратчайший маршрут к «Эльфийской песни»: часа должно хватить, чтобы осторожно пройтись вдоль изгородей и стен, избегая сторожевых постов и людных площадей. А потом… Будут запертые двери. Задёрнутые шторы. Тишина. Неторопливые касания — изучающие, с интересом, в поиске совершенного, гармоничного совпадения поверхностей и контуров. Все ощущения и импульсы сплетутся воедино, в одно цельное и бесконечно полное осознание вашего существования.       Не нужно двигаться, не нужно мыслить и воспринимать реальность, ничего.       Прижаться, замереть, и просто быть. У этого есть название... «счастье».