ЖЕЛАНИЕ (перевод новеллы).

Это было, пожалуй, самое быстро раскрытое дело о похищении в истории Цзян Ху. Жертвы похищения сами подъехали к ближайшему полицейскому участку на разбитом фургоне Iveco с поврежденной задней частью, доставив подозреваемых лично. ​Увидев двух крепких мужчин и одного толстяка, крепко связанных по рукам и ногам, офицеры полиции были в полном шоке. ​Жертвами были две Омеги и двое трёхлетних малышей. В кузове Iveco обнаружили даже два пулемета и несколько пистолетов — такой арсенал похитителей заставил полицию покрыться холодным потом. ​— Разрешите спросить... — дежурный офицер, женщина-Омега, только что закончила просмотр записей с видеорегистратора. Она не могла не бросить обеспокоенный взгляд на Маленького Арахиса и Леле, которые с любопытством осматривали полицейский участок, а затем подняла голову и спросила Хуа Юна — Как, чёрт возьми, вам удалось усмирить этих подозреваемых? Это было слишком опасно! Маленький Арахис задрал личико и ослепительно улыбнулся женщине-офицеру. — Цзе-цзе (сестренка), мой папа очень круто дерется. — Изо всех сил стараясь облечь недавнюю стычку в детские слова, он серьезно добавил — Папа был супербыстрым. Просто вжик — и он взлетел на крышу фургона, а потом оказался прямо за спинами плохих парней. Пушки в их руках работали не очень хорошо, и папа просто слегка коснулся их, и они сломались. ​Краем глаза женщина-полицейский заметила два скрученных пулемета. На мгновение она невольно представила себе киношную сцену: герой хватает стволы тяжелых пулеметов и скручивает их в спирали, словно жгуты из жареного теста. ​Это было просто невероятно! Обернувшись с недоверием на лице, она спросила Гао Ту, который выглядел чуть более крепким, чем среднестатистический Омега. — Не могли бы вы рассказать мне, как именно вам удалось скрутить стволы тяжелых пулеметов голыми руками? ​Гао Ту лишился дара речи, совершенно не зная, что ответить. Стоя прямо за ним, Маленький Арахис издал тихое «А?» и протянул свою маленькую ручку, чтобы дернуть за край формы женщины-полицейского. Указывая на Хуа Юна, он сказал: —Вот тот — мой папа. ​Глаза полицейской расширились от изумления, и она перевела взгляд на Хуа Юна. ​Когда эта группа людей только вошла в полицейский участок, она с первого взгляда заметила этого Омегу. ​Он был красив почти вызывающе — пылающий, как пламя, ослепительный настолько, чтобы заманить в ловушку любое живое существо, обладающее инстинктом тянуться к свету. Перед лицом такой захватывающей дух красоты люди не отличались от крошечных насекомых: непреодолимо притянутые, полностью очарованные, тонущие в его красоте — никто не мог спастись. ​Столкнувшись с таким лицом, женщине-полицейскому было очень трудно спросить: — Это вы сделали? ​— Да. Просто самооборона, вот и все. Голос Хуа Юна обладал прохладным тембром; он никогда не говорил громко. В беседах с Шэн Шаоюем у него была привычка растягивать окончания слов, что придавало его тону тягучую мягкость — так что, что бы он ни говорил, это звучало кокетливо. Но стоило собеседнику смениться, как эта затяжная мягкость мгновенно исчезала, оставляя лишь сдержанную, размеренную холодность. ​Та попытка похищения придала этому празднику Циси странный, абсурдный оттенок. ​Неделю спустя фактический владелец одной зарубежной компании, которая давно затаила обиду как на «Shengfang Biotech», так и на «HS», был обвинён в найме убийц. ​Компания «X Holdings», выступая в качестве вспомогательной стороны в расследовании, предоставила настолько полную цепочку доказательств, что это привело обвинение в изумление. ​Инцидент с похищением стал не более чем коротким эпизодом. «Члены семьи», похищенные преступниками, в итоге опоздали всего на 45 минут. Но последствия того ужина были колоссальными. С тех пор Хуа Юн запретил Шэн Шаоюю и Маленькому Арахису выходить на улицу без сопровождения телохранителей. ​И сегодня, стоя у входа в парк развлечений, где находились десятки тысяч сотрудников Хуа Юна, Шэн Шаою почувствовал сильную головную боль. Он подумал, что