Наручники на Ёлку

Семь дней до Рождества. Пентхаус Драко Малфоя.

Машина остановилась у подземного паркинга. Всю дорогу они молчали — не потому, что нечего было сказать, а потому что слова всё равно не могли вместить то, что случилось сегодня. Гарри в больнице с простреленным плечом. Джинни с сотрясением. Блейз оказался предателем, а Невилл — кротом. Астория уже за решёткой, а Люциус в бегах. Гермиона сидела на пассажирском сиденье, уставившись в одну точку, но внутри неё всё дрожало. Адреналин схлынул куда-то, оставив после себя выматывающую пустоту и странное, липкое чувство нереальности происходящего. Она помнила всё: как нож прижимался к горлу, как хрустнули пальцы Блэквуда, как пуля вошла в тело наёмника, как кровь Гарри заливала её руки, как Джинни принесли без сознания. Это было слишком много. Слишком. Золотое платье, ещё утром казавшееся ей красивой бронёй, теперь висело кровавыми лохмотьями, противно липло к телу, пахло порохом и смертью. Шею саднило от пореза ножом. Царапина, но каждый раз, когда она сглатывала, боль напоминала о том моменте, когда лезвие коснулось её кожи. Всё тело ныло. Но внутри было хуже — там, в груди, что-то сжалось в тугой узел и не отпускало. Драко заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, сжимая руль с такой силой, что костяшки побелели. Потом вышел, обошёл машину, открыл ей дверь. Молча подал руку. Она взяла её и только тогда поняла, что он дрожит так же сильно, как она. Его пальцы были ледяными. Лифт поднимался бесшумно. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но в этом молчании было больше близости, чем в любых словах. Гермиона смотрела на его профиль: жёсткий, усталый, с тёмными кругами под глазами. На его рубашку, пропитанную кровью — своей и чужой. На его руки, сжатые в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сама же Гермиона ощущала полное опустошение и слабость, граничащую со злостью. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле. Всё, что приходило в голову, казалось фальшивым. В пентхаусе было темно и тихо. Только огни Лондона за панорамными окнами напоминали, что мир вообще существует и скоро будет Рождество. Драко прошёл внутрь, остановился посреди гостиной и замер. Гермиона закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Нервы были на пределе. — Драко, — тихо и осторожно сказала она. — Ты как? Он не ответил. Подошёл к бару, налил виски, почти полный стакан. Залпом осушил половину. Поставил стакан обратно. Схватил его снова и с силой швырнул в стену. Гермиона дёрнулась от неожиданности. Стекло разлетелось вдребезги. Виски потёк по светлым обоям тёмными разводами. — Драко! — Как я? — он резко обернулся, и в его глазах бушевала такая буря, что у неё перехватило дыхание. — Как я, Грейнджер?! Я хреново! Он провёл рукой по лицу, тяжело дыша. — Блейз, мать его, Забини! Столько лет! Столько лет я считал его другом! Он был на моей помолвке, которая была фарсом. Мы вместе пили, вместе работали, вместе... — он сжал кулаки. — А он всё это время был с ней. С Асторией! — Драко... — А Невилл? Невилл Лонгботтом! Тихоня, который боится собственной тени! Который приносил нам круассаны и верил в кристаллы Полумны! Он тоже сливал информацию! — Драко засмеялся страшным, надломленным смехом. — Инсайдеры, мать их, были у меня под носом! А я ничего не видел! — Ты не мог знать... — ДОЛЖЕН БЫЛ! — рявкнул он, и эхо разнеслось по пустой квартире. — Я начальник отдела! Я отвечаю за этих людей! За всех! А они... они предавали нас каждый день! Он заметался по комнате, как загнанный зверь. — И мой отец! Люциус Малфой, который, оказывается, стоял за всем этим! Который финансировал Гринграсс, нанимал наёмников, чуть не убил тебя! И Пэнси с её истериками, и этот цирк, который мы устроили... — он схватился за голову. — Операция провалилась, Грейнджер! Мы планировали всё идеально, а в итоге — перестрелка, раненые, предатели и сбежавший Люциус! — Мы взяли Асторию, — тихо сказала Гермиона, но голос дрогнул. — И Паркинсона. И Блейза. — Блейз ранен! И сидит под охраной, но это ничего не меняет! Он предатель! Невилл — предатель! Мой отец — преступник! А я... я даже не заметил! Он ударил кулаком по стене. Раз, другой, третий. Костяшки разбились в кровь, на обоях остались тёмные разводы, но он не замечал. А она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается. Он злился. Он имел право злиться. Но она просто устала. Устала до такой степени, что каждое движение давалось с трудом. Устала быть сильной. Устала держать лицо. Устала не думать о том, что сегодня могла умереть. Несколько раз. Гермиона подошла к нему. Осторожно, медленно, как подходят к раненому зверю. Встала за спиной. Положила руку ему на плечо. Он был горячим, несмотря на дрожь. — Драко. — Не надо, — прохрипел он. — Не надо меня утешать. Я не заслуживаю. — Замолчи. Она развернула его к себе. Посмотрела в глаза — красные, усталые, полные такой боли, что у неё самой сердце разрывалось. И вдруг её прорвало. — Ты не робот, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты человек. Ты имеешь право не знать. Ты имеешь право ошибаться. Ты имеешь право злиться. Но ты не имеешь права винить себя за то, что сделали другие. Потому что если ты начнёшь, то я тоже должна винить себя! Я тоже не заметила! Я тоже считала их друзьями! — Гермиона... — Я чуть не умерла сегодня, Драко! — выкрикнула она, и слёзы навернулись на глаза. — Этот ублюдок приставил нож к моему горлу, и я думала, что это конец. Я слышала, как ты кричишь, и думала, что больше никогда тебя не увижу. А потом я стреляла в него. В упор. Я убила человека. Он замер. — Ты... — Я в порядке, — перебила она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я справилась. Но я не хочу больше быть сильной сегодня. Я хочу просто... быть. Здесь. С тобой. — Гермиона... — выдохнул он, и в его голосе больше не было ярости, только боль и что-то очень нежное. — Мы живы, — сказала она, глядя ему в глаза. — Гарри будет жить. Джинни придёт в себя. Астория за решёткой. Люциус далеко не уйдёт. Мы справились. Не идеально, но справились. И сейчас я хочу чувствовать, что я жива. Что мы живы. Он смотрел на неё. В его глазах что-то менялось — ярость уступала место чему-то другому. Более глубокому. Более опасному. — Ты ранена, — сказал он хрипло, глядя на её шею, где темнел порез. — Из-за меня. — Из-за наёмника, который уже мёртв. — Ты чуть не погибла сегодня. Несколько раз. — Но я здесь. Его рука поднялась и коснулась её щеки. Осторожно, почти невесомо, будто она могла рассыпаться. Большим пальцем он провёл по её скуле, стирая слезу. — Гермиона... Она не ответила. Вместо этого привстала на цыпочки и впилась в его губы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Голод, отчаяние, адреналин, боль, страх — всё смешалось в этом безумном, жадном, требовательном движении. Она хотела чувствовать его — здесь, сейчас, чтобы заглушить тот ужас, что всё ещё пульсировал внутри. Чтобы доказать себе, что она жива. Что он жив. Она вцепилась в него, прижимаясь всем телом, чувствуя, как он дрожит под её пальцами. Его запах — пот, кровь, порох и что-то родное, сразу ударил в голову, и она застонала ему в рот. Он ответил мгновенно. Не нежно, а яростно. Его руки сжались на её талии, приподнимая, вдавливая в себя так сильно, что она почти задохнулась. Он целовал её так, будто пытался стереть весь сегодняшний ужас, будто хотел доказать, что она жива, что он жив, что они всё ещё здесь. И это не иллюзия. — Драко... — выдохнула она между поцелуями, задыхаясь, чувствуя, как внутри закипает что-то первобытное. — Я здесь, — прошептал он ей в губы. — Я хочу тебя. Чёрт возьми, сейчас. Он подхватил её на руки, не разрывая поцелуя, и понёс куда-то. Она не видела куда, только чувствовала его губы, руки, его