Незавершённость

      Тело, холодное и неподвижное, повсюду жалят ледяные искры тока: новые нервы — ветвистые, жадные — стелются под кожей, ввинчиваются в мышцы и обрастают кости. Разум вплетается в густую гудящую сеть, расширяясь до границ обновлённого тела в едином порыве. Контур замыкается — и в тот же миг реальность врывается внутрь.       Её слишком много. Мир вокруг — не пустота: осязаемая материя, с течением и структурой, с давлением и массой. Пространство имеет объём. Вязкое полотно холодного воздуха обтекает тело и надрывно воет, сталкиваясь с остывающим жаром кожи. Пространство имеет сопротивление, атакуя вибрациями чужих движений. Совсем рядом — горячий и плотный сгусток: глухой ритмичный перестук сердец, свистящее дёрганое дрожание щупалец, а от них — резкие шлейфы тепла. Он неподвижен и кажется вакуумом, чёрным провалом тишины. Поодаль — мерное покачивание и хриплое, рваное дыхание; механические, предсказуемые движения. Шум. Совсем вдали — мелкая рябь суеты. В глубине пещеры, почти не поймать. Неопасно.       Пространство проводит мысли. Чудовищное пульсирующее давление со всех сторон. Канонада глухих ударов, сминающих своей шумной грязной массой. Непрерывный поток чужих сигналов то и дело зажигается искрами навязчивого любопытства; в нём шелест пергаментных свитков смешан с запахами свечного воска и пряного мыла. Острая волна дребезжащей тревоги — в ней пальцы сжаты вокруг рукояти остро наточенного кинжала. Чёрный пепел скорби пахнет орхидеями и сыромятной кожей; он душит болью и отвращением, но под всем этим, обжигая, до сих пор тлеет надежда.       И всё же, это только вспышки, болезненные и мучительные, но плоские. Они затухают и быстро стираются, когда на тебя обрушивается объём — не просит твоего внимания, присваивает целиком, притягивает своим цельным присутствием и глубокой значимостью. Давление объёма прижимает к земле тяжёлым плотным одеялом. Оно бесконечно — окружает повсюду, кутает со всех сторон. Наполняет мир сигналом таким звонким и чистым… таким знакомым… ты тянешься навстречу, жадно впитывая всё без остатка.       Восторг. Его раскатистый жаркий триумф ещё острее, чем казался прежде. Он заставляет всё тело вибрировать в такт от осознания собственного пугающего совершенства. От упоения своим разумом, больше не запертым в человеческих рамках. Ты чувствуешь, как натянутой тетивой дрожит его ожидание, предвкушение момента, когда твои новые сердца выровняют свой нестройный ритм, когда в созвучие снова вернётся твой голос.       Глухо резонирует внутри горький осадок его остывающего ужаса, эхо пережитой тишины. Минуты невозможного одиночества, когда ты не могла позвать, а все его сигналы безвозвратно терялись в пустоте. Невыносимо. Не хочется помнить.       «Я здесь», — коротким слепым импульсом отзываешься ты навстречу. Ни формы, ни плотности, ни даже смысла — лишь сырой отпечаток жизни.       Его боль. Тёмная, глубинная, она прошибает насквозь, пронзает тонкие кости хрустом и скрежетом. Старая, забытая рана сейчас вновь напомнила о себе ирреальным приливом душного жара и влажным треском глазных яблок… будто это было лишь вчера. Твои ещё не остывшие нервы скручивает от чужой памяти, щупальца резко дёргаются, поджимаются к лицу. Он реагирует мгновенно. Объём стремительно и грубо сужается, присутствие становится холодным и ровным, окружает со всех сторон — плотный щит на краю твоего разума, отсекающий всё, что могло бы сейчас раздавить твоё хрупкое новорождённое «я».       Под этим тихим покровом ты наконец находишь силы пошевелить пальцами. Тонкие. Длинные. Две руки. Резко сжимаешь правую ладонь. Пустая. Другая рука.       Нарастающим визгом поднимается в сознании страх — оттуда, из воспоминания о размеренном шёпоте и вкрадчивой просьбе матери. Скребя когтями, твои руки ощупывают землю, но вместо холодной поверхности нетерийских камней повсюду находят лишь множество новых сигналов. Ты задыхаешься под напором информации. Мир, который когда-то просто существовал сам по себе, превратился в агрессивную навязчивую стихию, которая ежесекундно требует, чтобы её осознали, просчитали и подчинили. Пальцами ты вляпываешься в дрожащие скользкие сгустки, и они лопаются маслянистыми всплесками. Ведомые слепым поиском, щупальца то и дело вязнут в тёплой липкой мути; от неё разит железом, слабостью и прошлым. Эта муть повсюду, она хлюпает, тянется клейкими нитями, цепляя осколки зубов, костяное крошево, жёсткие прядки спутанных чёрных волос. Органическая мерзость. Биологический хаос, лишённый всякой структуры.       Глаза. Ты осторожно поднимаешь тонкие веки, и знакомая пещера встречает беспощадной чёткостью. Прежний мир ты помнишь акварелью, смазанной и светлой, полной красок — но этот, новый, кажется гравюрой. Взгляд больше не упирается в тени, он подмечает каждую укрытую во тьме деталь так точно, как никогда не умели даже прежние эльфийские глаза. Гравюра высечена всеми оттенками серого, но неровное сияние астрального моря ложится на скалы холодными сиреневыми бликами.       Ты смещаешь голову набок; взгляд стелется вдоль земли и повсюду находит чёрное месиво и ошмётки плоти, которую невозможно признать своей — а вот и нетерийские камни. Твои. Не Её. Неподвижные провалы в абсолютную пустоту, они искажают само пространство вокруг мелкой зыбью и поглощают любой свет. Полностью лишённые собственной воли, камни уже готовы впитать и направить твою, призывно исходят мелодичным гудением, так и манят к себе прикоснуться! Они притягивают внимание. Идеальная геометрия. Чёткие грани и безупречно гладкая поверхность. Воплощение порядка. Ты тянешься рукой сквозь стынущую на земле кровь, но цель бесконечно далека.       Астральный холод вгрызается во влажную кожу, её тонкие чувствительные рецепторы не находят ничего, кроме хаоса и грязи — и собственная уязвимость отзывается волной холодной ярости. Тебе не место в этой луже. Псионический импульс в мгновенье проносится по нервам и вырывается наружу, и тут же примыкающее пространство сворачивается в полотно. Ты приказываешь ему стать непроницаемым. Повинуясь, тень у твоих ног густеет и устремляется вверх, окутывая бёдра, грудь и плечи беззвучными складками с цветом, формой и гладкой текстурой. Высокий ворот скрывает пульсацию горла, широкие роговые пластины прикрывают хрупкие плечи, а длинный багровый подол окончательно отгораживает тебя от кровавой жижи. Идеальные формы, граница твоего «я» в бесконечном потоке данных.       Скалы внизу твёрдые и неподвижные, они больше не кажутся естественными — мешаются, раздражают своей шершавостью и каменной крошкой. В приступе раздражения ты отрицаешь гравитацию и приказываешь самому воздуху стать новой опорой. Пространство уплотняется, коротким резким толчком выбрасывая тело вверх. Ориентация меняется слишком быстро, неожиданно; пещера, сиреневые блики, муть под ногами — всё вращается и дрожит. Ты старательно концентрируешься своих осторожных движениях, пытаешься найти границу между телом и внешним миром… но это только вызывает новую вспышку восприятия. Информация повсюду, даже внутри тебя: нервы каждый миг шлют миллионы импульсов от каждой клетки, непрерывно бьют искрами прямо в мозг. Гудят и вибрируют новые органы, вразнобой и бестолково бьются в груди сердца, проталкивая повсюду серебряный ихор. Диссонанс разрывает, сводит с ума… Но его уверенный ритм совсем близко. Безупречное властное единство. Ты настраиваешься, навязываешь этот чёткий темп собственным сердцам; одно за другим они подчиняются и выравниваются, пока их удары не сливаются в единый размеренный стук, резонирующий с его присутствием.       Камни. Ты разворачиваешься, но вместо плавного скольжения неловко кувыркаешься в воздухе — едва удаётся удержаться от падения обратно в грязь. Пространство совсем не держит, пластами разъезжается в стороны, пропуская тело насквозь. Или…что-то не так с тобой?.. Ихор в жилах тяжелеет, превращаясь в жидкий свинец. Энергии нет, никаких сил.       Внутри тебя, где только что господствовал порядок, разверзлась болезненная пустота. Уже расползается, заполняя сознание целиком, принося с собой холодную дрожащую темноту. Она накатывает волнами, накрывая зачатки любых мыслей, и ты… не помнишь, что хотела сделать… куда-то двигалась. Но зачем? И… когда? Сколько времени ты барахтаешься на месте, остатками воли пытаясь удержать равновесие? Информации извне вдруг становится очень мало, и такой сложный кричащий мир обращается бесцветным и плоским — ты не успеваешь ни поймать, ни обработать ничего. Не хватает. Тебя слишком мало.       Голод. Эта мысль ещё держится — и вес её так велик, что вся воля стягивается туда. Всё ушло на рождение этого тела, и теперь каждая клетка новорождённого мозга, каждая нить нервной сети слабо мерцает в едином ритме конвульсивной жажды — и весь разум звучит сейчас в такт. Поглотить. Поглотить. Тебе нужно быть, нужно найти… нужно…       Щупальца реагируют первыми. Изгибаются, хлещут по воздуху, разбрызгивают стекающий вдоль густой секрет — и вдруг вытягиваются, заставляя остальное тело развернуться вслед за ними. Где-то здесь, поблизости, есть пульсация живого мозга, ты чувствуешь её тепло… здесь. Взгляд впивается в силуэт за спиной Императора. Там, где ещё совсем недавно ты видела безликое чёрное пятно, под тусклой, почти прозрачной оболочкой полыхает обнажённая суть. Насыщенная историей материя разума, которую тысячи лет ковали в цепях. Плотное гудящее ядро, напитанное яростью и волей, не находящими выхода. И это всё твоё.       Ты отпускаешь борьбу за пространство, и тело обрушается вперёд, в направлении взгляда. Полёт выходит низким и неуклюжим. Собственный вес и инерция — последние средства. Уже на излёте, в считанных метрах от цели, ты чувствуешь, как пропадает мерцающая преграда. Даже не нужно просить, всё просчитано — Император опускает силовой щит вокруг принца, и где-то на периферии воспалённого сознания оседает его мягкое удовлетворение. Твоя хищная прямолинейность великолепна.       Щупальца симметрично расходятся, обнажая влажный кольцевой рот, подрагивают, уже предвкушая скорую добычу. Последний рывок — и с глухим ударом ты врезаешься в Орфея, всем весом прижимая его к скале. Лязг натянутых цепей тонет в ответном гортанном рыке, а в чужих глазах, прежде подёрнутых красной пеленой, уже проступают тёмные радужки. Даже скованный, гитьянки остаётся опасным. Слишком быстро во взгляде просыпается осмысленность. Слишком резко и сильно его пальцы впиваются в плечи, силясь оттолкнуть нависшую волну щупалец. Ты не ожидала столь яростного сопротивления плоти, не ожидала, что разум пленника взорвётся таким раскалённым шумом, который неожиданно больно ударит в ответ на твою атаку. Перехватив запястья Орфея, ты пытаешься вырваться из его хватки. Достаточно. Не так много сил и не так много времени на эту примитивную возню. Короткая вспышка псионической мощи точно в центр сознания — и сопротивление мгновенно исчезает, а руки бессильно опадают с твоих плеч.       Будет лучше, если принц не почувствует того, что сейчас произойдёт.       В воцарившейся тишине ты на миг замираешь над обмякшим телом. Находишь силы дать себе мгновенье, чтобы насладиться предвкушением, запомнить это ощущение. В конце концов, было бы неуважением к особе королевской крови не оценить его по достоинству. Тысячи лет в безвременье превратили его суть в сверхплотный, чистый концентрат. Вкус закалённой стали, астральной пыли и абсолютной воли… уникальная добыча, и ничего подобного уже никогда не случится. Но голод быстро берёт своё и контроль ускользает. Щупальца неумело оплетают череп, ища, за что бы зацепиться, и вот уже с тихим шипением ферменты растворяют кость, делая её пористой и хрупкой, как скорлупа. Небольшое усилие, сухой треск — череп лопается, и из случайно задетых сосудов на кожу брызжет горячая липкая кровь. Ты проламываешь свод, погружаясь в пульсирующую субстанцию.       Холодный ихор в жилах сталкивается с ещё живым теплом чужого разума. Плотная мясистая мозговая кора взрывается на рецепторах сочным, насыщенным — и таким гармоничным вкусом. В меру острый и обжигающий от высокомерия и нетерпимости, чуть горьковатый от накопленной внутри ненависти, а горделивость без капли лишнего тщеславия придаёт приятный пряный оттенок. Ты замедляешься, позволяя сложной химии пропитать щупальца, прежде чем проникнуть глубже — в кремовую, маслянистую текстуру белого вещества. Оно обволакивает рот, принося с собой пепельную зыбкость древних тайн, памяти чужой жизни, что находится в вечном движении. Следом поглощаешь мозжечок; он сморщенный, сухой от векового бездействия, но в каждой клетке пульсирует сжатая пружина мышечной памяти идеально тренированного монаха.       Гитьянки ещё жив. Сколько же в нём жажды жизни, жажды действий! Сопротивление запредельно. Энергии через край. Всё естество содрогается, твоя нервная система захлёбывается в чужих воспоминаниях, эмоциях и знаниях, через край наполняющих каждую клетку гудящим звоном. Удовольствие достигает предела. Становится невыносимым, стягивает всю тебя в одну сплошную ослепительную сладкую судорогу. Накатывает густыми волнами сытости и могущества, первобытного восторга хищника, взявшего своё. Мелко подрагивают пальцы, вжатые в плечи Орфея, щупальца до треска сжимают остатки пустого черепа, и тот рассыпается обломками. Тысячи лет чужой жизни. Слишком много для тебя одной. Но ты не одна.       Контакт стремительный, но мягкий. Присутствие Императора, до этого окружавшее со всех сторон, вдруг сильнее проявляется уже в твоём разуме, принимая обвальный рокот умирающей личности. Вы делите прилив на двоих. Бурлящий концентрат памяти, переполненный образами, звуками и знанием, расслаивается на истории и расходится на два потока. Лихорадочная эйфория, подобную которой ты никогда прежде не испытывала, болезненно и до дрожи пронизывает каждый нерв; волны расходятся дальше, к Императору, разливаются в его сознании — и снова возвращаются к тебе, ещё чище и звучнее. Приносят его удовольствие и его неприкрытую радость от того, что хорошо тебе.       Мышцы вокруг рта сводит мощным ритмичным спазмом, и в ту же долю секунды ты чувствуешь, как его тело отвечает тем же. Чувствуешь, как скручивает от напряжения его пальцы, как стекает густыми струйками слизь по вьющимся щупальцам — они безотчётно тянутся к источнику ощущения, к сгустку энергии. К тебе. По коже, натянутой от пульсации мозга, проходит горячая дрожь, и ты невольно дёргаешь головой, где мелко пузырится перегретый слизистый покров.              Нужно закончить. Ты хочешь всё. До конца.       Последний глоток — массивный бугристый ствол мозга. Он неподатливый и жёсткий от закалившей его псионической мощи, но ты всасываешь всё целиком, забирая последние крупицы энергии гитьянки: агонию, ярость и отчаянное нежелание сдаваться. Здесь, в средоточии силы, что давала принцу жизнь, ты находишь его частоту; присваиваешь её и настраиваешь собственную нейронную сеть. Ты становишься источником. Уникальное звучание, что гасит любой шёпот, навечно вплетено в твой голос.       Ты расслабляешь щупальца и разжимаешь пальцы. Тело Орфея, звеня цепями, рушится наземь, расплёскивая тёмную кровь.       Впервые тебя по-настоящему много. Мысли ветвятся и наслаиваются, множество потоков одновременно живут, не перебивая друг друга. Мир, потерявшийся было в серости, возвращает свою глубину, играет новыми гранями и вновь атакует сигналами — но теперь это не давит, а интригует. Это огромный мир хочется увидеть и изучить, понять его до самих основ.       Но — позже. Предельная концентрация выравнивает эйфорию, черпает в ней силу. Как естественно любой импульс воли становится действием, как легко даётся любое начало — теперь, когда псионическая энергия растворяется в серебряном ихоре и мощно бьётся, переполняя сосуды.       