сердце, колотящееся где-то рядом с её собственным. Кухня. Холодная столешница под ягодицами. Он опустил её на тумбу, нависая сверху, тяжело дыша, и их лбы соприкоснулись. — Ты даже не представляешь, — прохрипел он, глядя ей в глаза, — как я боялся тебя потерять сегодня. Когда люстра падала. Когда этот ублюдок приставил нож к твоему горлу. Я думал, что сойду с ума. — Я жива, — повторила она, вцепившись в его рубашку. — Я никуда не ушла. — Жива, — эхом отозвался он, и в этом слове было всё. Его руки рванули молнию на платье. Ткань заскрипела, заела и он просто дёрнул, разрывая ткань до талии. — Драко! — К чёрту! — прорычал он. — Куплю сто таких. Тысячу. Только будь здесь. Со мной. Сейчас. Ткань разошлась в разные стороны, обнажая её всю в крови, в синяках, но живую, настоящую, ЕГО. Он смотрел на неё с таким голодом, что у неё перехватило дыхание. Его взгляд скользил по её телу: по ссадине на плече после падения, по синему пятну на рёбрах, по тонкой красной линии на шее и с каждым миллиметром его зрачки расширялись. — Ты... — выдохнул он. — Ты самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни. — Драко... Он не дал ей договорить. Его рот накрыл её жадно, собственнически, требовательно. Одновременно его руки стягивали с неё остатки платья, стягивая кобуру на бедре и сжимали их, притягивали ближе к краю столешницы. Она чувствовала, как дрожат его пальцы от напряжения, от желания, от всего сразу. Она рванула его рубашку, пуговицы с треском полетели в стороны, раскатились по полу. Её пальцы впились в его кожу, царапая спину, притягивая ещё ближе, ещё теснее. Она хотела чувствовать его всего — каждую клетку, каждый миллиметр. — Я хочу почувствовать тебя, — выдохнула она ему в губы, и это было не просьбой, а требованием. — Всего. Сейчас. Докажи мне, что и ты этого хочешь. Он зарычал, прижимаясь к ней бёдрами, давая почувствовать, как сильно он её хочет. Его руки скользнули по её ногам, раздвигая их шире, устраиваясь между ними. Она обхватила его талию ногами, притягивая вплотную. — Гермиона... — прошептал он, глядя ей в глаза. В его взгляде был вопрос, надежда, мольба. Вместо ответа она дёрнула пряжку его ремня и спустила брюки вместе с боксерами. Это было всё, что ему было нужно. Он вошёл в неё резко, глубоко, без прелюдий и она вскрикнула, запрокидывая голову. Не от боли, а от полноты ощущений. От того, что он наконец-то здесь, внутри неё, что они наконец-то перестали притворяться, что этот ужасный день закончился вот так. — Да, — выдохнула она. — Да, Драко, ещё. Он двигался жёстко, почти грубо, вбиваясь в неё снова и снова. Тумба ходила ходуном под ними, что-то упало на пол и разбилось, но это никого не волновало. Гермиона вцепилась в его плечи, царапая спину, выгибаясь навстречу каждому толчку. Она чувствовала каждый удар его сердца, каждое его дыхание, каждую каплю пота, смешивающуюся с её собственной. — Ты моя, — прохрипел он, сжимая её бёдра так, что наверняка останутся ещё синяки. — Слышишь? Только моя. Никто не посмеет тебя тронуть. — Твоя, — выдохнула она в ответ. — Вся твоя. Только твоя. Он накрыл её рот поцелуем, заглушая стоны. Язык сцепился с её языком в бешеном, хаотичном танце. Вкус крови смешивался со вкусом пота и желания, и это было правильно, потому что сегодня был тяжелый день. Она чувствовала, как нарастает внутри неё что-то огромное, неконтролируемое. Как мышцы сжимаются вокруг него, как он становится ещё жёстче, ещё глубже. Каждый толчок отдавался в ней вспышкой, стирающей воспоминания о ноже у горла, о крови Гарри на её руках, о выстреле в упор. — Драко, я... — выдохнула она, разрывая поцелуй. — Я сейчас... — Да, — прорычал он. — Со мной. Только со мной. Она кончила с криком, выгибаясь дугой, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как мир взрывается на миллион осколков. Он последовал за ней через несколько секунд, уткнувшись лицом в её плечо, сжимая её так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Несколько минут они просто сидели: она на столешнице, он уткнулся в её плечо, оба тяжело дышащие, мокрые от пота, дрожащие от перенапряжения. Гермиона чувствовала, как медленно отпускает тот узел, что сжимал её весь вечер. Как отступает страх. Как возвращается она сама. — Драко... — прошептала она, гладя его по волосам. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах не было больше ярости, только усталость и что-то очень глубокое, очень личное. — Я не могу тебя потерять, — сказал он хрипло. — Слышишь? Не могу. Ты — единственное, что у меня есть. — У тебя есть команда, — тихо ответила она. — Гарри, Джинни, Нотт... мы все. — Это другое, — он провёл пальцем по её щеке, стирая пот и невидимые слёзы. — Ты — это ты. Ты — моя. — Твоя, — согласилась она. — А ты — мой. Он устало улыбнулся, но с теплотой. — В душ, — сказал он. — Нам обоим нужно в душ. Ты вся в крови. — И ты тоже. — Тогда пойдём вместе. Он подхватил её на руки и она охнула от неожиданности, обвивая его шею руками. Он понёс её в ванную, оставляя за спиной разорванное платье, разбитую посуду и всю ту боль, что была до этого. В душе было жарко и тесно. Вода обжигала, смывая кровь, грязь, усталость. Они стояли под горячими струями, прижавшись друг к другу и это было совсем иначе, чем на кухне. Он мыл её волосы, осторожно обходя раны. Пальцы массировали кожу головы, и она закрывала глаза, чувствуя, как уходит последнее напряжение. Потом провёл мыльной губкой по её плечам, по спине, по груди уже не жадно, а нежно, почти благоговейно. — У тебя столько синяков, — тихо сказал он, касаясь тёмных пятен на её рёбрах. — У тебя тоже. Он посмотрел на неё. Вода стекала по его лицу, по ресницам, по губам. Он был прекрасен, даже уставший, даже с кровоподтёками, даже с этой тенью под глазами. — Я люблю тебя, — сказала она просто. — Знаю, что рано. Знаю, что безумие. Знаю, что сегодня был ад. Но я люблю тебя, Драко Малфой. И это единственное, что имеет смысл после всего этого дерьма. Он замер. Потом прижался губами к её лбу. — Я тоже тебя люблю, Гермиона Грейнджер. С первой встречи. С твоих дурацких носков. С твоего упрямства. С твоей веры в чудо. — Носки не дурацкие, — машинально ответила она, и это было так обычно, в их стиле, что она чуть не рассмеялась. — Они ужасны, — усмехнулся он. — Но я готов терпеть их. Ради тебя. Она рассмеялась сквозь текущие слёзы, сквозь усталость, сквозь всё, что накопилось. Уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как Драко гладит её по спине. — Идиот. — Зато твой идиот, — поправил он, целуя её в макушку. Под водой его руки снова стали смелее. Он гладил её спину, ягодицы, бёдра, как мужчина, который не может насытиться ею. И она отвечала, прижимаясь, чувствуя, как снова закипает кровь и тянет внизу живота. — Драко... — выдохнула она, чувствуя, как снова закипает кровь. — Что? — прошептал он ей в ухо, прикусывая мочку. — Я думала, мы мыться пришли. — Мы моемся, — согласился он, подхватывая её под ягодицы и прижимая к скользкой плитке стены. — Но можно же совмещать приятное с полезным. Она обхватила его ногами, притягивая ближе. Вода лилась на них, скользкая, горячая, и когда он вошёл в неё снова — медленно, глубоко, глядя в глаза, но это было совсем не похоже на ту яростную вспышку на кухне. Это было нежно. Интимно. — Я никогда... — прошептал он, двигаясь внутри неё. — Никогда не думал, что смогу чувствовать это. — Что? — выдохнула она. — Что смогу быть счастливым. Что после всего этого дерьма... будет кто-то, ради кого стоит жить. Она поцеловала его: долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Когда волна накрыла их в этот раз, они кончили почти одновременно, прижавшись друг к другу, не разрывая объятий. Вода всё лилась. Смывала кровь, слёзы, сегодняшний ужас. Остались только они вдвоем, против целого мира.