Город во власти Её приказов. Защиты нет — трое из отряда в опасности. Любая новая волна сомнёт их. Ты знаешь, что делать: чужое знание, ставшее собственным, уже искрит в сознании готовностью, не требуя ни вариантов, никакого плана. Сквозь астральное море, измерение ожившей мысли, ты ищешь привычный образ: треск углей и тепло костра, нестройные аккорды лютни и скрежет точильного камня. Последняя известная точка в пространстве, где был лагерь, где ещё утром ты помогала Шэдоухарт готовить завтрак. Нижний город. Доки. Сырая деревянная пристань… ничего, ответа нет. Меж пустых палаток гуляет ветер. Костёр залит водой, мокрые брёвна ещё не остыли. Вещи брошены, чей-то рюкзак остался распахнутым на лежанке. Оружия нет — ушли сами. Ты чувствуешь яркий шлейф, он тянется в город: калёное железо и кристаллизованная воля. Недавно, до получаса.       Город шумит. Столько хаотичных сигналов одновременно пронизывают псионический фон! Беспорядочный треск разрушенных синапсов, тяжёлая вибрация перерождения плоти, чьё-то рваное дыхание и влажные удары щупалец о воздух… Это бьёт по восприятию и отзывается ноющей болью в нервах — собственное тело ещё не остыло. Ты ищешь. Острыми пиками повсюду вспыхивают крошечные разумы — это чужие личинки ритмично излучают в пространство готовность. Ощущают Её присутствие; в беспокойстве и предвкушении они ждут своего часа получить приказ. Рассыпавшись потоками мысли по улицам и кварталам, ты просеиваешь этот монотонный гомон слой за слоем: проверяешь каждый пик, выискиваешь знакомые отпечатки среди сотен похожих пульсаций.       Есть.       Литая мощь, копоть и тяжёлый рокот инфернальной кузни. Карлах. Ты видишь разум, что полыхает от звериной ярости и безудержной жажды жизни. Злые росчерки бликов танцуют на кромке топора. От горячего напряжения разогнанных мышц подрагивает даже воздух. Ты слышишь тяжёлые глухие удары и гортанный рык, сочные всхлипы плоти. Да, это Карлах. Ни единого шанса — никому.       Ты проваливаешься внутрь.       Узкая улица, дома плотно жмутся друг к другу. В воздухе — пепел и едкая вонь тлеющей зелени. Видно на пять шагов, не больше. Темнота наползает со всех сторон: плотные клубы дыма — откуда-то сверху. Пожар? Рыжие отсветы на стенах. Мелкий дождь. Капли испаряются ещё в воздухе. Душно. Слезятся глаза.       Сухой надсадный кашель — совсем близко. Крики — далеко, неважно. Воздух содрогается от грохота и рёва — повсюду. Знакомо. Знакомо!       — Ещё трое! — резкий окрик сзади. Источник близко. Фонит острым металлом, горькой серой и разрядами колдовских стрел. Уилл. Вот и второй.       Ты вовремя. Обе личинки спокойны, ждут новую волну приказов. Ты транслируешь им тишину. Стираешь фон, превращая весь мир в пустой вакуум без приказов и ведущей воли. В безмолвии гаснет Её присутствие, и личинки замирают, теряя нить. Придётся сохранять связь до самого конца, но теперь объёма мысли хватает, чтобы держать это на периферии сознания, превращая трансляцию в автономный поток — так же просто, как вести ритм собственных сердец.       Карлах резко дёргается вправо, уходя от чужого броска. Кувырок по мостовой — и в несколько быстрых ударов лезвие топора вспарывает вязкую биомассу. Последний из них отбрасывает прочь склизкий труп пожирателя интеллекта. Коротко колет импульс, за ним следует мёртвый провал тишины — так гаснут чужие мысли. Примитивные и скудные, но всё равно на твоём языке.       Ещё удар. Карлах шумно выдыхает. Раздражение… и скука. Ненастоящий противник, просто помеха. Ещё замах наискосок, сноп ярких искр — и последний пожиратель содрогается в конвульсиях и замирает.       — Быстрее, быстрее! Давайте! — торопит Уилл. Его не видно: только скрип дверей, топот ног и сдавленные всхлипы. Тонкий визг чужого страха — вразнобой, на разных нотах. — Бегите к реке, там Кулаки держат оборону. Путь свободен…       — К чертям выжгут весь город, — хрипло роняет Карлах. Сплёвывает кровь, отирает топор о бедро. — Вместе с домами, детьми и нами в придачу. Торил — просто… песочница для их «великой войны».       — Любой во Вратах предпочтёт сгореть в огне, чем пойти мозгоедам на корм, — Уилл подходит ближе, и ты наконец видишь его: камзол в подпалинах, лицо всё в мазках сажи. Голос сухой и надломленный, но походка выглядит твёрдой, а рука уверенно сжимает эфес рапиры. Он весь — холодный металл, готовый делать, что должно. — Пусть лучше будет пепелище, чем вторые Лунные башни.       Карлах с рычанием вгоняет топор меж камней, но молчит — сказать нечего, она ведь знает, что Уилл прав. Зубы крепко сжаты, дыхание рваное. Всё естество пульсирует раскалённым жаром с привкусом жжёной кости и сырого железа. Кипучая смесь неистовой злобы и беспомощности выжигает её мысли, не находя выхода. Движитель работает на пределе, дребезжит и скрежещет деталями; Карлах давно привыкла, а вот ты — нет. Каждый новый оборот бьёт жаром и лязгающим шумом, и ты инстинктивно накрываешь разум спутницы ровным инертным холодом.       — Карлах, — Уилл подходит совсем близко, а рука замирает в дюйме от пылающей кожи. — Мы спасём, сколько сможем. Город — это люди, а не стены…       Наверху снова грохочет раскатистый рёв. Звук плотный, от него вибрируют кости, а мир вокруг идёт ржавыми пятнами. В нос бьёт вонь палёного мяса. В ушах звенит. Внезапный грохот сотрясает землю — дрожащая лавина тяжёлых толчков. Воздух вышибает из лёгких. Всё забивает каменная крошка.       — Стена! — в побелевшем густом воздухе вопль Уилла едва слышен. Смутная тень где-то сбоку срывается с места, и порывом ветра движение холодит кожу. Карлах выдёргивает топор из мостовой и без единой мысли бросается следом — всё её внимание сужается до грохота камней и чужих криков.       Ты почти ничего не видишь сквозь дым и гранитную крошку, и Карлах тебе не помогает. Она бежит быстро, перескакивая через кривые обломки, не оборачиваясь и не оглядываясь. Трясёт головой, постоянно кашляет и рукой разгоняет пыль перед собой. Ты стараешься выхватить хоть крохи информации из редких вспышек неба на окраине зрения спутницы; все ресурсы восприятия стягиваешь в эту точку, и всё внутри гложет настойчивой потребностью, бессильной досадой. Ничего не видно. Слишком низко, сплошная белая муть. Небо, нужно небо. Там что-то важное. Хоть раз посмотри!       Мышцы сковывает, и Карлах спотыкается о воздух. Её тяжёлый быстрый бег прерывается нелепо, на полушаге — она едва не падает, хаотично ища руками точку опоры. По инерции тело ещё рвётся вперёд, но центр тяжести безвозвратно сместился назад. Судорожный выдох… а вдох уже не получается, в горле рождается только сдавленный сип и вкус мела забивает рот. Неожиданно мир заваливается назад. До хруста выгибается шея, противные тёплые капли дождя стучат по лицу, а взгляд — наконец-то — упирается в рыжие небеса.       Повсюду мечутся резкие тени. Солнца не видно — лишь темнота и яростный жар. Росчерки крыльев — перепончатые, тяжёлые. Вжимают воздух в землю. Красная чешуя покрыта пеплом. Палят вслепую, совсем не жалеют город. Гитьянки.       Ещё выше. Корабль в сизом дыму. Воющие стоны боли. Скрип и всполохи орудий. Массивные щупальца дёргаются вразнобой, сбивая летающих тварей. В каждом движении — крик. Раковина выцвела до черноты, много ломаных пробоин. Пузырятся ожоги, плоть сползла с хрящевого остова. Долго не протянет. Упадёт на город. Наутилоид — один? Нет, ещё два. И ещё два! Боеспособны.       Взгляд выше! Она. Не скрывается — возвышается. Лиловые искры нетерийской силы, острые шипы короны. Массивный ствол и ганглии качаются маятником. Паутина нервов задевает крыши. Высоко… но можно достать.       «Бой начался давно, — лаконично констатирует Император, мгновенно считав твои образы. Тяжёлый выдох, дёрганый кивок. Не удивлён — теперь. — До Водоёма».       «Не была рабом. Никогда», — твой ответный импульс отравлен горьким вкусом заблуждения. Отравлен тем мгновеньем, когда вы, Её наивные неправильные дети, вдруг возомнили, что способны переиграть этот сложный совершенный разум… возомнили, что сможете пойти против матери — и заставить её себя послушать.       Вот Горташ за руку тащит тебя по пещерам, облепленным слизью, а в голове затихает Её смех — мягкий, нежный рокот в нервах отзывается вкрадчивым теплом. Тебя ждут. Ты дома. Но сквозь гармонию и нежность просачивается и ленивое безразличие, без единого оттенка интереса или беспокойства. Вы идёте, лелея нетерийские камни, а Её флот уже контролирует город.       — …рлах! Эй, ты в порядке? — зычный крик тормошит разум, в нём уже прорезается тревога — похоже, зовёт не в первый раз. Небо пропадает; взгляд резко сваливается обратно — вниз, в каменное крошево и пыльный туман.       Ты оглядываешься в поисках источника шума — нет… не ты. В груди по-прежнему гудит и вибрирует горячий механизм. Кожа горячая, по ней ползут капельки пота, кожаная броня липнет к спине. Порывы душного ветра хлещут по лицу промокшими прядями волос. Волосы… лицо, чужое лицо. Карлах. Застыла в ломаной позе, а тело всё ещё рвётся продолжить бег. Всеми мыслями она уже там, у обломков стены разгребает завалы — но голова послушно тянется вслед за взглядом. Твоим взглядом.       Ты отшатываешься. Нерастраченный импульс движения швыряет Карлах вперёд, и она рушится наземь. Колени врезаются в мостовую, и пробивает сокрушительным толчком через всё тело, до самого затылка. С визгом топор высекает искру, и сухая отдача от железа зудом впивается в ладони. Шумный вдох — первый за долгие секунды; рот жадно хватает воздух, пропитанный мелкой взвесью. Пытается ответить, но вместо слов лишь разражается надсадным кашлем.       — Карлах?..       — Я здесь, — выдавливает она, тяжело выравниваясь над землёй, и с силой потирает шею. В разуме ворочаются недоумение и растерянность. Невидящий взгляд направлен в пустоту, а мысли рассеянно кружат, силясь восстановить картину последних секунд. Вот с грохотом и облаком белой пыли рушится стена, вот Карлах бежит за Уиллом… а вот — она уже на земле с отбитыми, ноющими коленями. Тело помнит удар, но никак не получается вытащить его причину. — Чёртов камень подвернулся…       Ты не хочешь видеть завершение этого разговора. Рвёшься прочь, с мясом и искрами, вон из чужого разума — уже не заботясь, что Карлах может заметить. Узкая улица — с её рыжим жаром, липким потом и вкусом извести, с замешательством спутницы — рассеивается, возвращая обратно в чистоту и прохладу Астрального плана. Ты оставляешь Карлах там: на четвереньках в мокрой пыли, наедине с предавшим телом. Оставляешь саму латать пробоину в воле, которую пробил неосторожный интерес.                   Критическая ошибка. Провал. Твой провал.                                     Не было вектора. Трансляция без приказа?             Нестабильность. Утрата контроля. Дефект?       «Не провал», — резкий протест возникает в самом сердце твоего разума, врывается серебряной метелью, заставляя мысль замереть. Воля Императора вплетается в разбалансированные нервы, усмиряя хаотичное метание импульсов; расширяется и выметает из памяти наследивший там душный воздух и хруст чужой шеи. Император навязывает тебе свой ритм, свою структуру, и вынуждает прервать аналитический поиск, где ты мечешься по кругу, как в тупике. — «Не дефект. Не трать себя на это. Ищи. Лаэзель. Сейчас».       Дёрнув щупальцем, ты позволяешь себе короткую паузу длиною в один вдох — и продолжаешь.       Город под тобой кричит. Тонкими иглами пронизывают зарождающиеся чужие сигналы — бесконечность светящихся точек в серой туманной мгле. Но стоит присмотреться — и уже видно, что там, на улицах, под задымленным небом и черепичными крышами, вибрирующая масса охвачена сырым животным бурлением. Безумие мешается со слабостью, покорность — с отчаянием, белое каление ярости полыхает ярче неба. Тысячи трансляций на разных языках, всполохи мыслей, тонущих в чужой воле и собственном страхе.       Но всё это теряется, сминается приторными испарениями страдающей плоти. Наутилоид доживает свои последние минуты, и его агония давит, забивает канал восприятия. Мощный след его боли перебивает слабые вздохи личинок, мерцает в ритме погибающего сердца: рвано, слабо и теряя цвет, срываясь в ультрафиолет. Чужой нейронный шторм сбивает с толку, но методично, сигнал за сигналом, ты продолжаешь искать.       «Не дефект», — повторяет Император. Ты молчишь — но там, за непрерывным поиском, по-прежнему отдаёт неприятным скрежетом беспокойства. Страх несовершенства подтачивает упорядоченную архитектуру твоего разума… страх оказаться сломанной. — «Биология. Наши мысли имеют вес. Менее развитые подавляются безусловно».       «Неэффективно», — тут же откликаешься ты, выплёскивая свою досаду и хмурое неудовольствие. Прежде эта сила всегда была сродни послушному клинку, подлинным продолжением твоей руки, а теперь внезапно обернулась неповоротливым механизмом — и живёт собственной жизнью, превращая любую случайную мысль в неотвратимый акт твоей воли. Ты будто становишься лишней в собственном уравнении: не направляешь удар, лишь уже наблюдаешь последствия. — «Рубить без приказа — помеха. В этом нет порядка».       «Приказ был. Желание — чистая искра воли, — ответ пропитан пульсирующим мягким теплом, и в нём ты успеваешь уловить… проблеск веселья? — Дисциплина ума — вопрос опыта. Новорождённый разум… не знает своих пределов».       Император любуется потоком твоего восприятия, с жадностью впитывает всплески твоих мыслей, находя в них симметрию и ритм. Скользит по поверхности сознания, соприкасаясь с тем, чего был сам лишён — правом открытия. Ведь ты родилась свободной. Ты учишься миру там, где он видел лишь Её. Чертишь границы своего «я» и выстраиваешь архитектуру воли, пробуешь силу на вкус. Все твои осознания, откровения, неосторожные и неловкие ошибки — наивысшая для него ценность.       Но чистая красота этих образов безобразно искажена. Сигнал приходит с опозданием, пусть крошечной, но задержкой. Это не твоя реальность и не подлинная реакция — лишь её отражение, только слепок твоего восприятия, который невозможно разделить в моменте. Мутное стекло, за которым теряется истинный смысл. Этого мало. Смыкаться контуром сознаний, каждым нервом — недостаточно. Только рождённая мысль уже режет диссонансом, предательски парализуя разум и тело. Кончики щупалец резко скручиваются в узел, а по нервам, вверх по позвоночнику и до самого мозга, с треском пробегают искры. Страх — безусловный, ледяной…       Мысль спотыкается, оставляя затухающий звон и мелкую рябь в твоём ментальном поле. Резко, неаккуратно. Эта мысль не для тебя. Эта мысль не для него.       Ты гасишь рябь и заглушаешь звон. Оборванный поток почти не оставляет следа, но что-то внутри отзывается ощущением правильности — едва уловимого плотного тепла. Разум словно прикоснулся к тому, ради чего устроен именно так. К наполненности. Продолжению. Вдруг проступает контур того, чем ты могла бы стать… Лишь на мгновенье. Робкий отклик неумолимо гасится внешним шумом раньше, чем удаётся его задержать.       Наконец сквозь какофонию кипящего города прорывается нужный сигнал — единственный из многих, он не несёт в себе эмоции или смысла, только беззвучную пустоту. Вот она, Лаэзель. Ничего сейчас примечательного — ни былой ярости, с которой она первой бросалась в бой, ни решимости, способной победить любые страхи. Ничего, только холодная тьма, где медленно оседает астральный пепел.       Ты просачиваешься бесшумно — и замираешь, ошеломлённая масштабом разрушений. Вибрации повсюду. Воля, эта огромная и величественная крепость, рушится, обращаясь серым песком. Все векторы стремлений разом лишились натяжения, бессильно повисли в пустоте. Здесь властвует глухая тишина после обвала, и в ней ещё слышно эхо освежёванных надежд.       Спина ровная, плечи расправлены, пальцы до побелевших костяшек, до дрожи сжимают рукоять меча. Но чувства нет — ни оружия, ни тела; как чужая немеющая масса, которую некуда сейчас деть. Взгляд прикован к драконам, что беснуются в небесах, следит за каждым взмахом крыльев, но как же это сейчас неважно. Даже жажда сопричастности покрыта остывающей изгарью. Смысла нет, он выпотрошен и пронизан трупным холодом. Куда возвращаться? Куда идти?       Она знает. Конечно, почуяла в тот же миг, как мёртвое тело Орфея рухнуло на чёрные скалы. Каждая трещина в её разуме, каждая оборванная нить — побочный продукт твоего поступка. Ты уверяла, что Влаакит самозванка, столько раз говорила, что Лаэзель достойна лучшего будущего — и только появился шанс его завоевать, ты тут же выбила опору. Дала надежду. Отняла надежду. Превратила самого сильного воина их тех, которых знала, в тень без цели и смысла. Это пепелище подписано твоей волей.       «Не самая высокая плата за свободу», ведь так? Но что-то не сходится. Неправильно. Колючим холодком отзывается слепая нехватка чего-то важного — ещё недавно оно было где-то здесь… Ты тянешься куда-то по привычке, но импульс уходит в пустоту и обрывается, оставляя после себя тошнотворное чувство невесомости. Ты что-то забыла. Не вспомнить… и нет ни одной зацепки, ни единой ассоциации, нет даже названий — только назойливый болезненный зуд. Но это просто жалит серый песок.       Ты тихо уводишь фокус, вытесняешь своё внимание из немой раздробленной мысли — неэффективной и неуместной. Может, и не нужен этот балласт? Может, и не надо помнить. А вот что нужно точно — так это закончить здесь.       «Уже знают. Быстрее, чем было в расчёте», — транслирует Император. В его сухом безвоздушном импульсе ты считываешь сдержанное признание погрешности: да, недооценил разведку гитьянки, но это не критично — срок ничего не меняет. С ровным интересом иллитид наблюдает за движением песка. С тяжёлым узнаванием — за тобой. Прослеживает твои тщетные попытки нащупать в своих мыслях то, что принадлежало прежней Тав, давным-давно, когда-то… что ты ещё помнишь смутным отголоском без названия, но никогда не сможешь больше испытать. Обещание Императора вплетается в твои тревожные мысли с мягким вибрирующим звоном. Это не навсегда. Всё уляжется. Будет штиль.       Безжизненные руины Лаэзель раскалываются внезапным разрядом ветвистой молнии. На крошечный миг он заливает всё белым слепящим светом, стирая тени и поглощая оттенки, сплавляя песок в грозовое стекло. Единственная, бритвенно-острая мысль. Не просто умер. Убит.       Пальцы судорожно впиваются в ребристую сталь рукояти. От резкого напряжения вздрагивают плечи, и пластины доспеха у горла жёстко врезаются в кожу. В растрёпанном разуме дёргаются поникшие было нити воли — и уже натягиваются снова, найдя себе новую цель; песок, только что безликий и серый, закручивается огромной спиралью. Из выпотрошенного смысла рождается жажда крови, и рот растягивается в мрачном оскале. Такое желанное будущее украдено, но это не конец пути, отныне будет новая цель. Найти. Вырезать. Отомстить.       «Месть послужит делу», — сигнал спокойный и ровный, Император просчитал и это; отстранённое одобрение вторит рождению багровой ярости. Контролируемый взрыв. — «Сокрушит любого врага — лишь бы добраться до нас».       Да, у ярости есть вектор. Остриё. Все нити сходятся в единый луч, натягиваясь до треска. Не союзник и не защитник — причина. Тот, кто вырвал сердце её народа. Тот, чьим духом пропитана призма. Холодный проблеск фиолетовых глаз. Гхайк.       Но этот вектор хрупкий, а его век — короткий. Заблуждение Лаэзель рассыплется в прах, когда столкнётся с неоспоримым фактом твоей новой плоти и чуждым давлением твоей воли. Лаэзель заметит, кто их защитил. Поймёт мгновенно. Гхайк — не тень за твоей спиной. Гхайк — это ты.       «Знает координаты. Приведёт остальных», — эта мысль не несёт неожиданности, не содержит в себе сомнений. Условия были предсказаны и учтены — там, в напряжённом расчёте у ещё живого Орфея, пока ты была занята другим. Эта мысль напоминает безусловный факт. Император не отдаст тебя им.       Его прогноз масштабный и верный, но твой — точнее в деталях. Это ведь не просто гитьянки — сама Лаэзель. Ты делила с ней лагерь и планы, неделями скрещивала клинки в тренировочных битвах, ты знаешь её. Лаэзель предсказуема. Стремительный и жёсткий боец, но слишком гордая, чтобы с кем-то поделить свой триумф, будь то Восс или кто угодно другой. Она придёт одна. И… итог вашей встречи уже никакого расчёта не требует.       «Не хочу её убивать», — ты сухо констатируешь этот факт, объявляешь непреложное условие задачи. Это инертная зона, предел, в который упирается твоя воля. Да, для вас с Лаэзель всё кончено: прежние связи утратили смысл, общее прошлое лишилось значения. Всё, от первого крика в капсуле наутилоида и до лязга цепей на алтаре Баала — пустые формы из другой жизни. Теперь вы двое хищников, разделённых кровью принца Кометы, и Лаэзель — твой ловчий без страха и жалости. Но ты боишься не ярости и не её клинка. Пусть ты не можешь ощутить привязанность, лишь помнишь о том, что та когда-то была… ты не хочешь, не хочешь стать той, кто остановит это сердце.       Где-то в тени твоих мыслей, у самого дна всех течений, навязчивым ритмом дрожит иная вероятность — холодная и расчётливая, она искушает, обещает покой. Ведь Лаэзель истощена недавним пленом. Город задыхается в гари, чёрный дым пожирает полуденный свет, стены рушатся. Драконье пламя безжалостно срывает кровли. В небе вот-вот развалится на части один из кораблей. А глянуть вниз — там улицы кишат новорождёнными, голодными свежевателями разума, и Верные исполняют свои последние приказы… Есть десятки способов, которыми реальность способна перемолоть эту жизнь. Десятки вариантов хаоса, готового вынести этот приговор вместо тебя.       Ты не успеваешь обдумать — шум города резко затихает. Обрывается стон раненого корабля — нет, он ещё плывёт, покосившись, под облаками. Захлёбываются всплески чужих эмоций, гаснут искры личинок, одна за другой… ты знаешь, почему. Понимаешь раньше, чем слышишь Её шёпот, массу, что подменяет мир единственным смыслом для всех, кто способен слышать.       Лаэзель всё так же стоит неподвижно, но всё в ней меняется. В затылок вонзается раскалённый добела гвоздь, и он ворочается, вгрызается в мозг, требуя для себя места. Так больно, что белеет в глазах. Пальцы хаотично сжимаются и разжимаются, меч выскальзывает прочь. Мгновенье — и колени подгибаются, с грохотом вбиваются в дорогу. Рёв, треск пламени, шипение дождевых капель, чьи-то крики вдали — всё глохнет под тяжёлым распирающим череп давлением. Ты видишь, как пространство разума уплощается, грозовое стекло бесшумно растрескивается и недавняя сосредоточенная тишина заполняется шумом… нет, не шумом — Её шёпотом, Её приказом. Напрочь вымываются все мысли; не осталось ни единой, умолкает даже ярость.       Тебе это знакомо слишком хорошо. Как рваное дыхание обжигает горло, как зубы прокусывают губу, лишь бы не закричать, ведь закричишь — и тебя найдут совсем не те, кого ты ждёшь. Солёная мерзость переполняет рот. Локти упираются в землю… нет, подкосились. Руки колотит дрожью, а ногти стираются о горячий камень. Уже готова даже закричать! Но уже не выходит.       Твои щупальца слабо дёргаются в такт чужой дрожи. Сигнал этого разума ещё знакомый, ещё чистый, но ты медлишь. Остаются какие-то мгновенья до точки невозврата, за которой спасать уже будет нечего. Не станет Лаэзель — не станет и врага, останется пустой сосуд, наполненный Её волей, а уж эту жизнь оборвать нетрудно. Ты прокручиваешь эту мысль в голове во всех деталях, не переставая удивляться её изящности и простоте. И, о, это так затягивает — просто наблюдать, как Она делает всю грязную работу за тебя…       Император молчит, транслируя холодное ожидание — он только наблюдатель, неподвижная и спокойная гладь у края сознания. Это больше не его игра. Твоя армия, твоё право быть здесь единственной властью. Но равнодушие — всего лишь оболочка. Всё его естество сейчас следует за скоростью твоей мысли, за измерением рисков и оценками шансов. Твоё решение в его расчёте — горизонт событий, проявление чистой свободы воли, что рождается в моменте.       И он примет любое. Твой выбор — его приоритет.       Шёпот достигает критической массы. Время быстро уходит, вот-вот границы разума начнут ломаться, и тебя вышвырнет отсюда прочь. Ты всё ещё медлишь. Мелко дрожат от напряжения пальцы, щупальца скручиваются в узлы, поджимаются к лицу. Ты сама не знаешь, что решишь, не знаешь, чего хочешь — даже не знаешь, кто ты сейчас и кем вообще была прежде! Смотришь на Лаэзель… перестаёшь цепляться за мысли, отбрасываешь воспоминания прочь — не помогают. Проступаешь сквозь саму себя — и вдруг понимаешь, что делать.       Нет. Нет.       Ты не Она. Порядок через усреднение — нет. Безопасность через поглощение — нет. Выживание через оковы — нет. У тебя есть власть в этом разуме, и ты не допустишь. Никто не должен лишаться воли бесцельно. Использовать — не стирать.       Лаэзель — твоя. Территория. Солдат… инструмент.       Твоя ответственность. Обещание… контракт. Порядок не будет нарушен.       Да, она ещё может выжить, придёт за тобой… пусть приходит. Выберешь себя — убьёшь. Будет тяжело, неприятно… но лучше так.       На этот раз тишины личинке недостаточно, она уже не слушает — внимание занимает более близкий, приоритетный сигнал. Помехи мешают, не пробиться… Ты вливаешься в Её шёпот, накладываешь свою частоту на его. Похоже, работает: упорядоченная волна приказа дробится, теряет информацию и рассыпается в пустой однородный шум. Клетки неспособны его считать. Личинка замирает в замешательстве, теряется без инструкции и вектора, без внятного смысла.       Лаэзель тихо скулит, упираясь лбом в дорожные камни. Гвоздь в затылке уже остывает, но от шума, что ты создала, нещадно ломит виски. Глухо стучит в ушах, и в лёгкие набилась пыль… что ж, по крайней мере, руки больше не дрожат.       Теперь, когда шёпота нет, и затухает даже шум, оставшийся от его ровной волны, личинка сворачивается, окончательно утратив связь с внешним миром. А в тёмном разуме Лаэзель со скрежетом рождаются слова; тяжело ворочаются, перекатываются от края до края, оставляя многократное эхо… но всего лишь одно из них имеет реальный вес. Меч всё ещё где-то потерян, городская улица перед глазами плывёт цветными пятнами, но внутри гитьянки вместо пульса бьётся багровая ярость — и слово. Гхайк. Гхайк. Гхайк.       С окраины твоего сознания приходит тихий импульс, отдающий холодным блеском, за которым видна и неприкрытая колючая насмешка. Да, она в порядке. Ты не опоздала.       Но это только отблеск. Лаэзель Императору неинтересна и не была интересна никогда — он полностью сосредоточен на тебе. Никаких расчётов нет в его сознании, только заворожённое созерцание. Он впитывает мгновенье чистого творения, где из хаоса и сомнений только что восстал порядок. Так долго ты была потенциалом, функцией, процессом!.. Но теперь — все фрагменты уложены в единую структуру, сплавлены в уникальное завершённое «я».       Неважно, какое решение принято, и не было важно вообще. Важно лишь то, что оно стало закономерным именно для тебя, твоей новой и безупречной архитектуры… этот многослойный и сложный разум, во всей его неповреждённой первозданной структуре…       В тебе меняется давление. Ритм. Плотность сигнала. Ты узнаешь этот взгляд, узнаёшь и касания — такие же, как в тот первый раз, но теперь уже ты другая. Сильнее. Масштабнее. Структура твоего разума устойчива, прочна, и взгляд Императора, его массивное внимание, больше не оставит разломов и брешей. Не нужен контроль, никакого риска — ты выдержишь всё. Можно больше.       Контакт становится объёмным. Император врезается в твоё сознание, и ты раскрываешься навстречу, ощущая нарастание внутреннего тепла — уже знакомого, восставшего вновь с невиданной ясностью. Ты расширяешься: перестаёшь быть поверхностью, становишься пространством. Он скользит по зеркальной глади логических цепей. Внимание дрожит, пытаясь упасть в такт импульсам — и опередить их. Не следовать — совпасть. Не наблюдать — стать траекторией. Принять форму мыслей, ещё не обретших контуров, влиться в геометрию твоих решений. Внимание впитывает вибрации натянутых векторов воли, перебирает воспоминания, огибает первичные директивы, искажающие всё своей гравитацией и массой. Лихорадочно путается в сигналах, что существуют во всех точках одновременно.       Твоё пространство углубляется и манит, оно затягивает внутрь, с каждым вдохом открывая всё новые горизонты разума. Ты вплетаешь его в свою структуру и… на какую-то секунду в ошеломлении полностью останавливаешься, чтобы прислушаться и ощутить. Впервые чужое сознание не отражает, а продолжает. Впервые не нужно искать присутствия, не нужно звать — ведь он внутри. Абсолютная, естественная целостность заполняет каждую клетку, вибрирует в каждом нерве! Но… не насыщает. Хочется продолжить, нужно ещё шире, глубже, больше!       Его импульсы ускоряются, разбрасываются повсюду, стараясь отыскать границы, на которых можно было бы остановиться — но ты рвёшься вдогонку и опережаешь, встречаешь его повсюду всё новыми уровнями совпадения. Жадная, несдержанная потребность узнать тебя целиком, увидеть и прочувствовать каждый уголок твоего разума — такого живого и настоящего, такого бесконечно упорядоченного, каким он не был ещё никогда. Нет, вы не можете остановиться. У его внимания нет предела… а у тебя — нету дна.       Его мысль — хищная, неутолимая — возникает повсюду. А может, это твоя? Сейчас нет никакой разницы.       Мало. В бесконечности, в безграничности нет свободы. Больно.       Невозможно заполнить извне. Невозможно охватить и объять.       Беспокойное внимание уже не решает, куда стремиться, и не выбирает целей. Хаотично, слепо оно мечется повсюду, неспособное сузиться и свернуться обратно в себя — только разрастаться в тщетном порыве врасти повсюду. Неспособное охватить разом весь объём: всё ускользает быстрее, чем возможно удержать. Векторы лучами расходятся в стороны…       Углубиться. Совпасть. Закрепиться… Не возвращаться.       …а потом замирают, сминаясь в неподвижные напряжённые точки. Это… нет. Это слишком глубоко. Чужое присутствие сжимается — а потом схлопывается. Обрезается. Жёстко выдирается из твоего восприятия, оставляя шлейф тяжёлой глухой боли.       Ты ещё тянешься, пытаясь удержать контакт, сохранить связь — но ухватиться больше не за что. Там, где только что был Император, остался только вакуум. Его нет. Снова нет. Тишина.       Сердца сбиваются с ровного ритма. Не сразу, несколько тактов ещё стараются удержать чужую частоту, но больше её не находят. Ты посылаешь собственный импульс, по нервным стволам и тоненьким веточкам сквозь оболочки и перегородки, прямо к тугим мышечным камерам, наполненным серебряным ихором. Удар, ещё один. Пауза. Удар, и ещё один… Выравниваешь темп. Каждый толчок зажигаешь отдельно, и каждый — мыслью на переднем плане; останавливаться нельзя, нельзя давать себе и секунды бездействия.       Ты зовёшь. Снова и снова, но ответ не приходит.       Тишина. Свободно гуляет сырой холод, со свистом заполняя пустоты внутри тебя. Так много пустот — неестественно, ведь ты только что была поразительно целой. А теперь — ушла часть собственной структуры, пригасло восприятие, куда-то растворился целый важный пласт реальности. Всё кажется сломанным. Даже чужим. Есть ли… вообще мир?       Удар, ещё удар. Пока ты действуешь — ты существуешь.       Ты вываливаешься из псионического поля города назад, в своё тело. Астральный план встречает монохромными текстурами камня и тусклым сиреневым светом. Орфей под ногами ещё тёплый: кровь медленно стекает из раздробленного черепа, смешиваясь с пылью в чёрную липкую массу. Времени прошло немного — может, несколько минут.       По разуму мгновенно ударяет акустический шторм, грязный шум чужих эмоций: совсем близко, громко и осязаемо. Напряжение, любопытство, отвращение, скорбь. Защитного купола больше нет. Верно — тот, кто его держал, с тобой сейчас не связан. Ты сужаешь канал приёма, приглушая шум до грани восприятия. Не гасишь полностью: пока ты слышишь — ты существуешь.       Император всё ещё рядом. Так и завис в воздухе в паре метров от тебя — там, где совсем недавно взмахом руки открывал путь к Орфею. Тихий, скованный и полностью недоступный. Связи нет. Движения нет. Тело брошено на произвол примитивнейшей биологии. Глухие удары сердец вразнобой, бессвязнее даже, чем ещё недавно стучали твои. Рваные вибрации редкого хриплого дыхания. Кончики щупалец хаотично сжимаются в ответ на внешние стимулы, и твои собственные невольно дёргаются в такт. Император полностью замкнут на себе — сжатое поле его воли искрит от жестоко сдерживаемых порывов, такое плотное, что даже искажает свет. Низкое гудение предельной концентрации то и дело срывается в инфразвук, и каждый такой пик волной вибрации проходит по твоим костям. Нестабилен. Закрылся… Не от мира — от тебя.       