***

Квартира Джинни Уизли.

Нотт втащил Джинни в прихожую, практически на себе. В лифте она ещё держалась, но как только переступила порог, ноги подкосились, и перед глазами поплыло. Он подхватил её, не давая упасть, прижимая к себе. Голова кружилась и единственным якорем в этом хаосе был он — его руки, его плечо, его запах. Почему-то от него пахло не так, как она ожидала, а мятой и чем-то тёплым и приятным. — Эй-эй, — он перехватил её поудобнее, почти таща к дивану. — Не вздумай отключаться, Уизли. Я не дотащу тебя, ты тяжёлая. — Заткнись, Нотт, — беззлобно огрызнулась Джинни, но даже это простое движение отдалось болью в затылке. Она поморщилась, откидываясь на спинку дивана, в который он её усадил. — Голова трещит просто невыносимо. — Я принесу обезболивающее. И воду. И виски. Или всё сразу. Он метнулся на кухню с такой скоростью, будто за ним гнались. Джинни проводила его взглядом и закрыла глаза. В голове крутились обрывки сегодняшнего кошмара: люстра, падающая на Гермиону, выстрелы, Блейз с этим его пустым взглядом, удар по затылку и темнота. Блейз. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Предатель. Лжец. Человек, которого она... Нет, об этом думать было нельзя. Иначе она просто взорвётся. Нотт вернулся с целым арсеналом: таблетки, стакан воды, бутылка виски и два бокала. По пути задел ногой журнальный столик, выругался сквозь зубы, но удержал всё в руках лишь чудом. — Пей. — Что? — Всё. Сначала таблетки, потом виски. Я не врач, но должно помочь. Она послушно выпила, запила, потом взяла у него бокал. Сделала глоток и поморщилась. — Гадость. —- Есть такое. Но лучше так, а то я терпеть не могу, когда красивые женщины мучаются от боли. Это портит мне настроение. Она смотрела в потолок, но краем глаза видела его — взъерошенного, с разбитой губой, в мятой рубашке. Он сидел у её ног и молчал. И в этом молчании было что-то такое, отчего в груди становилось теплее. Странно. — Нотт, — сказала она вдруг. — М? — Там, в коридоре... когда ты меня нашёл... я могла умереть. — Но не умерла. — Если бы ты не нашёл меня... — Но я же нашёл, — Он перебил жёстко. — Не смей думать о том, что могло бы быть. Я нашёл тебя. Ты жива. Всё остальное уже неважно. — Важно, — прошептала она. — Он... Блейз... Я думала, что... Голос сорвался. Она зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно потекли по щекам. Теодор смотрел на неё, а потом медленно поднялся с пола и сел рядом на диван. Осторожно, будто боялся спугнуть, обнял её за плечи и притянул к себе. — Плачь, — тихо сказал он. — Это нормально. Ты имеешь право. — Я не хочу, — всхлипнула она, утыкаясь лицом в его плечо. — Тебе больно, особенно, когда их предаёт тот, кого они любили. — Я не любила его, — выдохнула она, но это прозвучало неубедительно даже для неё самой. — Врёшь, — спокойно сказал Нотт. — Но мне можешь не врать. Она подняла на него заплаканные глаза. — Откуда ты знаешь? — Что? — Что и когда нужно сказать. Тео горько усмехнулся, пытаясь найти ответ. — Я хакер, Уизли. Я считываю людей. А тебя... тебя я считываю с закрытыми глазами. — Почему? Он вдруг повернулся к ней всем корпусом, потянулся и осторожно, почти невесомо, заправил выбившуюся прядь рыжих волос ей за ухо. Пальцы задержались на секунду, коснувшись щеки. Джинни смотрела на него. На этого вечно циничного, вечно острого на язык хакера, который сейчас сидел рядом, и смотрел так, будто она была самым ценным, что у него есть. — Почему? — спросила она снова и голос дрогнул. — Ты испугался за меня, когда увидел без сознания? Тео посмотрел ей прямо в глаза. — Да, Джинни. — Пауза. — Я испугался за тебя, потому что влюблён в тебя. Уже достаточно долго. Тишина. Такая абсолютная, что стало слышно, как за окном проезжали машины. Джинни смотрела на него, не веря своим ушам. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, настоящие, неожиданные. — Ты... — выдохнула она. — Ты серьёзно? — А похоже, что я шучу? — горько усмехнулся он. — Ладно, не отвечай. — Но почему... почему ты ничего не сказал? Он пожал плечами. Осторожно провёл рукой по её волосам, гладя, успокаивая. И ей это нравилось. Это было так... правильно. Не так, как с Гарри — когда всё было по-дружески, удобно и понятно. Не так, как с Блейзом, когда каждый жест был ложью, каждое слово - игрой. — Потому что это было бы глупо, — тихо сказал он. — Ты на меня не смотрела. Совсем. — И ты решил, что я не замечала? — А ты замечала? Она задумалась. Перебрала в памяти все дни, все разговоры, все его шутки, которые всегда были. — Нет, — честно сказала она. — Не замечала. — Вот видишь. — Но сейчас заметила Он замер. — Сейчас? — Да. Она смотрела на него. На его глаза, в которых не было больше цинизма, только надежда и страх. На его руки, которые всё ещё гладили её волосы. На его губы, которые только что сказали самое страшное и самое важное. Она потянулась к нему сама. Поцелуй был неожиданным. Не нежным, не робким, а жадным, почти отчаянным. Выплеск всего, что накопилось за этот безумный день: страха, боли, ярости, унижения и этого странного, тёплого чувства, которое она не могла назвать. Нотт замер на секунду и видимо, даже его хакерский мозг не успел обработать эту информацию. А потом ответил. Его руки сжались на её талии, притягивая ближе, пальцы запутались в рыжих волосах. — Джинни... — выдохнул он, отрываясь на секунду. В его глазах было столько всего: удивление, надежда, желание и страх. — Ты уверена? У тебя сотрясение, ты... — Тео, — перебила она, глядя ему в глаза. — Заткнись. Она целовала его снова и снова, и с каждым поцелуем уходила боль, уходила пустота, уходил Блейз с его предательством. Оставался только он. — Но... — Я сказала — заткнись. Он заткнулся. Их губы снова встретились и на этот раз поцелуй был глубже, жарче, отчаяннее. Она рванула его рубашку, пуговицы с треском полетели на пол. Он помог ей избавиться от платья. Дальше всё смешалось: дыхание, стоны, шёпот, тихие проклятия, когда он случайно задел её ушибленный затылок. Это было не идеально, не красиво, не как в кино. Это было по-настоящему: со сбитым пледом, с упавшей на пол подушкой, со смехом, когда он стукнулся локтем о тумбочку и выругался так, что даже Джинни удивилась. — Нотт, ты идиот, — выдохнула она, когда они наконец-то сели, тяжело дыша. — Я великолепен, — поправил он, притягивая её к себе и целуя в макушку. — И, кажется, только что переспал с Уизли. Меня теперь Рон убьёт. И мама твоя. И Гарри. И вся ваша рыжая армия. — Он давно хочет тебя прибить. — Тогда у него будет повод. Тео улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел. — Джинни? — М? — Ты как? Она прислушалась к себе. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно. В груди, там, где ещё час назад была ледяная пустота, теперь горел маленький, тёплый огонёк. — Жива, — сказала она. — Кажется, даже счастлива. — Это хорошо. — Он поцеловал её в висок. — Я тоже. За окном падал снег. Крупный, пушистый, рождественский. Он укрывал город белым покрывалом, пряча под ним следы сегодняшнего кошмара.

***

Бруствер метал громы и молнии. — Это не операция! Это цирк на колёсах! Люстра рухнула! Перестрелка! Трое раненых, один из них капитан Поттер! Пресса в восторге, таблоиды трубят о Рождественском побоище! Вы что, не могли тихо взять этих уродов?! Драко стоял перед ним, как провинившийся школьник, стиснув зубы. Гермиона — рядом, с идеально прямой спиной, несмотря на боль в плече. Джинни с тёмными кругами под глазами, но с довольной улыбкой, которую никто не понимал. Нотт стоял с невозмутимым видом, будто это не его тут полчаса поливали грязью. — Я жду объяснений, Малфой! — Ситуация вышла из-под контроля, сэр. Гринграсс устроила покушение. Пришлось действовать по обстоятельствам. — По обстоятельствам?! — Бруствер запустил в стену папку с бумагами. — Вы чуть не угробили половину отдела! — Но мы взяли их, сэр. — Голос Драко был твёрдым, несмотря на усталость. — Гринграсс, Паркинсон, Забини теперь будут за решёткой. Есть неопровержимые доказательства их махинаций. Поттер будет жить. Потери минимальны. Бруствер замолчал. Посмотрел на Драко долгим, тяжёлым взглядом. — Знаешь, что меня бесит больше всего, Малфой? — Что? — Что ты прав, — Он вздохнул, проведя рукой по лицу. — Чёрт возьми, ты прав. Результат есть. И это единственная причина, по которой я вас сегодня не уволю. — Спасибо, сэр. — Не благодари. Финансирование вашего отдела увеличивается. В следующем квартале получите новых людей, технику, всё, что попросите. Но если ещё раз устроите такой цирк... — Я вас понял, сэр. — Свободны. Все. Они уже повернулись к выходу, когда Бруствер добавил: — И, Малфой? Поттер в порядке. Я звонил в больницу. Через два дня выпишут. Драко кивнул и вышел. В коридоре Гермиона выдохнула: — Я думала, он нас убьёт. — Он пытался, — усмехнулся Нотт. — Но мы слишком живучие. — Заткнись, Нотт, — автоматически сказала Джинни. — Уизли, после того, что между нами было, могла бы быть и повежливее. Она замерла. Щеки сразу покраснели от стыда и она врезала ему локтем в бок. — Я сказала — не говорить! — Ай! — взвыл Тео. — Ладно-ладно, молчу! Гермиона переводила взгляд с одного на другого, и на её лице расцветала улыбка. — Вы что... вы... — Ничего, — отрезала Джинни. — И не смей спрашивать. — Молчу, — Гермиона подняла руки. — Я просто... рада. Драко смотрел на них, и впервые за долгое время в его глазах появилось что-то похожее на тепло.