Отвести взгляд невозможно, и ты бессильно закрываешь глаза. Внутри настойчиво пульсирует желание приблизиться, вернуть контакт — но ты уже достаточно прожила и достаточно поняла, чтобы искра твоей воли не обернулась для тела немедленным действием. Опасно. Прикасаться к Императору опасно — он не выдержит, сорвётся. Ты хорошо его знаешь, и даже без связи видишь, как там, под инертной оболочкой, что-то происходит, что-то ломается прямо сейчас.       Неизвестность разрушает. Не хватает информации, не хватает ясности, ты не можешь построить расчёта, снова не можешь… неужели каждый раз всё будет так? Хаотичные возможности множатся каждый миг. Какая из них вероятнее? Куда сделать шаг — и кому?.. Есть ли вообще кому его делать… есть ли вообще ты?       Тишина. Она возможна, даже если он физически рядом.       Звать его — как дышать. Прекратить — невозможно.       И каждый раз, как ответ не приходит, ты будто теряешь снова.       …приглушённый треск людских эмоций прошибает острая тревога — таким резким пиком, что сразу привлекает внимание; раскалывает ментальное пространство, как лёд под сильным давлением — с хрустом и сеткой трещин. Сам воздух проводит чужие жесты, и среди них ты узнаёшь лёгкий наклон головы и разворот напряжённых плеч. Звука не слышно, но ты знаешь, что прямо сейчас холодные пальцы до хруста сжимают рукояти кинжалов, уже чувствуешь, как быстро и решительно в лёгкие набирается воздух. Звука всё ещё нет. Подбирает слова, боится тебя спровоцировать.       Ты медленно разворачиваешься к спутникам и находишь взглядом Астариона. Застывшее лицо, бледные сжатые губы и его холодный взгляд не могут обмануть — ты столько раз видела эту фальшивую маску хладнокровия. Лицо больше неважно. Важен разум, а он сейчас неспокоен. Мысли дрожат на самой поверхности, выдавая вектор для действия, выдавая готовность в любой момент метнуться прочь, выставив сталь перед собой. Он видит монстра, не тебя, и всё же верит, что раз уж вы на одной стороне, сейчас ты его не сожрёшь. Циничность и прагматизм… раньше казалось лишним, но теперь ты их одобряешь.       «Я нашла остальных. Дала защиту от Неё», — транслируешь ты, не позволяя спутнику заговорить первым. Длинные фразы всё ещё даются плохо, но интонации плавные, и голос звучит знакомо: чистый, ровный, совсем как у Тав. У тебя.       Не глядя ты протягиваешь руку, и из органической массы останков взмывает в воздух нетерийский артефакт. Со свистом рассекая воздух, он рвётся к тебе; повинуясь приказу, замирает в миллиметре от ладони — ты помнишь, что стало с прошлой ладонью, и больше камней не коснёшься. Артефакт подрагивает от запертой в нём мощи, слабо мерцает, соприкасаясь с твоей волей, узнавая тебя. Удерживать его — ещё одна задача, связывающая с реальностью. Камни, контроль над сердцами, шумный интерес твоей армии и этот непрерывный зов.       Тело смещается в сторону, почти незаметно оказываясь перед Императором. Ты остаёшься рядом, перекрывая линию взгляда: лишнее внимание сейчас ни к чему. Беспокойные колебания его сжатого поля рассыпаются дробными ударами о твоё собственное, рождают постоянную фоновую вибрацию, но ты даже не замечаешь. Иллитид ощущается провалом в вакуум, в котором раз за разом твои импульсы растворяются, не достигая цели. Нельзя достучаться… невозможно остановиться.       «Я видела город. Там битва. Драконы, четыре наутилоида, — слова окрашены яркими образами: едкий дым и полыхающие крыши, разрушенные стены и пыльный туман, в небесах сливаются в единый хаос протяжный рёв и хлюпающий лязг живой плоти. Десятками всплески трансформаций зажигают новые жизни. — Видела Её. Знаю, где искать».       «Я открою портал в Верхний город… оттуда близко», — добавляет Император, и ты напрягаешься. Слишком чётко, аккуратно выстроена эта фраза, слишком ровно звучат слова. Слишком медленный вдох после паузы. Даже без доступа к мыслям очевиден внутренний конфликт. Даже не видя его, ты чувствуешь дрожь щупалец и с силой, до хруста сжавшиеся пальцы. Концентрация растёт, своим гулом вытесняя почти всё прочее из твоего восприятия: очень дорого ему обходится сейчас удерживать контроль.       Сигналы, быстрые и лихорадочные, по-прежнему не получают ответа. Но ты продолжаешь. Этот зов неизбежен, как собственный пульс.       — Невероятно, — негромко произносит Гейл, потерянно качая головой. Его взгляд, только что с открытым живым интересом скользивший по твоему силуэту, становится отстранённым и уставшим. — Нас не было какой-то час, а война уже в самом разгаре!..       Астарион быстро оборачивается к волшебнику, почти с благодарностью цепляясь за этот повод отвести глаза от твоего лица.       — И без твоей нетерийской бомбы управились, — небрежно роняет он с фальшивой, нарочито беззаботной улыбкой. — Город, конечно, жалко, но если кто-то из них рухнет на дворец Касадора, горевать не стану…       Разговоры спутников едва пробиваются сквозь навязчивый фон чужой концентрации, а примитивные чувства и вовсе теряются в нём. Ты не вслушиваешься в бесполезные комментарии; находишь взглядом ту, что молчит. Шэдоухарт стоит совсем рядом, и её глухая скорбь уже невидима для тебя, но разум светится так ярко, что просчитать эмоции несложно. Её нервные сети перегружены мучительными болезненными искрами, запертыми в бесконечном цикле одного-единственного имени. Они заставляют кровь приливать к вискам, перехватывают дыхание, превращая жизнь в череду судорожных вдохов. Шэдоухарт — заложница своей боли и жрица своей утраты.       Ты могла бы погасить эти искры и стереть очаги активности. Вырезать память о близости. Исказить чувства и лишить страдание силы, превратив выжженное поле в безликий и тихий ландшафт. Но ты не станешь, не поступишь жестоко с той, кто прежде был тебе близок. Шэдоухарт нужны эти эмоции, даже такие они ценны. Отнять их — уподобиться Шар: грубо сломать, лишить прошлого, лишить «я». Превратить личность в немое орудие навечно.       Так же, как и Она.       Боги ломают, чтобы властвовать. Тебе такая власть не нужна. Ты не такая.       Не мигая, Шэдоухарт смотрит в сторону, в землю. Туда, где несколько минут назад ещё была Тав, а теперь — лишь подсыхающие лужицы темнеющей крови, слипшиеся прядки волос и смятые фрагменты старой брони. Лицо жрицы застыло бледной маской, а по подбородку стекает тонкая струйка крови из прокушенной губы. Она ведь видела всё. Как стремительно, чудовищно изменилось твоё тело — неужели подобное вообще реально пережить? Как с равнодушием и ледяным спокойствием ты расколола череп гитьянки, поглотила его мозг — Тав, которую она знала, так бы не смогла. В пропитанном болью разуме непрерывно пульсирует имя. Не слово, смысл, всё то, чем ты для неё была. В этом имени — прощание, молитва, тоска и бессильная подавленная злоба.       «Я здесь», — транслируешь ты жрице, подкрепляя слова лёгким разрядом силы в центр её разума. Не приказ, предложение: посмотри на меня. Шэдоухарт вздрагивает, но упорно продолжает смотреть в окровавленную пыль под ногами.       — Нет. Тебя нет, — голос хриплый, чужой. Слова даются ей через силу, становясь окончательным, болезненным подтверждением случившегося. Грудь тяжело вздымается, воздух со свистом выходит сквозь пересохшие губы, а глаза слишком подозрительно блестят. — Он убил тебя.       Шэдоухарт резко вскидывает голову, пытаясь вонзиться взглядом в Императора, но натыкается лишь на тебя. Иллитид позади не реагирует на обвинение. Его нет здесь, он весь — в попытке удержать контроль, и для жрицы в этом пространстве просто не осталось места. Ты выдерживаешь чужую ненависть, отвечая равнодушным спокойствием.       «Это по-прежнему я», — мягкая мысль касается Шэдоухарт, и та сжимает губы добела: знакомый голос просто невыносим. Она подаётся назад, отгораживаясь от твоих слов, так отчаянно защищает образ «прежней Тав», чтобы не дать тебе его испортить. В её сознании бьётся один и тот же крик: иллитид просто лжёт, играет роль, монстр копирует интонации… Но взгляд то и дело соскальзывает к нетерийским камням, мерно кружащимся над твоей ладонью. Артефакт признал тебя, и это не оспорить.       — Докажи, — вдруг требует Шэдоухарт, резко выдыхая сквозь зубы. Затем повторяет уже тише и мягче, а голос срывается, становится почти просящим: — Докажи… что ты всё ещё она.       Похоже, собственные слова застали её врасплох. Ты успеваешь заметить, как в глазах промелькнуло удивление, может, даже испуг, но Шэдоухарт мужественно встречает свой порыв. Расправляет плечи и наконец впервые смотрит прямо на тебя — пусть с вызовом, пусть враждебно… но всё-таки на тебя.       Ты не планировала ни оправдываться, ни убеждать — просто озвучила факт. Но разум жрицы фонит сомнениями, а голос ломкий и пропитан такой болью… Она хочет увидеть и хочет поверить, хочет настолько сильно, что ненавидит себя за эту слабость. Шэдоухарт уже с тобой простилась, уже похоронила и оплакала твою душу, даже заставила себя увидеть всю трансформацию до конца, чтобы не осталось никакой надежды — и всё равно отпустить не сумела. Всё ещё ищет в тебе, иллитиде с голосом близкой подруги, черты той, кого знала и кем дорожила. Шэдоухарт больше не судит, просто ждёт, и это ожидание висит между вами, тяжёлое и неотвратимое.       Откажешь — она отступит, и шансов больше не даст. Вам обеим.       Откажешь — лишишься союзника, который не сделает за тобой ни шага.       Нетрудно понять, чего хочет жрица. Будет мало просто обрушить на неё поток воспоминаний. Шэдоухарт не убедит картинка и истории — ей нужна возможность прожить память, как свою собственную, коснуться отпечатков живых эмоций, которые невозможно подделать или внушить. Она жаждет прямого доступа к переживанию, без манипуляций, фильтров и контроля — и невзирая на неизбежный риск быть раздавленной чужеродной псионической мощью. Шэдоухарт поверит лишь тому, что отыщет сама. И за возможность ещё раз увидеть Тав она готова уплатить цену.       Но пускать её в свой разум ты не хочешь… и не можешь. Только не сейчас. Каждый нейрон хранит отпечаток его касания, вибрирует эхом его внимания — едва заметно, но ещё тепло. В немой пустоте живёт память о недавней цельности, о той болезненной естественной полноте, без которой сама себе кажешься… плоской.       Ты никому не готова это показать. Это только ваше.       Сигнал, ещё один. Ещё. Ответа нет. Ответа. Нет.       Впрочем, жрице нужна только память. Простая человеческая память — одномерная, линейная череда «до» и «после», способная уместиться в одно мгновенье твоего существования. Автономный слой сознания, укрытый глубоко под толщей мыслей, встроенный в фундамент новой личности. Это можно выделить, вынести и поделить — не обнажая свою суть, не угрожая рассудку того, кто прочтёт.       Стремительной сетью импульсов внутренний взор расходится во все стороны сразу, следуя уже знакомой траекторией — туда, где спрятаны твои воспоминания, к самой основе «я». Скользит по миелиновым путям, ощупывает синаптические связи, пробиваясь сквозь химический коктейль из медиаторов и псионического тока… слишком медленно. Потоки мысли, полные ассоциаций, что должны соприкоснуться с каждым нужным образом, сейчас бесцветные и тонкие, не успевают за порывом воли. Повсюду натыкаются на отсутствие там, где в самой твоей структуре только что был он — а теперь только разрывы и просветы, в которых нити твоего существа обрываются, ни находя ни продолжения, ни отклика.       Десятки попыток, повторных рывков, мгновенья полного отсутствия сигнала — и здесь Тишина… не отпускает, не даёт построить траекторию даже в собственном разуме, где все расчёты и любой шаг зависят только от личной воли! И наконец, ты находишь застывшую материю прошлого. Ощущения, картинки, имена и лица, чувства, понимание событий… Вот это всё, что прежде изменялось и дышало, теперь хранится здесь — навеки защищённое от искажений временем и неизбежных домыслов. Ты создаёшь между вами с Шэдоухарт общее ментальное пространство: плотное и защищённое; оно резко обрубает звуки и цвета. Аккуратно выделяешь пласт воспоминаний целиком — всё, что помнишь, как та, которую звали Тав: от маленькой девочки в эльфийской деревне до хруста хитина в дрожащей ладони. Выделяешь… и выдираешь, выплёскивая наружу.       «Я помню всё. Ищи… Я ничего не скрою», — слова звучат издалека, не ощущаются, как свои. Ещё одного куска разума больше нет на своём месте. Ещё одна пустота… но ты даже не чувствуешь. Слишком тихо внутри. И без того слишком мало тебя.       Нетерийские камни вдруг перестают греть ладонь своей силой. Целое мгновенье уходит, чтобы осознать, как опасно кренится артефакт, рискуя вот-вот вывалиться из захвата твоей воли. Ещё мгновение — и он выравнивается, восстанавливая ритм вращения. Всё медленно, почему всё так медленно…       Сердца! Импульс, ещё один. Не забывать про сердца.       С глубоким вдохом и предельным усилием ты возвращаешь фокус внимания к Шэдоухарт — и тут же теряешь равновесие, проваливаешься в воспоминание, уже завладевшее её интересом.       Тёплый вечер, пропитанный густым запахом свежей зелени и горелого дерева; щекочет слух тонкий комариный писк, сумерки пронзают вспышки светлячков. Знакомый вечер: древняя карга мертва и ваш первый по-настоящему серьезный бой остался позади. Костёр, палатки, лагерь у воды… а прохлада уже несёт отпечаток наступающей осени.       Позади слышны тихие разговоры и женский смех — это Шэдоухарт и Карлах на берегу, потягивают вино из глиняных кружек. Перед тобой же Лаэзель, в полном доспехе и как всегда собрана: сменяют друг друга боевые стойки, меч описывает сложные траектории, а тренировка «важнее изнеженности и праздности». Ты ходишь вокруг, пытаешься увлечь её к остальным, придумываешь аргументы, настолько тщетные, что даже и не помнишь — но зато отлично сохранилось, как гитьянки припечатала в ответ: «Фэйрунское вино не лучше болотной жижи».       — Прошу прощения? — фырканье Карлах тонет в сдавленном кашле. — Больше не будем тратить припасы на нашу привереду!       — Предложи гитке воды из колодца карги, — лениво вторит ей Шэдоухарт. — Там у Гейла должна была остаться парочка флаконов.       — Вот ещё!.. — звучит из ближней палатки негодующий возглас волшебника. — Не для того я воевал с ржавой лебёдкой и дырявым ведром! Это образцы для исследований, и они не для приёма внутрь…       Всё здесь сохранилось в мельчайших деталях. Первый вечер, первый раз, когда ты увидела своих спутников — эту кучку случайных людей, связанных общей бедой — чем-то большим. Союзниками? Нет, какое-то другое название… друзьями. Ты тоже там была и помнишь — собственную искреннюю радость, снисходительный прищур Лаэзель, звонкий смех Карлах; запахи костра, горячего хлеба и мокрого песка, запах чистой воды. И взгляд Шэдоухарт — пристальный, украдкой, в нём полно какого-то особенного любопытства… — А я уже забыла шутку о колодце, — сквозь затухающие образы летнего вечера прорывается тихий голос жрицы. В нём нет улыбки, только безысходная печаль. Она ждала ментального давления и физической боли, была готова выстрадать эту возможность снова тебя увидеть — обрывками, отголосками, какими-то фрагментами прошлого, но цена оказалась иной. Это, всё это… слишком живо. Слишком невыносимо по-настоящему. И вместе с тем от Шэдоухарт волной исходит облегчение: твоя память уцелела, не сгинула вместе с плотью, и уже только за это она готова вознести богам благодарность.       А вот ещё одно. Шумная вечеринка угасла, последние из тифлингов давно ушли из лагеря. Наступает звёздная безлунная ночь. От лёгкого ветра качаются кроны деревьев, где-то стрекочут сверчки, а внизу, под скалами, бьются о камни речные воды. Вы с Шэдоухарт сидите на краю, поглядывая друг на друга поверх бокалов, и её загадочный взгляд волнует сердце. Твоя рука слишком часто дёргается, чтобы коснуться жрицы.       Вино давно кончилось; вы лежите на спинах, бездумно рассматривая небо. Память не сохранила разговора — и тогда он был неважен. Есть только частое дыхание и гулкое сердце в ушах. Жарко.       