***

Пять дней до Рождества. Больница Святой Мэри, охраняемое крыло.

Блейз лежал на койке, подключённый к капельницам. — Забини. — Малфой, — Голос слабый и спокойный. — Пришёл добить? — Пришёл спросить: зачем всё это было? — Ты знаешь зачем. — Астория, — выплюнул Драко. — Но ты хоть понимаешь, что из-за неё Гарри мог умереть? Грейнджер чуть не перерезали горло? Джинни валялась в отключке, пока ты сваливал? Блейз дёрнулся при упоминании Джинни. — Я не целился в них. — А в кого ты целился? — Драко усмехнулся. — Гринграсс на допросе сказала, что ты был просто полезным идиотом. Что никогда тебя не любила. Сдала тебя с потрохами. — Врёшь. — Я тебе никогда не врал. В отличие от неё. Блейз молчал. Пальцы на одеяле дрогнули. — Джинни... — прошептал он. — А что Джинни? Ты вырубил её, даже не моргнув. Она могла умереть. Ты об этом подумал, когда спасал свою драгоценную Асторию? — Я не хотел... — Плевать, чего ты хотел, — Драко наклонился ближе. — Она теперь с Ноттом. Тот, кто действительно заслуживает быть рядом. Блейз закрыл глаза. — Ты даже не представляешь, какого это любить того, кто никогда... — Представляю, — перебил Драко жёстко. — Я тоже был одержим. Но я выбрал другое, а ты выбрал ложь и предательство. — Я знаю, — Блейз открыл глаза, в них была лишь пустота. — Делай со мной что хочешь. Мне всё равно. — Ты сгниёшь в тюрьме, Забини. И она тоже со своей мерзкой сворой. А ты сделал хуже не только себе, но и своей матери. Она покончила с собой, когда узнала, что её сын - предатель. Драко вышел, не оборачиваясь. В палате Блейз смотрел в потолок. Капельница капала, отсчитывая секунды до новой жизни. Где не будет ничего. Только решётка. И память о рыжих волосах, которые он никогда больше не увидит и о матери, что теперь не было в живых.

***

Три дня до Рождества. Аэропорт Хитроу.

Люциус Малфой стоял у выхода на посадку, нервно оглядываясь. Частный самолёт в Швейцарию уже ждал. Ещё немного и он исчезнет навсегда. Дорогой костюм сидел безупречно, но на лбу выступила мелкая испарина, впервые в жизни Люциус Малфой выглядел загнанным зверем. — Мистер Малфой. Голос за спиной был ледяным и очень знакомым. Люциус обернулся. Драко стоял в двух шагах, в плаще, с удостоверением в руке. Рядом с ним стояла Гермиона, с пистолетом в кобуре и с той самой ледяной улыбкой, от которой у нормальных людей поджилки тряслись. Но Драко не улыбался. Он смотрел на отца так, будто видел перед собой не родителя, а чужого человека. — Люциус Малфой, вы арестованы, — сказал Драко. Голос его был спокоен, но в глазах была грусть. — За организацию преступного сообщества, финансирование наёмников, покушение на убийство и ещё десяток статей. Руки за спину. — Ты... ты не посмеешь, мальчишка. — Не смей меня так называть, — Драко шагнул вперёд. — Больше никогда. Люциус усмехнулся, но усмешка вышла нервной и кривой. — Ты думаешь, это что-то меняет? Ты — моя кровь. Моя плоть. Без меня ты никто. — Без тебя я свободен. Ты слишком поздно об этом вспомнил. Драко щелкнул пальцами и двое полицейских вышли из-за колонн, надевая на Люциуса наручники. Тот дёрнулся, но они держали его крепко. — Ты предал семью, — прошипел Люциус, глядя на сына с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг заледенел. — Своего деда, мать... наш род... — Наш род? — Драко зло усмехнулся. — Ты превратил нашу фамилию в синоним грязи и лжи. Ты финансировал убийц. Ты чуть не убил женщину, которую я люблю. Какой там род? Ты один. И больше рядом никого. — Она тебя бросит, — выплюнул Люциус, кивая на Гермиону. — Такие, как она, не остаются с такими, как мы. — Она уже со мной, — Драко шагнул к отцу вплотную, заглянул в глаза. — И знаешь, что? Она лучше тебя в сто раз. Честнее. Добрее. Настоящая. А ты... ты просто жалкий старик, который потерял всё, потому что не умел любить никого, кроме себя. Люциус побелел. — Как ты смеешь... — Я смею. — Драко отступил, кивнул полицейским. — Уводите. — Драко! — крикнул Люциус, когда его поволокли к выходу. — Ты ещё пожалеешь! Ты мой сын! Моя кровь! — Нет, отец, — Драко посмотрел ему вслед. В его глазах не было торжества, только усталость и горечь. — Я просто человек, который наконец-то перестал быть твоей тенью. Люциуса увели. Его крики стихли в коридоре аэропорта. Гермиона подошла к Драко, взяла его за руку. Пальцы у него были ледяные. — Драко? Он не ответил. Стоял и смотрел в пустоту, туда, где только что был его отец. — Ты как? — тихо спросила она. Он выдохнул. Шумно, прерывисто. Потом повернулся к ней. — Свободен, — сказал он, и голос его дрогнул. — Впервые в жизни я свободен. Она улыбнулась — мягко, понимающе. — Спасибо, что пошла со мной. — Всегда, командир. Она сжала его руку, и они пошли к выходу. Позади оставался аэропорт, полицейские, которые выводили Люциуса, и вся та ложь, в которой Драко прожил всё время. Впереди было Рождество. Настоящее. С ней.

***

Рождество. Пентхаус Драко Малфоя.

Огромная и пушистая ёлка стояла в углу гостиной, увешанная игрушками. На этот раз она была без наручников и полицейских лент. Только золото, красный шёлк и гирлянды, мягко мерцающие в полумраке. Гости уже собрались. Гарри сидел в кресле с перевязанным плечом, но живой и улыбающийся. Рон разливал глинтвейн и травил байки. Джинни и Тео сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу. она старалась сидеть со строгим лицом, пока Нотт был с довольной ухмылкой кота, который нашел сметану. Полумна молча стояла у окна, глядя на снегопад. Рядом с ней, чуть поодаль, сидел Гарри. Она грустнр улыбнулась ему, но с огромной благодарностью. — Скучаешь по нему? — тихо спросил он. — Скучаю, — честно ответила она. — Но он сделал свой выбор. — Ты справишься, Луна — Знаю, — Она повернулась к нему. — Спасибо, что ты есть, Гарри. Поттер встал со своего места и подошел к ней, чтобы приобнять в знак поддержки. В углу Нотт шепнул Джинни что-то такое, от чего она покраснела и врезала ему локтем в бок. Он засмеялся, потирая ушибленное место, и чмокнул её в висок. — Ты невыносим, — прошипела она. — Я великолепен, — поправил он. Гермиона вышла на балкон, вдохнуть морозного воздуха. Снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. — Замёрзнешь, — раздалось за спиной. Драко вышел следом, накидывая ей на плечи свой пиджак. — Я ненадолго. Он встал рядом, глядя то на снегопад, то на неё — Знаешь, — тихо сказал он, — я всю жизнь ненавидел Рождество. — Знаю. — Думал, что это праздник для тех, кому есть с кем его делить. Для тех, у кого есть семья, тепло, уют. А у меня никогда этого не было. — А теперь? — А теперь... — Он повернулся к ней. — Теперь я понял, что ненавидел не праздник. Я ненавидел то, что мне не с кем было его разделить. Она смотрела на него, затаив дыхание. — А теперь есть? — Теперь есть, — Он взял её лицо в ладони. — С тобой. — Драко... — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер, — голос Драко дрогнул. — И это не изменится никогда. У Гермионы защипал нос, а глаза наполнились слезами. Сейчас она была счастлива. Это именно то, что дарило им покой, счастье и умиротворение. — Я тоже тебя люблю, Драко, — прошептала она. — Ты самый невыносимый, упрямый, бесячий идиот, которого я встречала. — Я знаю. — Но ты — мой идиот. — Навсегда. Он поцеловал её. Снег падал на них, таял на губах, запутывался в волосах, но им было всё равно. Из комнаты донесся голос Нотта: — Народ, они там целуются! Я требую шампанского! — Заткнись, Нотт! — рявкнули несколько голосов. — Не заткнусь! Это исторический момент! Наш Ледяной Принц растаял! Гермиона рассмеялась, уткнувшись Драко в плечо. — Пойдём, — сказала она. — А то он устроит бунт. — Пусть устраивает, мне всё равно, — Он прижал её крепче. — Ещё минуту. Она кивнула и закрыла глаза, когда его губы снова обрушились на её губы, заставляя забыть обо всём на свете. Снег бесшумно падал, а Рождество уже наступило. И оно стало самым лучшим в их жизни…