Небо вдали розовеет. Куда-то пропадают сверчки… В груди щемит от сожаления: пора возвращаться к группе. Но ты склоняешься к Шэдоухарт, и та тянется в ответ. Ваш первый поцелуй. Единственный поцелуй…       Шэдоухарт резко отворачивается, выпадая из потока. Лицо сейчас скрыто, но боль и горечь фонят слишком отчётливо.       Ты не смотришь на неё. Разум пробивает осознанием — ведь прямо там, в этом старом воспоминании, ты сейчас не одна. Под сиреневым небом и чужими звёздами, из глубин астральной призмы за тобой наблюдает Хранитель. Его присутствие было повсюду, каждое мгновение — но ты ещё не умела замечать. И сейчас, в отголосках собственной памяти, где вы с Императором ещё даже не знакомы, разум привычно отзывается на знакомый сигнал. Ищет резонанс… и захлёбывается в тишине. Ведь отклика нет. Его и не могло быть — это просто безжизненный слепок.       …ты вдруг понимаешь, что стройный ритм твоего зова нарушился: импульсы накладываются друг на друга и теряются, звучат рвано и неровно. Пытаешься перестроить темп, заполнить провалы, но всё рассыпается, и ты не можешь собраться, зафиксироваться: мысли сбиваются и теряются. Наконец удаётся выровнять такт. Сигнал — пауза, сигнал — пауза… Медленно. Всё медленнее. Не удаётся держать частоту.       Рывком ты возвращаешься к Шэдоухарт. Нельзя выпадать — она заметит.       Камни… сердца… защита! Нужно держать защиту. Быстро проверяешь фоновые потоки… да, все трое спутников в порядке. Хорошо. Нельзя потерять. Ещё нужны.       Но ты больше не успеваешь за вспышками ассоциаций Шэдоухарт. Образы быстро сменяют друг друга, и ты лишь запоздало, без интереса ловишь узнавание событий и мест, все отзвуки эмоций спутницы: от светлой грусти и тихой нежности до неистовой тоски. Закусив губу, она смотрит заблестевшими глазами прямо перед собой. Скованная напряжением, борется с неровным дыханием. Это ведь не просто память — во всех подробностях и без искажений, слишком инородно… но всё-таки ты.       Невозможно отрицать. С отвращением и ненавистью к самой себе, но не может заставить себя с этим поспорить. И так хочется остановиться — но она не может.       Подземье. Пещера залита призрачным светом от листвы суссура, разросшегося повсюду. Поле антимагии давит и душит, но ты упрямо крушишь молотом крюкастых чудовищ. Рядом Гейл беспорядочно и неловко отбивается от тварей посохом, бормоча проклятья…       Горный перевал. Ясли Иллек в разорённом храме — даже в руинах он величественный и печальный. Эхом отдаётся сожаление той, прежней Тав от этого кощунства: Латандер ведь был её богом… твоим богом. Когда-то. Булава в крепкой руке. Яркий свет даже в воспоминании слепит глаза.       «Последний свет». Лунные башни. Ривингтон… чем ближе к настоящему, тем стремительней поток. В тебе всё меньше от Тав, а в памяти почти не остаётся содержания: лишь рамки событий и разговоров да яркие вспышки образов, а внутри — смыслы и значения, нечитаемые для Шэдоухарт. С тихим и ломким смешком она что-то произносит, но не эти слова заставляют тебя дёрнуться. Знакомое чувство, сильное чувство, не нашедшее отражения в разуме жрицы, но слишком созвучное с тобой, против воли затягивает в воспоминание. Тишина.       Что? Когда это?..       Полумрак, тяжёлые запахи духов и благовоний, тихая музыка и томные вздохи… «Ласка Шаресс». И здесь что-то не так. Застыв у окна, Тав с силой мнёт пальцы и давит нервные вздохи. Её пожирает безотчётный и необъяснимый страх. Она отчаянно держится за разговор, даже что-то отвечает, пытаясь отделаться от навязчивого состояния, происхождение которого не понимает. Но ты сейчас знаешь: нет его присутствия. Фонового, привычного, необходимого — уже тогда.       Шевелятся губы на лице Рафаила, но слова не достигают рассудка, Тав его почти не слышит — разум занят иным. Размеренный механический ритм: сигнал, второй, третий… короткие напряжённые паузы — ждёт ответа… и не получает. И с каждым новым тактом тишины страх сжимает сердце всё сильнее.       Душит безысходная ярость, дыхания едва хватает на слова. Что-то резко, грубо отвечает Рафаилу, с громким лязгом хлопает дверью. Страх гонит прочь, на улицу, подальше отсюда! Где-нибудь должна закончиться эта тишина. Дрожащие сигналы всё настойчивее, злее. Узкие коридоры с картинами и коврами сменяются тёплым полуденным солнцем. В лицо бьёт свежий просоленный воздух, пропитанный запахом опостылевшей рыбы — а в разум ударяет ответ.       Но это не он… не только он. Твой собственный сигнал, усиленный его присутствием, твой собственный отражённый страх. Его зов, созвучный твоему. В затылке разливается тепло, распространяется повсюду, до самых кончиков пальцев. Дыхание выравнивается, бесследно растворяется ярость. Всё правильно. Наконец-то всё правильно. Тав не понимает, ещё слишком рано, но ты чувствуешь резонанс. Первый момент, когда вы совпали по-настоящему… когда ты перестала быть замкнутой в самой себе.       Шэдоухарт не останавливается на этом моменте, не обнаружив тут ничего важного. Лишь скользнув своим вниманием по Рафаилу, она тихо хмыкает, припомнив твою вспышку ярости — и идёт дальше, ведомая интересом. А ты остаёшься, замираешь в пространстве. Острый всплеск мысли на миг проясняет застывающий разум, выстраивает цепочки событий и оглушает пониманием.       Не сейчас. Всё случилось не сейчас, ещё давно, ещё тогда…       Каждый миг, днями, неделями ты посылала сигнал. Звала — и он отвечал. Всегда. Ответ вплетался между ударами сердца так естественно, что перестал казаться чем-то отдельным. Неизменно был второй полюс, и ты всегда отражалась.       Это стало твоим пространством… неизбежной потребностью — как дышать. Ты даже не заметила, как перестроилась вокруг резонанса. Когда мысль без его присутствия стала казаться неполной, а расчёты оказались невозможными.       Не получится… ни переждать, ни привыкнуть. Уже не перестроиться обратно. К отдельности — не вернуться. Нельзя вернуть то, чего никогда не было.       Ты слабо ведёшь рукой назад, повинуясь чему-то глубинному, слепому — вне разума и вне контроля. Проверить, что он здесь… доказать присутствие… Император за спиной, совсем близко, на расстоянии мгновения, одного короткого движения. Плотное, густое ментальное поле по-прежнему вибрирует предельным напряжением.       Ты уже ощущаешь неправильное тепло, исходящее от его кожи. Нельзя. Рука замирает, мелко подрагивает в воздухе, вынужденная подчиниться приказу твоей воли. Но всё-таки — не у него приоритет безусловный, и пальцы медленно, неумолимо продолжают тянуться дальше. Выживание разума превыше всего. Первая директива твоего вида. Древняя и непреложная необходимость, перекрывающая всё — и как же тяжело, как неестественно идти сейчас против неё! Ты с силой сжимаешь пальцы в кулак — нельзя. Императору нужно пространство. Ты подождёшь, пока он сможет вернуться сам.       Глубокий вдох. Сигнал. Сигнал. Ещё один. Ещё…       Чужая ладонь, тёплая и влажная, коротко касается предплечья. Непомерно много информации несёт этот простой жест. В нём всё — неловкость и тревога, беспокойство, подавленная брезгливость, неверие в собственную дерзость. Ты поднимаешь взгляд на Шэдоухарт, не понимая её порыва. Она чего-то хочет? Ты что-то пропустила? Сердца, камни, защита… память… Были какие-то слова… вопрос? Что-то важное. Но ты… не помнишь…       — Воспоминание, — с нажимом повторяет Шэдоухарт, опережая твой вопрос. Все её эмоции затмеваются мягким сочувствием и растерянностью: даже ей, человеку, очевидно, что ты не в порядке. Взгляд неприязненно скользит по молчаливой фигуре Императора, но быстро возвращается назад, не обнаружив явной опасности. Голос становится тише… и жёстче. — То, где она… где ты настоящая.       «Смотри. Любое. Я ничего не скрою», — вновь отвечаешь ты после короткой заминки. Настоящая. Был ли в той жизни вообще хоть один момент, где ты была настоящая? Без клятв, ролей, без лжи самой себе… Но Шэдоухарт уже уверенно ныряет в твою память, перескакивая от одного образа к другому. Она, похоже, знает, что искать: ей просто было нужно одобрение. Позволение коснуться чего-то слишком личного.       Время оборачивается вспять. Вы проноситесь мимо гигантского наутилоида в небе над Яртаром — в царство дней, не прожитых твоей личинкой. Мимо склепов, кишащих костлявой нежитью, и постоялых дворов, переполненных сбродом. Сотни и тысячи ночей, проведённых в охоте на убийц… Похожих ночей, пронзённых похожими криками. Все эти образы, забытые и перемешанные, не были нужны даже прежней тебе. Но они по-прежнему здесь. К сожалению.       Вы проходите назад по балдурийским улочкам мимо белокаменного здания; здесь тебя научили сражаться и верить в клятву. Вот и Чионтар, где ты искала спасения от…       Та самая ночь. Щупальца невольно тянутся навстречу образу. Да… здесь — меж руин почерневших домов, под оранжевым небом, среди хаоса, криков и смерти — ещё жила настоящая Тав. В самый последний раз.       Вот она, знакомая девчонка в белом платье из тонкого льна — бежит сквозь заросли сухой травы, спотыкаясь о корни. Мысли — рваный шум, хаотичный и бесполезный; здесь не найти никакой логики и никакого плана, всё излишне примитивно: ужас, растерянность, обречённость и скорбь. Глаза щиплет от пепла и пота, и этими глазами ты видишь обгоревшие тела и скелеты, утыканные стрелами.       Резкий крик в темноте заставляет голову дёрнуться, заставляет остановиться, заозираться в поиске источника… сзади! Ты находишь взглядом лицо, то самое лицо, которое так тщетно пыталась вспомнить долгие годы. Красивое. Бледное, перекошенное, в царапинах и саже, но черты правильные, симметричные, и линии черепа гармоничны. Светлые волосы разметались по плечам. Вокруг шеи в несколько ниток намотаны бусы; сейчас они тёмные — ведь солнца нет, чтобы пропустить через себя золотистый и тёплый свет, но то и дело ловят оранжевые блики от яркого пламени. Янтарь… хоть это ты помнила правильно.       От напряжения на лбу эльфийки собираются морщины. Тонкие дрожащие губы торопливо шепчут заклинание, что уже окутывает тебя тусклыми искрами магического щита. Глаза — синие, совсем как твои когда-то, — смотрят с невыразимой тоской. Прощаются.       Фейнлин. Это слово, это имя ты находишь среди образов случайно, и неожиданно правильно оно совпадает с этим лицом. Но теперь неважно, лишь ещё один безликий факт из старой, давно утраченной жизни. Между этой женщиной и тем, во что ты превратилась, не осталось никакой связи — она исчезла много, много лет назад.       Рядом высокий эльф уже поднимает над женщиной раскрытую ладонь, мерцающую зелёным светом, — и в последний раз ты слышишь родной голос. Она не смотрит на убийцу, смотрит только на тебя. «Беги к реке, беги, тут ничего уже… бе…» — и голос обрывается.       Ты столько лет помнила эти слова — ни лица, ни имени, ни памяти о доме, только этот голос и слова ты пронесла через годы кровавых казней. Но теперь всё это больше не принадлежит матери… этой матери. В сознании предательски пульсирует нежное «Ты здесь. Наконец ты вернулась домой»…       Повинуясь инерции того, прежнего тела, ладонь под нетерийскими камнями рывком сжимается в кулак, царапая кожу когтями. Шэдоухарт странно смотрит на твою руку, потом — на тебя, уже не выглядящую по-былому бесстрастно. Брешей слишком много, внимание расслаивается. Не хватает на самоконтроль. Медленно, как же всё медленно… Ты с усилием размыкаешь пальцы, возвращаешь себе контроль; здесь нет Её, и камни у тебя не забрать. Взгляд жрицы неприятен, слишком в нём много подозрения, слишком много мысли.       Ты отвечаешь таким же взглядом в упор. Заглядываешь внутрь сознания, в его реактивном слое ищешь следы тревоги и её траекторию. Шесть секунд Шэдоухарт смотрела, целых шесть секунд волновалась. О тебе. Непозволительно долгий момент уязвимости — но пока что это просто кратковременное восприятие, и, к тому же, вовремя замеченное. Ты выделяешь эти шесть секунд и забираешь их себе; открытый и беспечный разум никакого подвоха не ждал и даже не замечает вторжения. Заполняешь оставленную после себя пустоту аккуратно сшитыми моментами своего воспоминания — страхом Тав, её слезами по щекам, паническим бегом сквозь деревья и кусты, её собственным лихорадочным пульсом. Картинки сменяют друг друга рвано и быстро, не заметить никакого шва. Очень удобно… Пусть смотрит лучше туда. Пусть проживает Тав, которую искала — с живыми чувствами и цельным разумом.       Ты не ломаешь. Сейчас ты защищаешь себя.       Это обходится очень дорого. Ты снова выравниваешь сорванный ритм сердец, проверяешь, держится ли защита — да, ты не упустила; всё рассыпается, уже совсем не удаётся одновременно удерживать все эти процессы. Единственное, что стабильно исполняет разум — череда сигналов к Императору… нет… слишком пусто. Ты не звучишь. Как давно? Сколько мгновений? Не знаешь. Не помнишь… Мысль сухая и почти прозрачная, в ней не осталось даже страха — тишина стёрла его без остатка. Единственный навязчивый вектор: не останавливаться, не допускать задержек и провалов. Пока зовёшь — ты всё ещё есть.       Импульс с усилием уходит вовне… или нет?       Ещё один. Пауза невыносимо долгая. Нестройно. Тяжело.       …ночь затухает, лес остаётся позади. Задыхаясь от долгого бега, девчонка вырывает перепачканное платье из колючей хватки сорняков и падает на колени у дерева, зажав рот руками. На пальце — тусклый золотой ободок и печатка с гравировкой восходящего солнца. Осколок янтаря оранжевой искрой мелькает перед глазами.       Взгляд упирается в небо — над горизонтом, в розовых и золотых облаках просыпается утро. Губы безмолвно шепчут молитву, благодаря за спасение Владыку зари. Совсем скоро её найдут и заберут в большой шумный город, где клятва возвысится над молитвой, а жажда мести вытеснит остатки веры…       Образы резко обрываются. Всё. Ты больше не можешь поддерживать этот поток. Рядом тихо охает Шэдоухарт: её задела ударная волна обрушенного ментального пространства. Приглушённые астральной пылью, звучат шаги… Удаляются. Рядом никого нет, а чужие мысли слишком далеко и уже не достигают твоего сознания. Ничего не происходит. Ни вопросов, ни решений, никаких внешних сигналов. Ты ещё есть?       Ладонь ещё чувствует тепло нетерийских камней. Ты медленно переводишь на них взгляд, отслеживаешь вращение и сиреневые блики на ровных гранях. По инерции запускаешь расчёт, прокручиваешь маршрут по городу, возможные риски, траектория удара и направление приказа — для Неё… но мысль быстро сходит на нет. Это просто камни. Без точки отсчёта будущее не строится.       Разум замирает, не находя больше стимулов. Но, вопреки всему, зов продолжает звучать — значит, ты всё ещё есть.       — …забрали из подземелий Горташа твоё оружие, — спустя вечность слова пробиваются сквозь внутреннюю тишину одновременно с тусклым золотистым сиянием. В тихом голосе Шэдоухарт звучит… настороженность? Надежда? Не различить. На вытянутых руках жрица держит булаву и ждёт от тебя чего-то с тревожным колючим взглядом. Не особо отдавая себе отчёт, ты сжимаешь пальцы вокруг рукояти. Тебя, похоже, узнают: свет вспыхивает ярче, но мерцает неуверенно и нестабильно, как будто священное оружие не до конца уверено — а ты ли тот человек, что взял его когда-то в руки? — Ого… Что ж… — на этот раз в голосе заметно облегчение — тихое, стыдливое, но невыносимо отчётливое. — Его свет всё ещё сияет для… для тебя.       — Скорее, подмигивает, — со смешком бросает Астарион. Он так фонит подозрением, что невозможно это не заметить — даже тебе. Даже сейчас. — Кто-то ведь говорил мне, что цереморфоз уничтожает душу? — демонстративный язвительный выпад явно адресован Шэдоухарт, но почему-то та молчит. Астарион тяжело вздыхает. Подозрительность его растёт, своим воем пробиваясь даже сквозь напряжённый гул концентрации застывшего за твоей спиной иллитида. — Гейл. Что там говорят твои книжки? Нетерийская магия умеет сохранять в теле душу?       — Ну, знаешь ли, никто не проводил исследований, — абсурдность вопроса заставляет волшебника фыркнуть. Впрочем, он заинтересован. Давление его взгляда слишком ощутимо даже на расстоянии. — Но, кстати говоря, отсутствие души у свежевателей разума всего лишь миф.       — А Иссохший говорил… — начинает было Астарион, но Гейл резко перебивает: мало кто способен спорить с ним, когда речь заходит о теории магии.       — Если хочешь знать моё мнение, концепции Иссохшего устарели так же безнадёжно, как и он сам, — тон становится поучительным, а голос — выше и громче. Но всё равно — как будто издалека. — Новейшая литература гласит, что иллитиды обладают душами, но они неапостольские. Боги Торила не могут ими распоряжаться. Но поскольку общеизвестно, что эта раса первоначально пришла с Внешних планов, их богов также стоит поискать там. Ильсенсин, например, или Маанцекориан…       Астарион демонстративно зевает, заставляя Гейла умолкнуть на полуслове.       — Ближе к делу, прошу. Ты сказал «души иллитидов», а я спросил про душу хозяина.       — Я не думаю, что в случае Тав вообще уместно разделять душу иллитида и душу «хозяина», — Гейл косится на мерцающую булаву в твоих руках. — Её цереморфоз был… атипичным. Память и личность не пострадали, — он качает головой и медлит, взвешивая вероятность своей теории. — Очевидно, мы имеем дело с беспрецедентным гибридом. Не удивлюсь, если обе эти души сплавились в единое целое. Или даже существуют совершенно независимо.       Астарион отвечает не сразу. Несколько мгновений он молчит, и подозрительность его не снижается ни на тон. Потом он резко выдыхает и с яркой волной раздражения, почти агрессивно выдаёт:       — К чёрту. Предлагаю на этом закрыть трогательную сцену воссоединения, — короткий, быстрый взгляд на Шэдоухарт пропитан жалостью и холодным снисхождением. — Там, вообще-то, город горит. А мы ещё не наигрались в героев.       Давление взглядов становится сильнее — но быстро их внимание с тебя переключается на Императора. Мгновение ничего не происходит, но потом тон концентрации меняется, а воздух приходит в движение. С усилием, тягуче иллитид трогается с места, проплывает мимо тебя, направляясь к центру пещеры. Взгляд неподвижный и пустой, а спина неестественно ровная — полёт механический, лишённый тонкого контроля и плавности. Император всё ещё не здесь.       Он останавливается неподалёку; рука медленно взмывает вверх, очерчивая круг в пространстве. Движение короткое, экономное и исключительно функциональное. Вопреки ожиданиям, устойчивый портал открывается мгновенно.       Отстранённо, почти равнодушно ты наблюдаешь, как спутники направляются к порталу. О чём-то переговариваются, один за другим исчезают в сиреневом вихре. Рядом замирает чья-то тень. Затуманенное, спутанное сознание выхватывает подозрительность и что-то похожее на… превосходство? Спустя секунду взгляд фокусируется на лице. Лицо, знакомое лицо… Астарион.       — Ловко ты обработала нашу жрицу, — он кривит губы и складывает руки на груди, чуть прищурившись. В нём слышится какое-то едва заметное уважение. — Она, похоже, и впрямь поверила. Отличный повод лишний раз не заговаривать со свежевателями разума.       Он несколько мгновений всматривается в твоё бесстрастное лицо с неподвижными щупальцами. Ты слышишь его голос, улавливаешь интонации, даже эмоции, но звуки не складываются в слова — и смысл неизбежно ускользает, разум не рождает отклика. Всё внимание сосредоточено на последних живых задачах: камни, сердца, защита. Зов.       Так и не дождавшись реакции, Астарион хмыкает, отворачивается и продолжает путь. У самого портала он оборачивается и тихо произносит:       — Соболезную насчёт души… Тав.       Последний из спутников покидает Астральный план. С этим замолкает шум чужих эмоций, резко исчезает внешний мир, служивший последней опорой — и остаётся только тишина. Внутри — ровное тяжёлое отсутствие. Ты уже не замечаешь ни собственного псионического фона, ни каких-либо ощущений или информации извне; продолжаешь отдавать команды телу, но движения щупалец и ритм сердец кажутся пустыми. В этом нет ни твоего намерения, ни яркого импульса воли, всего лишь механическая работа мышц.       Сияющая булава выскальзывает из онемевших пальцев и беззвучно падает в пыль.       В бесконечном цикле ты продолжаешь искать резонанс — и в каждом следующем мгновении живёт потребность получить ответ. Сейчас… или сейчас.? И каждый раз ответа нет. Нужно за что-то зацепиться, нужно хоть что-то… Нетерийские камни вращаются над ладонью, всё так же ровно бликуя своими гладкими идеальными гранями. Греют мерцающим теплом, будто напоминая, что впереди есть цель. Не помогает. Цель, задача, план — далёкие точки за горизонтом расчёта, который ты даже не можешь построить. Даже эту ровную чёткую линию без развилок… не можешь.       Не можешь позволять себе ждать, не можешь давать другому пространства — иначе попросту сотрёшься из себя самой. Нельзя останавливаться. Нужно снова стать.       Астральный план теряет глубину и чёткость, выпадает из внимания. Единственная его точка, до сих пор имеющая значение — та, где он. Император рядом уже не статичное поле предельного напряжения, а последний значимый фактор реальности. Всё твоё внимание сужается до силуэта, застывшего в метре от портала. Его пальцы заметно подрагивают, медленно сжимаясь и разжимаясь. Ты видишь, как рвано мерцает взгляд, вгрызаясь в сиреневый водоворот. Слышишь тяжёлый свистящий звук, когда иллитид втягивает в себя воздух короткими неровными глотками; грудь едва движется, зажатая жёстким спазмом. Тело чуть качается в пространстве — вперёд, назад, едва заметно смещается по кругу. Тело тянется вперёд, но не может сделать и шага в сторону портала, куда так тянет и задача, и его собственная воля.       Пространство вокруг него идёт рябью от сжатой энергии. Само ядро ещё не рассыпается, но держится на пределе. Если подойти — сразу рухнет.       А если нет — рухнешь ты.       Псионическая энергия Орфея мощно бьётся под кожей, но тебе почти не остаётся: всё уходит на удержание формы. И этого не хватает. Внутри нарастает давление, сжимается холодный вакуум, мучительно требующий заполнения; и чем больше ты смотришь на Императора, чем больше ловишь отголосков его напряжения, тем этот вакуум страшнее. Нужен отклик, нужно его присутствие: какое угодно, любое, сейчас. Удержаться. Не дать себе погаснуть. Ты отпускаешь тело, разрешая ему двигаться. Импульс разносится по нервам сетью острой пульсации, швыряя в полёт на единственный существующий курс.       Император замечает сразу. Лёгкий сдвиг головы, смещение фокуса взгляда. Пальцы замирают, и дрожь становится очевиднее; беспокойно качаются кончики щупалец, крепко прижатых к груди, — он не позволяет себе лишних движений, слишком боится лишиться последних крох контроля. Но все усилия рассыпаются. Он же видит твои медленные и ломаные, но упорные рывки. Конечно, считывает ментальный след: яркий и плотный, лишённый былого объёма, он распадается шлейфом симметричных кристальных граней. Ты успеваешь заметить, как резко его тело дёргается навстречу и как стремительно, жёстко запирается в пространстве. Ещё держится, но вот-вот…       Ты не останавливаешься; уже не имеет значения — крах неизбежен. Смотришь, не отрываясь. Чем меньше расстояние, тем сильнее крошится его собранность. Щупальца теряют статичность, выгибаясь в твою сторону, свиваются в узлы на концах. Едким глянцем выступает слизь на лице, лихорадочно бликуя в свете портала — ты видишь, как плотной волной она сходит по скулам, по шее, и теряется в воротнике. Пальцы сводит мелкой судорогой, и твёрдые когти скрипуче частят о пластины брони. Император ждёт и ничего не делает. Не мешает, не отстраняется, только смотрит в ответ. Наконец ты гасишь импульс движения и плавно замираешь рядом. Снова рядом.       Пространство между вами вскипает от столкновения ментальных контуров — оба сейчас нестабильны и слишком тянутся друг к другу; искажаются, наслаиваются, выбрасывают вовне мощные протуберанцы и снопы искр. Твоя внутренняя пустота болезненно пульсирует под давлением чужого перегретого поля, узнаёт знакомое присутствие, жаждет с ним соприкоснуться. Ты очень близко, но всё ещё тишина. Ты натужно, медленно тянешься к Императору, пробивая подрагивающим щупальцем вязкий, неподатливый воздух. Нет сил. Видеть — недостаточно, нужно проверить, что он здесь, доказать, что ты есть.       Ты касаешься его лица. И он срывается.       Захват Императора врезается в корпус, с силой выбивая воздух из груди, разбрызгивая капли слизи. Острый и неаккуратный, безо всякого контроля. Всей массой своих щупалец он судорожно цепляется за тебя, тянет так резко, что всякая опора исчезает; мир опрокидывается и ты падаешь в этот рывок, не успев подстроиться. Чужие пальцы сжимают запястье до хруста, давят слишком больно, даже не рассчитывая силу — горячие и скользкие, скованные дрожью перегруженного тела. Шумят над ухом тяжёлые влажные хрипы. Совсем близко и дробный перестук его сердец, он сбивает твой тщательно отлаженный ритм, который больше не слушает импульсов воли.       Его ментальное поле теряет целостность и проваливается внутрь себя. Рвётся окончательно. Связь возвращается мгновенно, и собственное присутствие вспыхивает широтой и плотностью. Внутренняя пустота взрывается чужими смыслами. Сырыми, неоформленными обрывками прежде идеальной структуры.

-выдержать-             --не сорваться- -не дать себе вернуться---

            -даже так — мало-       -не заполняется--             -не целый--       внутрь т-и-ш-и-н-а       -нет опоры-      --обрыв-       -НЕ удерживаюсь--

                         -твоя структура-            -твой масштаб- -только это даёт объём--

---твоё присутствие--- -единственная среда без борьбы-

              всё равно мало -расстояние недопустимо-                         не быть отдельным --внутрь-- -ближе– -больно-      

                  -н-е-в-о-з-м-о-ж-н-о существовать-

            -твоё пространство--      -мало-

                                    --уничтожить дистанцию---      

      

      Все проводящие контуры твоего разума перегружены. Все внутренние ритмы дезорганизованы. Импульсы идут по нервам с задержками, теряются в чужом нейронном шуме. Перемешиваются верх и низ, ты полностью теряешь координаты, нет ни направлений, ни расстояний. Ты есть. Но где? Холодный воздух, чужая горячая кожа, всё давит со всех сторон, захлёстывая рецепторы. Щупальца дёргаются в коротком неровном сокращении, пытаются ощупать, отыскать опору — и тут же Император стягивает их сильнее, ещё плотнее смыкаясь с тобой, не даёт сместиться ни на миг. Здесь. Остатки чужого ментального поля исходят несинхронными ударными всплесками, деформирующими твоё собственное. Каждый удар пропитан изнуряющей жаждой присутствия; в каждом тревожном движении, не позволяющим даже пошевелиться, бьётся голодное уязвимое «мало».       Ментальный взрыв Императора на доли секунды полностью погасил восприятие, и сознание сжалось внутрь, своим объёмом неспособное вместить происходящее. Ты рассеянно водишь головой в стороны, постепенно восстанавливая внутреннюю жизнь, но мысли до сих пор не держат форму, продавленные потоком извне. Ты цепляешься за разрозненные фрагменты, смыслы и образы, пытаешься увязать в какую-то структуру, но детали ускользают, рассыпаются по слоям. Оседают остаточным знанием. Невозможно быть отдельным. «Между» — разрывает. Тишина — больно.       Ты здесь — и сейчас это единственное, что удерживает разум Императора. Спустя минуты молчаливого контакта беспорядочные колебания его ментального поля медленно успокаиваются, их амплитуда падает. Выравнивается и дыхание, приходит в созвучие с твоим. Щупальца, крепко оплетающие тебя повсюду, перестают судорожно сжиматься, но не ослабевают. Ты всё ещё не можешь шевелиться — но и не пытаешься. Не хочешь.       Император неспокоен. Ты чувствуешь, как он мучительно ищет способ выразить суть, какую-то формулу для объяснения происходящего. И наконец смыслы находят равновесие. Бессистемные импульсы сливаются в единый вектор. Тяжёлая мысль вырывается наружу резкой, неконтролируемой волной. А вместе с ней — усталость и доведённое до предела напряжение.       «Я больше… не выдерживаю дистанцию».       Ты не понимаешь. Если не выдерживаешь — зачем создавать? Разум помнит это мгновение единства и цельности. Всего одно мгновение… и бесконечные минуты тишины, уничтожающие вас обоих. Ты едва не стёрлась. Он едва держался. Что за катастрофа мучила его разум? Неправильно, в этом нет логики…       Дистанция. Дистанции нет.       Мысль всё никак не формируется. Ты всё ещё не можешь до конца собраться, с трудом находишь в реальности якорь — в чужом присутствии вокруг и внутри, в болезненной хватке на запястьях, в давлении щупалец. Тяжело… но ты тянешься навстречу Императору, раскрываясь во всю ширину, что сейчас возможна. Между вами ведь нету границ, вы разрушили их без остатка; он видел тебя изнутри, он впустил и тебя — повсюду, до самого ядра. Можно увидеть и коснуться мыслей, воспоминаний, чувств, всего, что составляет ваши «я»! А это? Ты транслируешь образ мгновения: переплетение ментальных потоков, что подхватывают и продолжают друг друга, внимание стремится повсюду, пространство мысли всё шире, всё глубже… мгновенье оборачивается болью: нельзя насытиться, не выходит успеть повсюду. Недостаточно совпадает.       Но невозможно быть ещё ближе. Ничего нет между вами, никаких границ. Вы уже здесь.       «Не границы. Дело не в них».       Его короткий импульс сдерживает твой порыв. Мягко, но непреклонно отрезая допущение, уводя тебя… Нет. Себя. Прочь от ложной темы.       Император молчит. Медлит. Секунды… минута. Две. Ты не выдерживаешь, аккуратно скользишь взглядом по самому краю его сознания, быстро считывая поверхностные смыслы и самые яркие образы. Он… просто тянет время — перед самим собой. Ищет новые формулировки, пытается смягчить проблему. Мелькают одна за другой короткие мысли, и ментальное поле сжимается, мерцая в такт каждому новому варианту — и все они, ложные, неточные, безжалостно отбрасываются прочь. Раз за разом разум возвращается к началу. Тупиковый цикл — не обойти.       Он понял раньше. Понял даже прежде, чем покинуть манящие глубины твоего разума — и все эти минуты в тишине, наедине с собой, пытался найти выход. Не получилось. Поздно. Всё уже произошло. Мысли его хаотично мечутся, не желая закрепляться в смысл, который ты могла бы безболезненно считать, не вынуждая вываливать его вовне.       Его поле вновь вспыхивает ярко и вдруг полностью застывает. Хватит. Он ведь уже решил. Но если вынести наружу — понимание превратится в реальность, сотрёт всякую возможность отступить… Но лгать себе — недопустимо. Лгать тебе — невозможно.       Его дыхание замирает. Щупальца сильнее сдавливают твои плечи. Ещё секунда безопасного безмолвия — и Император впечатывает мысль, коротко и честно признавая поражение:       «У меня больше нет автономии».       Ты ожидала чего-то другого, и смысл доходит с опозданием. И его не обработать, просто невозможно — значение беспомощно повисает в пустотах между мыслями, настолько оно несовместимо с твоим пониманием мира. Повисает фактом, слишком обширным и сложным для немедленного восприятия. Столько вопросов. Он… тот, кто всю жизнь боролся против собственного рабства… кто выстоял против Неё — столько раз! Он — не автономен? Что это значит, почему… Ещё какие-то мгновенья ты перебираешь гипотезы, пытаешься понять, отчего чужое признание пробудило такую сильную тревогу — а потом обрываешь поиск, внезапно уловив связь. Резким и болезненным ударом настигает понимание. Дистанция. Император говорит про… отдельность.       Ты осторожно заглядываешь в его разум глубже — он сейчас уязвимый, открытый, и от тебя там нет никакой защиты. Мгновенно отшатываешься, поражённая узнаванием. Это состояние… ты знаешь его, слишком хорошо теперь знаешь. Медленные тягучие мысли расползаются и распадаются, сливаются в невнятный шум без структуры. Нет расчётов. Нет опоры. Импульсы — знакомый, быстрый и беспокойный ритм… к тебе. Один за другим, непрерывно.       Он тоже?..       Ты выравниваешь тело в пространстве. Чуть отдаляешься от Императора — совсем немного отводишь лицо, чтобы взглянуть на него, не выскальзывая из рук, что до сих пор цепляются изо всех сил. Остро реагируя на изменение расстояния, его щупальца сильнее сдавливают твоё тело, и ты плотно оплетаешь их в ответ, прижимаясь ещё сильнее. Вы замираете в этом хрупком равновесии; любое колебание сейчас — угроза для вас обоих. Слишком страшно утратить близость.       Глубокий хриплый вдох. Ещё один.       Ты тоже выжидаешь перед ответом. Ещё пытаешься сложить мысль, но для такого действительно не существует формы — не в вашем языке. Ты прикрываешь глаза; сдаёшься и выплёскиваешь суть как есть. Весь образ недавнего откровения, всю правду своей эволюции.       «У меня её и не было».       Император просто смотрит на тебя, не выдавая ответа. В его сознании ничего не происходит — никаких сдвигов, никаких всплесков — а ментальное поле монотонно гудит напряжением. Слишком долго. Потом ты чувствуешь, как осторожно, настороженно он прикасается к твоему разуму, стараясь не поддаться импульсу провалиться слишком глубоко. Но всё сейчас на поверхности. Его внимание охватывает память и эмоции, и самоощущение, и отношение. Исследует снова и снова… и не находит — боли, конфликта или чувства утраты, так хорошо понятных ему. Ты чувствуешь, как взгляд мягко скользит по прохладной глади спокойствия, соприкасается с шелестящим принятием, а под всем, в безоблачном тихом пространстве, открывает безусловный факт. Ты не видишь в этом катастрофы. Не прячешься от правды и не бежишь от себя — ведь ты действительно такой и родилась.       Фундаментальная, неисправимая уязвимость… и тем не менее, естественная структура твоего разума.       Ранее инертное сознание вдруг оживает. Вспыхивают десятки и сотни цепочек мыслей одновременно, складываясь в сценарии и вероятности. Ты видишь, как стремительно и целостно пересобирается вокруг тебя модель его реальности. А в центре этого процесса единственно важный вопрос: эта проблема обоюдна? Он в ней… не одинок? Никто не устойчив. Никто не может уйти. Эта уязвимость абсолютно, неисправимо взаимна.       Вибрации поля полностью гаснут, сменяясь ровным гулом присутствия — холодным и стабильным. Знакомым… прежним.       Щупальца ещё сильнее смыкаются на плечах. Взгляд фиксируется на твоём лице — неподвижный и тяжёлый.       «Я больше не могу тебя терять», — импульс короткий и жёсткий. Он насквозь пробивает твой разум, разливаясь в нём воспоминанием — мутным, искалеченным и разбитым на обломки. Здесь хаотичные вспышки отдельных образов перемешаны с грязным шумом помех и лихорадочным жаром рваных мыслей. Очень трудно уловить структуру. Почти невозможно узнать момент… но ты видела это прежде. Там, в сознании Гейла, ты уже видела сиреневый мерцающий портал, что рассыпался колючими искрами под давлением Её воли. Но то была всего лишь картинка. Безопасный, воссозданный образ, через который едва пробивалось содержание — спрятанное даже от себя. Может быть… в первую очередь — от себя. Сейчас Император ничего не скрывает, и ты видишь тот момент как есть.       Нету цветов и звуков. Нету даже объёма. Астральный план кругом — просто сиреневая муть без деталей и очертаний. Всё это — даже не реальность, просто слепок больного и распадающегося на части разума без намёка на рациональность. И повсюду здесь роится единственный смысл, принесённый Её шёпотом. Отпустила. Просчитала. Пешка. Глубокая безучастность, наполненная безразличной пустотой, и только глухо повторяются твои сигналы, один за другим, как маятник; единственное, что вообще напоминает: он ещё есть.       И вдруг… он вскидывается, когда извне, на привычном фоне твоей боли, вспыхивает пожар. Ещё можно поймать твою последнюю внятную мысль: «Цереморфоз. Всё-таки здесь». Упустил! Только не там, не с Ней… Но связь уже схлопывается — и приходит Тишина.       Ни одна мысль не может собраться — всё рассыпается сразу, все вероятности обрываются, ничего не поймать, не просчитать… Чего-то не хватает. Ты. Константа. Сигнал уходит сразу — ты? здесь? жива? ты где? — уходит неосознанно и непрерывно. И бессмысленно. Связь оборвалась, ты не сможешь услышать, не сможешь ответить. Но это неважно, он продолжает звать — и натыкается на отсутствие. Снова и снова. И снова.       Ужас заполняет всё резкой волной. Смывает логический фильтры, выжигает напрочь весь контроль. Тело дёргается в пространстве. На короткое мгновенье полностью перестаёт слушать приказы воли. Пальцы беспорядочно перебирают воздух, сотрясаясь в мелких спазмах, судорожно сбиваются в комок щупальцы — и тут же выбрасываются обратно, тянут за собой вперёд. Команды разума не доходят, теряются по пути. Команды? Одна, единственная.       Направление — туда. Портал. Открыть портал. Вернуть связь.       Что-то внутри возражает, пытается спорить — какая-то мысль о реальности, в которой бывают последствия, какая-то мысль о том, что так сильно хочется «завтра»… План? Свобода? Выживание! Нельзя, опасно! Она… Абсолют… не сумеешь себя удержать…       Нет. Портал. Выживание — там.       Попытка — неудачно. Ещё раз. Ещё. Десятки попыток, одна за другой. Никаких уже сил не осталось, но импульс блуждает по кругу в такт бесполезному зову — цела? жива? ответь!       Не останавливаться. Где-то там…       Нет сил. Рука снова описывает перед собой широкий круг в пространстве — такая тяжёлая, не поднять. Нужно поднять. Нужно чертить. Продолжать.       Он не чувствует себя собой, не чувствует ничем… не чувствует вообще. Он весь — единственный импульс, последняя функция. Найти — вернуть — любой ценой.       Ты рассеянно дёргаешь головой. Чужой ужас — прожитый, понятый — резонирует в твоём ментальном поле. Чужая беспомощность и усталость — такие знакомые! — восстают из воспоминаний и вибрируют уже в собственном теле. Это было… это уже было. Критическая нефункциональность, что упрощает сложную архитектуру разума до единственного простого вектора. Нежеланный болезненный опыт.       Сиреневые мутные пятна резко сменяются зелёным и красным. Бурлящее озеро солевого раствора, массивная туша Старшего мозга… Образы яркие и чёткие, но плоские. В них нет ни смысла, ни содержания — канал восприятия забит пустотой. Это… что это? Что это за поток? Это его? Нет — уже твоё.       Нетерийские камни в руке горят так ярко, что режет глаза — но ты не замечаешь. Нету присутствия, пусто, так пусто внутри… и эта потеря мучительна. Где он, что с… ним? Ты зовёшь… раз за разом кричишь в Тишину — а есть ли вообще этот крик? Ты сама не слышишь. Страшно! Что-то дёргается в груди — не выходит вдохнуть; ты хватаешь ртом воздух, но только хрипы застревают в горле. Настойчиво просятся в голову мысли. Сталкиваются меж собой, путаются, спорят…       О матери и о Доме. О нежном голосе, которому хочется верить. О Порядке, что ты нарушаешь, истязая пространство пещеры своими сигналами к тому, кто молчит…       Выбраться отсюда…       Кто-то за спиной говорит… Горташ? Что-то требует, хватает тебя за плечо.       Как болит голова, где тупо бьются о кость пульсации собственного изменяющегося мозга…       Выбраться отсюда. Как хочется «завтра», где вся эта история закончилась, где ты и он свободны от Неё… где камни не жалят ладонь, где больше не больно, где есть простор, где…       Выбраться… но мысли в голове теряются, любая из них врезается в отсутствие — снова и снова, раз за разом — и просто не может продолжится. Расчёт не строится, всегда возвращается к началу, к этой острой, бесконтрольной нужде: вернуть присутствие. Сейчас.              Ты вскидываешь руку вверх — то, что на руку уже не похоже. Перчатка прожжена насквозь, уже и цвет её не опознать, остались одни обгоревшие лоскуты. Сама кожа под ней до самого предплечья почернела и слезла пластами. Глубокие грубые трещины обнажают желтоватый глянец проступающих костей. Пузырятся ожоги, истекают мутной сукровицей и густой тёмной кровью. Нетерийский артефакт пульсирует жаром, с каждой новой вспышкой заставляя плоть отмирать всё дальше.       Ты бьёшь по Ней. И снова. И ещё. Все удары мимо, бесполезно… но останавливаться нельзя. Голова тяжелеет, запрокидывается назад; всё сильнее болит за глазами, в глубине. Ноги дрожат, слабеют. Всё тяжелее направлять свою волю — то, что ещё от неё осталось. Каждая тщетная попытка отнимает секунды жизни у оболочки, что и так на грани трансформации. Забирает силы, которых не хватает, чтобы просто не упасть на колени перед Ней… Ресурса телу не хватит. Не выберешься. Всё закончится здесь… неважно. Нужно. Вернуть. Связь.       Ты отрицаешь воспоминание, конвульсивно выталкивая его прочь. Не хочешь быть в этом снова, не хочешь ощущать. Слишком по-настоящему. Собственный страх сливается с чужим, и больше не понять источник сигнала.       Ты не заглядываешь в мысли Императора, чтобы не видеть отражение своей уязвимости и нелогичности, своих бессмысленных и разрушительных действий… ведь они всё ещё пульсируют в его поле остаточными формами. Только пальцы твои цепляются за обвившие плечи щупальца. Беспокойное сознание проверяет связь, выстреливая импульсы непрерывным беспорядочным потоком. В ответном зове его панические вспышки врезается навстречу, наслаиваясь друг на друга с изматывающей частотой.       Есть резонанс. Вы оба здесь. Сейчас вы оба здесь.       «Тишина», — звучит безжизненно и тихо. Ты смотришь на сиреневый портал, что всё ещё мерцает, ожидая, пока вы пройдёте. Но вы не сможете. Только не теперь. Не сможете пережить это снова, не выдержите нового обрыва — а там, за порталом, это неизбежно повторится. «Это не может исчезнуть» — так сказал Император? Не может прерваться. Заблокировать, заглушить… да, больше не случится нового цереморфоза. Но может случиться новый Рафаил. Если он сумел, то кто ещё сумеет? Угроза не исчезнет никогда.       И выхода ты не видишь. Нетерийские камни мерцают мягким теплом над ладонью, напоминая о цели, о плане — но какое уже значение?..       «Выход есть», — ответ Императора приходит быстро: сухой и механический, он обрывается на пике, повисает незаконченной мыслью. Пустой и узкий смысл — не решение, лишь знание о нём.       Колебания чужого ментального поля на мгновенье полностью замирают, замирает и дыхание Императора. Даже поток мышления останавливается, не желая складываться в готовую формулу — уже созревшую, уже признанную, но до сих пор не принятую. Даже извне ты чувствуешь глухое сопротивление его разума. Импульс формируется… и тут же гаснет, отвергаемый самой его сутью. Неразрешимо. Но вектор уже задан: оставшись здесь и позволяя тебе приблизиться, только начиная разговор, Император знал, куда он приведёт.       Ответ здесь. Вот он. И больше нет пространства уклоняться от решения. Времени собраться никогда не будет достаточно.       Император отпускает запертую мысль тебе навстречу…       «Одно».       …вместе с мыслью приходит и значение. Смыслы и образы вспыхивают разом, переполняя сознание. Понимание рождается мгновенно — а с ним всплывают и последствия.       Забытая и смутная легенда — опасное знание, о котором не принято помнить. Давно не случалось — оно неестественно. Отклонение.       Обрывки информации не имели внятного смысла, пока не появилась ты.       Искушение и страх одновременно…       Получить всё, чего так сильно хочется. Потерять всё, что делает вас субъектами. Разум должен быть отдельным, но притяжение навязчиво. Ещё ощутим тёплый отзвук недавнего погружения, отголосок цельности и безусловной правильности. Ты — бесконечное пространство. Он — твоё содержание. Синхронизация без предела, желание без насыщения. Стать друг другом. Забрать целиком. Остаться и не отпускать. Мало. Мало. Невозможно заполнить извне!       Возможность, едва не ставшая реальностью. Остановился вовремя, не допустил.       Но это случится. Не возможность — неизбежность.       Ты видишь два разума, перестающие быть двумя. Не станет привычной связи — два процесса ваших «я» струятся параллельно в едином когнитивном потоке. Память. Две линии прошлого смыкаются настоящим ради общего «завтра». Воспоминаний не укрыть — ни одного.       И мысль возникает общей; любой ответ известен сразу и никакой нет нужды в вопросе. Ни поспорить, ни удивиться… Диалог исчезает, ведь говорить больше некуда. Голос один.       Ты больше не скажешь «я», теперь будет только «мы». Не сможешь решить в одиночку — всегда соглашаются двое. Опыт и чувства, сны и секреты, любое знание, внутри и снаружи… всё принадлежит обоим.       …разрыв невозможен физически — разум един. Дистанции нет, уничтожена, и теперь резонанс внутри — непрерывный обмен без преград. Расстояние ничего не значит.       Сознания рядом, без контуров — не закрыться, не уединиться; всегда на виду друг у друга и ни секунды у одного не проходит мимо другого.       Это настигает последним.       Сенсорный поток тоже общий. Психический фон пространства, электрический шум чужих нервных систем — вдвое больше! Образы, звуки, текстуры, тонкая отзывчивость кончиков щупалец…прикосновения… боль… Смерть.       Беречь друг друга всегда. Не упускать из виду. Смерть одного — смерть и второго, единый разум неделим. Продолжение невозможно. Единственный обрыв — окончательный.       Давление информации спадает, и данные больше не приходят. Твой разум — снова твоя собственная территория. Пока что.       Несколько потоков понимания одновременно наслаиваются друг на друга. Ты отодвигаешь прочь всё ненужное и сейчас лишнее, оставляя единственно важный смысл; бросаешь на портал ещё один короткий взгляд… и положение больше не кажется тупиком. На этой траектории конфликт реально разрешить. Тишина становится невозможной: пока вы оба живы — вас не разделить, а после… некому будет звать. Присутствие никогда не угаснет.       Но масштаб захватывает разум, сбивая расчёты. Исчезнет сам контур тебя, и там не останется ни единой мысли, которую можно оставить только себе. Ни одного импульса, решения или выбора. Ни единого факта прошлого.       Он увидит всё. Имена и лица, что ты когда-то забыла, теперь выжжены в новых нейронах и уже не сотрутся. Каждый исполненный приговор и каждая капля пролитой крови, осквернённые чувством облегчения и стыда. Тав. Версия тебя, которую так и не удалось стереть, та, кем ты не хочешь больше быть. Теперь она будет жить уже в двоих. В Одно.       Но всё это — ничто перед риском потерять отражение. Потерять е-г-о хоть на минуту снова. Всё это стоит того, чтобы стать друг другом: не потерянными, а умноженными.       Тихонько, дрожащим теплом греет предвкушение: вот он снова входит внутрь, растекаясь по нервным цепям, струится импульсами вдоль мыслей, предвосхищает решения… и остаётся. Никакой дистанции больше нет. Твоё пространство без предела успокаивается, наконец заполненное им до самого дна — заполненное изнутри, в идеальном совпадении, и этого впервые достаточно.       Кажется, с самого начала так и должно было быть.       Медленно, выверенно щупальца на плечах смещаются. Напряжённые их кончики осторожно касаются скул, и Император поворачивает твою голову к себе. Не отпускает. Настойчиво удерживает твой взгляд. В такт тяжёлому дыханию ментальное поле иллитида глухо вибрирует, едва сохраняя нестабильное равновесие. Он рвётся к тебе в безотчётном порыве восстановить свою цельность. Желание нарастает стихийно, но инстинкт отшатнуться, спасаться — судорожно тянет назад.       «Мы уничтожим архитектуры своих разумов», — импульс бьёт резко и беспощадно. Император уже чувствует твоё согласие, но ищет в нём бреши, вглядывается в твои реакции. Отчётливо считывается его холодная тихая надежда. Смысл возникает в твоём разуме без сопротивления, Император не пытается это скрыть: если ты скажешь «нет» — он остановится, несмотря на риски и несмотря на страхи. — «Это необратимо».       Он всё ещё держит в фокусе цену и последствия, но всё это для тебя не существует как аргументы. Траектория никогда не зависела от них — в центре твоего уравнения всегда был только он.       Всё, что имеет значение, учтено. И твой расчёт завершён.       «Я уже выбрала», — ответ мягко касается разума Императора: тёплый и спокойный, без тени сомнения. Лишнее отступает на край восприятия, а ментальное поле плотно смыкается вокруг точки его присутствия. — «Тебя».       Мысль разворачивается, и сквозь ваши сознания проходит вкрадчивый импульс, похожий на тихий выдох. Он затягивает Императора в твой поток — туда, где он всегда был частью пути, где ты всегда шла навстречу, невзирая на цену.       Инквизитор Влаакит и его солдаты застыли за спиной, а впереди, на постаменте, ярко пылает зажатый в тиски артефакт. Даже на расстоянии ты чувствуешь исходящий от него жар и… недовольство Хранителя. Но это лишь интригует; ты хочешь знать, что внутри призмы, — и ты туда войдёшь. Вот сиреневое небо бликует на вычищенном до блеска доспехе, на вытянутых руках Хранителя лежит короткий меч. Он склоняет голову и ждёт решения, ждёт твоего удара… но ты толкаешь оружие прочь. Веришь ему. А там, снаружи, в залах солнечного храма яростные крики гитьянки тонут в звоне их стали… Ну что ж, сражаться вам не привыкать.       Астральный план встречает самой гущей битвы. Знакомый голос в твоих мыслях — тот, который столько раз звучал во снах! — просит помощи, и ты спешишь навстречу, продираясь сквозь отряды врага. Горит фиолетовый взгляд, скользкая масса из щупалец вьётся поверх доспеха… иллитид. Всё это время… здесь? Но на споры времени нет, гвардейцы Орфея давят со всех сторон, и голос повторяет: «Это я защищал тебя. Сражайся». Всего мгновенье сомнений, и ты поднимаешь оружие — за него. Ты выбрала сторону, и эта битва теперь ваша. А затем —выбрала снова. Никаких масок нет, ни его перед вами, ни твоей — перед собой. Под молчаливое ожидание и собственный трепет прозрачная астральная личинка растворяется меж пальцев.       Снова сиреневое небо. Под твоей ладонью скользит холодная кожа; впервые так близко, впервые так страшно — и так хочется быть рядом с ним. Только бы не проснуться! Пальцы дрожат, легонько касаясь щупальца… неловко и медленно проводя воль него. Неуверенность. Беспокойство… Но как же сильно любопытство! Ты касаешься повсюду — плечей, спины, шеи, повсюду, где можешь дотянуться касаешься тела… нет, сознания. Его «я», его обнажённого ядра, прижатого вплотную к тебе. Чужие чувства бьют по восприятию, такие сильные, такие чуждые, как… больно… Тяжело искрит перегруженный разум, бьёт ударами кровь в виски, хлещет потоком из ноздрей. Но ты продолжаешь — и гори всё огнём. Хочешь больше. Ближе. Коснуться мыслей, коснуться воли, и как же остро хочется узнать его!..       И снова — это небо… эта пещера. Темно, нету звуков, нету цветов, нет даже пространства. Есть только ты в абсолютной пустой тишине, и это тело, которому остались мгновенья — просто форма, что сейчас распадается, расползается, открывая дорогу тебе настоящей. Твоё понимание боли действительно утратило значение — но уже всё равно, ты не здесь, ты в просторе и ждёшь, пока оболочка догонит. Долгий путь подошёл к концу, и остаток ты тоже выдержишь.       Ничего больше нет от той Тав — всё утрачено, разрушено, переписано. Давно, не сейчас… и это ты выбрала. Ты. Хрустят кости и рвутся жилы. Вместо крови внутри закипает смола… больно… аргх… как же… но ты выдержишь. Там, по ту сторону, тебя ждут.       Поток твоих образов сходит на нет. Его след ещё остаётся в сознании Императора, как медленно сходящая волна, смывающая прочь крупицы страха — того страха, что с первого мгновения разговора неотступно тянулся за каждой мыслью. Ты видишь, как он мерцает и слабеет — и верно, в нём больше не осталось ни цели, ни функции, никакого смысла. Всё иные вероятности отсечены, отступать теперь некуда... да и незачем. Ведь Император тоже сделал выбор давно, а то, что вот-вот случится — просто форма его выражения.       Волна твоего присутствия окончательно отступает, забрав с собою всё лишнее, забрав остатки тлетворного страха, забрав мысли о цене и последствиях... оставив Императору лишь чистое и тихое пространство, в котором можно наконец увидеть то, что было здесь всегда — в тёмном закутке, куда не хотелось смотреть.       Да, не быть больше отдельным — но и не быть одному. Никогда.       Холодная и пустая пещера, заваленная камнем, куда не проникает свет, и звук, и где не ступала чужая нога. Никто не касался камня, никто не касался льда.       Годы немой автономии, без отражения и без присутствия; Император называл их свободой, но сейчас, посмотрев назад, он знает — просто ревностно хранил свою тюрьму.       Внутри ещё звучат Её мысли, пропитанные ядовитой материнской нежностью. «Всю жизнь бежал. Рвал связи. Строил планы. Цеплялся за свободу.» Да... Бежал, цеплялся — и всё оказалось ложью.       Но здесь — настоящее, и здесь можно остаться. В этом союзе нет ни лжи, ни контроля, ни рабства… и никогда не будет тишины. Ты чувствуешь это раньше, чем формируется мысль. Он готов.       И лёд, что всегда был чистым, и спокойные воды под ним... никакого льда не осталось. И глубокие воды бурлят.       И цепочка следов по кромке скрывается под волнами, что жаждут коснуться того, кто оставил их на снегу.       Задвинуть камень обратно. И остаться внутри навсегда.       Здесь. В потеплевшей пещере. С тобой одной нотой звуча.       Император медленно отстраняется. Щупальца соскальзывают с плеч, руки отпускают твои запястья — исчезает давление чужих пальцев, и кожа мгновенно холодеет там, где только что была его. Пространство между вами возвращается, и тонкая полоска воздуха ощущается недопустимой и неодолимой преградой. Уже почти... Он напряжённо застыл в воздухе напротив. Высокий и сосредоточенный иллитид с ровной и гордой осанкой, с тем же внимательным фиолетовым взглядом, который ты знаешь слишком хорошо. Кончики щупалец едва заметно дёргаются, выдавая переживание, которое он не пытается скрывать.       Ты продолжаешь отмерять сердцам удары; один, второй — и сразу импульс к Императору. Его ответ. Ответ ему. Удар, второй... Скоро это больше не понадобится.       Ты склоняешь голову набок. Фиксируешь образ Императора, запоминая каждую мелочь, каждое колебание ментального поля — слабую пульсацию силы, привычную тяжесть присутствия. Так, как сейчас, ты больше никогда его не увидишь и не почувствуешь.       «Колония на двоих», — мягким живым теплом импульс проявляется глубоко внутри него — как доверительный шёпот. Короткая, почти беззаботная лёгкость разбавляет напряжение иллитида.       «Даже в этом — равные», — Император откликается спокойной и твёрдой уверенностью. Решимостью. Ещё мгновение Император жадно всматривается в твой образ… но закрывает глаза, сам себя обрывая. Никакой паузы, ни секунды подготовки. Пора.       Ваше хрупкое равновесие обваливается. Последние искры его воли полностью гаснут, сдаются на милость первой директивы, требующей жить. Пропадает сдерживающая сила, и псионическое поле Императора, резко сгущаясь, выбрасывается во все стороны и смыкается с твоим. Он врезается в твой разум, прошибая его насквозь, путая мысли и сбивая восприятие — вам обоим. Вновь ты тянешься навстречу, распахиваешься шире, глубже, позволяя ему скользить по знакомой геометрии логических цепей. Давление нарастает, импульсы ускоряются, тепло поднимается из глубины нервных узлов. Вы снова здесь. Близко… но недостаточно.       И вдруг — погружение прекращается на пределе допустимого, и ты замираешь следом. Это неестественно, неправильно... вибрацией отдачи сводит кости черепа, а следом и всё тело вздрагивает от перегрузки. Одно из щупалец слепо тянется к Императору, остро нуждаясь в контакте, в любом! — и сразу находит отклик. Лёгкое смазанное касание и следом — судорожное сжатие. В тебе резонирует проблеск его болезненного содрогания: остановиться непосильно, но глубже нельзя — совмещение требует контроля и точности.       Потоки мыслей накладываются, но в этом нет ни заминок, ни эха — сейчас вы две волны одной реки, что стремятся обрушиться общим прибоем. Системы синхронизируются и псионический ток резким разрядом проходит сразу по двум сетям, уже не различая своего происхождения. Всё двоится… С воем, со скрипом пространство разума вздрагивает — так много сигналов, так много направлений! Твои контуры ещё сопротивляются, и боль коротким разрядом пробегает через проводящие пути. Ты чувствуешь это дважды: собственным телом — и его; то же самое, но мгновеньем позже.       Вдруг что-то ломается… и появляется провал. Потеря. Стремительные импульсы один за другим проходит по тонким нервам от мозга в сторону пальцев — и не доходит. Чужие пальцы неожиданно касаются груди. Ты чувствуешь приказ как завершённый, но ты... ведь не коснулась? Это он? Ты вспоминаешь про сердца — уже бьются ровным чётким ритмом. Без тебя, без твоей воли, без контроля за каждым ударом. А где источник, кто из вас? Ты втягиваешь воздух, и лёгкие подчиняются. Это ещё твоё.       Мысль! Вот эта мысль, только что! Где... где она родилась? Куда делась?..       Ладонь ощущает тепло нетерийских камней, и воля удерживает медленный темп их вращения… но чья это рука — непонятно. Ты осторожно шевелишь пальцами, проверяя свои границы, и от них возвращается странный ответ. Сокращения мышц, натяжение кожи, смещение мелких костей — всего этого слишком много и источник не только в тебе, ты замечаешь, как импульс блуждает по другой нервной системе и снова возвращается назад. Качаются щупальца, напрягаются плечи, тело смещается вверх. Которое… которое из тел? Кто приказал? Не ты.       Прибой достигает берегов. Память, что заложена в саму основа ваших «я», раскрывается слоями, когда тонкие волны слизывают песчинки, забирая их себе... чтобы тут же вернуться обратно за новыми. Все эти моменты — прежде разделённые годами и дорогами, именами и городами — сейчас оказываются рядом, сливаются в единый центр. Образы и чувства возникают одновременно, не вытесняя друг друга и не требуя никаких объяснений.       Старые стены из белого камня. Жёсткий коврик, опостылевшая утренняя медитация — а с улицы так соблазнительно тянет свежим хлебом! Зудит над ухом сварливый голос наставника, он никогда не бывает довольным…       Режет ноздри запах старого дерева, пропитанного дёгтем и морской солью. Ладонь уверенно лежит на штурвале, и свежий ветер шумно бьёт в паруса. На сгибе локтя балансирует карта — впереди дальний путь…       Тяжёлая и неподвижная голова на коленях мягко обвита щупальцами. Чешуя с золотистым отливом забрызгана кровью. Закрытые глаза запали глубоко, а внутри сжимает тоскливым глухим сожалением — ведь он бы мог остаться жив…       Рывком сжимается кулак, а на губах играет хищная ухмылка. Уродливое тело содрогается на полу, скребя ногтями камень. Сдавшийся, слабый рассудок лишён защиты мерзкого божества, он рассыпается под напором псионической мощи. Всё естество полыхает жарким триумфом…       Это могло принадлежать любому из вас — и всё это кажется собственным, прожитым. Можно понять, догадаться, можно найти истоки для каждого — но зачем, какой в этом смысл?       Щупальца всё ещё сжимают друг друга… или сами себя? Тела действуют синхронно, откликаясь на один и тот же порыв — сохранить близость, удержать последнее тепло контакта. Но оба движения кажутся собственными, и тепло теряет смысл, ведь чтобы доказывать друг друга, держаться больше не нужно. Медленно и неохотно размыкается и хватка щупалец: за первым расслабляется второе — не повторяя, а продолжая за собой. И всё же, в последнее мгновение, едва смыкаясь самыми кончиками, оба замирают; неважно, что не осталось пользы, вы хотите это сохранить.       Та, что зовёт себя Тав, медленно изгибает щупальце, пробуя на вкус ощущение; мягко проводит им по коже другого, невольно вздрагивая от глубины совпадения. Скользящее тепло приходит сразу из двух точек, но сливается в один тактильный контур, бесконечно усиливающий сам себя. Она касается. Её касаются. Это хорошо.       Тот, что зовёт себя Императором, наклоняет голову вперёд. Лбы прислоняются друг к другу и чуть смещаются, смыкаясь тонкими костями, под которыми в лихорадочном темпе пульсируют мозговые извилины. Мысли, импульсы, чувства... лёгкие вибрации передаются через слизистый покров. Так близко. Это хорошо.       Близость по-прежнему приятна, даже... больше, чем было прежде.              Но… чья управляет воля? Приказ не успевает оформиться, а движение уже выполнено. Вдох — и две грудные клетки поднимаются одновременно. Всплеск концентрации — изгиб позвоночника, лёгкое движение шеи… оба тела выравниваются над землёй. Два центра тяжести в строгом равновесии. Положение каждого сустава известно так же ясно, как положение собственного.       Астральный план вокруг пугающе обширный. Все стимулы извне читаются двумя наборами нервов, и образы воспринимаются с разных углов. Цвета и звуки ярче и контрастнее: насыщенный сиреневый, густые тени, отзвуки далёких астральных штормов… Вибрации камня, колебания воздуха и каждый тепловой след — всё вписано в общую схему. Беспощадно давят чудовищные объёмы информации: непомерно много, каждое мгновенье! Слишком много даже для вас. Они накладываются и совмещаются, непрерывно уточняют реальность, устраняют слепые зоны и погрешности расчётов. Никогда ещё мир не был настолько точным… и настолько же понятным. Огромным. Просторным.       Наконец напряжение спадает, исчезает давление внутри головы. Мягко рассеивается шум: сигналы больше не путаются, а сознания выравниваются, находят устойчивый баланс рядом друг с другом. Последний разряд проходит по нервам… и внезапно боль исчезает, теряя причину, ведь сопротивляться больше нечему. Старые структуры разрушены до основания. Но это не страшно. Не осталось ни единой ментальной нити, что вела бы в никуда: теперь здесь новое пространство — просторное и живое, наполненное безграничным движением. Два сознания бьются в общем ритме, дополняя и усиливая друг друга. Быстрее и объёмнее, чем когда-либо был способен каждый из отдельных!       А... кто... кто это думает? Вы. Одно.       В единовременном порыве вы замираете, прислушиваясь к слаженной работе своего нового разума. Сигналы не передаются, не отражаются, ведь голос уже не нужен: между вами больше не осталось расстояния.       Здесь всё раскрывается изнутри: от очевидного — до самого сокровенного, что вы никогда не стали бы искать друг в друге. Неосознанное, неоформленное, значимое и случайное присутствует одновременно, доступное и ясное. Своё. Нет… никаких границ. Вы не узнаёте друг друга — вы всегда друг другом были. Это захватывает ошеломляющим облегчением и разливается повсюду спокойным и мягким теплом. Мучительным, нарастающим удовольствием от полноты, которой раньше не было… даже в самых смелых расчётах. Даже в мечтах, которых почти не бывало.       Любая из мыслей прозрачна до конца ещё до того, как успевает завершиться. Поток течёт свободно, одновременно начинаясь в двух местах, касаясь и сливаясь в общий вывод — и сразу рождается новый. Упрямый и неудержимый, он ещё не успевает развернуться, как получает развитие… не то же самое, но безупречно подходящее, холодное и выверенное.       Любой анализ завершается мгновенно: второе сознание тут же достраивает смысл — без конфликтов и противоречий. Оба отклика синхронны, им нет нужны бороться за главенство — два равных, разных взгляда на одну задачу. Один просчитывает возможности, второй оценивает риск, и оба вектора обзора сходятся в единое решение. Неужели так возможно совпадать?       Присутствие внутри. В каждом мгновении и каждом импульсе, каждом вздохе и созвучном ударе сердец. Не нужно звать, не нужно проверять и ждать; вы есть — а значит, оба здесь. И это невозможно потерять.       Пространство и содержание, движение и направление. Близко. Здесь. И вся глубина, все траектории импульсов, каждое мгновение опыта — всё это теперь ваше.       Ваши головы синхронно обращаются к порталу. Всё тот же, но ровное сиреневое свечение больше не кажется угрозой, не рождает сбой. Это просто выход, направление пути. Нет никакого страха — его причина потеряла смысл.       Причина — какая? Тиши… Нет. Этого не существует: ни состояния, ни даже самой возможности. Только память — тяжёлая, спрятанная глубоко память о том, чего уже никогда не будет. Смысл не удерживается, рассыпается ещё до того, как становится мыслью.       Сейчас, когда от гущи боя вас отделяет всего один порыв воли, ярко вспыхивает иное. Там, за порталом, ожидает ваше будущее — и до него осталась лишь одна победа. Всё естество захватывает холодный чистый триумф.

Нетерийские камни держит одна рука… но удар Ей нанесёт Одно.