необходимо серьезно поговорить с этим чересчур тревожным маленьким безумцем. ​Дети вовсю резвились в парке развлечений, переполненном нанятой массовкой. ​Тыквенные пирожные в форме мышиных ушек, безалкогольное сливочное пиво, возвышающееся мороженое в мультяшном стиле... ​Они пробовали всё одно за другим, и Шэн Шаою — который даже не любил сладкое — был настолько ошеломлен приторным вкусом, что не переставая пил воду. Шэнь Леле еще никогда не был таким игривым. Взявшись за руки с Маленьким Арахисом, он бежал по широкому проспекту парка развлечений, где все автоматически уступали им дорогу, а его восторженные крики раздавались на той самой высокой ноте, свойственной только детям. ​Видя чрезмерную оживленность сына, Шэнь Вэньлан скорчил такую мину, будто у него разболелись зубы. ​Хорошие привычки давались с трудом, а вот «плохие» усваивались слишком легко. Оставалось надеяться, что этот не по годам развитый «маленький предок» из семьи Хуа Юна не собьет послушного и благовоспитанного Леле с пути истинного. ​Благодаря «дорогостоящим и трудоемким» приготовлениям Хуа Юна, их поездка в парк развлечений была непринужденной и приятной. ​Неожиданная помеха возникла в сумерках, во время шоу фейерверков. На балконе VIP-клуба «Замок» Маленький Арахис сидел на плечах Хуа Юна, вытягивая шею, чтобы вглядеться в небо, и в нетерпении болтал своими короткими ножками. Он повернул голову и спросил Шэн Шаою: — Папа, фейерверк скоро начнется? ​Шэн Шаою протянул ему леденец в форме мультяшного героя, снисходительно улыбаясь. — Да, скоро начнется. ​Не успели эти слова сорваться с его губ, как вдали на темно-синем ночном небе внезапно расцвели великолепные огненные цветы. Ослепительные потоки света, сопровождаемые оглушительными взрывами, плавно сливались с криками радости толпы внизу под замком. ​— Папа, смотри! — Маленький Арахис заерзал от восторга, раскачиваясь из стороны в сторону и протягивая свои маленькие ручки, словно пытаясь поймать далекие искры — Это так красиво! ​— Да, — тихо повторил Шэн Шаою, но его взгляд не был прикован к фейерверку. Вместо этого он не сводил глаз с лица человека, стоящего рядом, едва заметно улыбаясь — Так красиво. Так прекрасно, что одного единственного взгляда было достаточно, чтобы его сердце забилось чаще. ​В эту ночь, в этот самый миг, игра света и тени растекалась, словно тушь, по бледному лицу Хуа Юна, подобно облаку сияющего дыма, мерцающего в темноте. ​В сердце Шэн Шаою поднялась обжигающая волна; его чувства были одновременно простыми и в то же время невероятно запутанными. ​По сей день он всё еще не мог забыть то захватывающее дух, волнующее сердце чувство, которое он испытал в тот самый момент, когда впервые увидел Хуа Юна во время их воссоединения. ​Истинная любовь всегда несет в себе собственную интуицию. ​Все эти годы каждым своим действием Хуа Юн учил Шэн Шаою тому, что искушение, похоть и вожделение на самом деле могут быть такими глубоко теплыми. Тихо глядя вдаль, сопровождая их, пока они смотрели на фейерверки, этот маленький безумец заставил Шэн Шаою поверить в то, что ночные огни города Цзян Ху когда-нибудь погаснут, но красота Хуа Юна не угаснет никогда. ​И как раз в тот момент, когда Шэн Шаою любовался профилем своего возлюбленного — завороженный, безнадежно плененный его обаянием — прямо у его уха раздался внезапный тревожный крик. ​Маленький Арахис, слишком опьяненный восторгом, так дико размахивал руками, что потерял равновесие и в неосторожный момент повалился вперед с плеч Хуа Юна. ​— Осторожно! — Хуа Юн среагировал со скоростью молнии: он выбросил руку вперед и вовремя поймал его. Но движение было настолько быстрым, что тыльная сторона его ладони ударилась об острый край перил, мгновенно рассеклась и закровоточила. Крепко подхваченный отцом, Маленький Арахис едва избежал катастрофы. Испугавшись, он широко раскрыл глаза, и в его прекрасном взоре медленно заблестела пелена слез. ​За террасой замка не было никакой защитной платформы. Если бы не быстрая реакция Хуа Юна, последствия такого падения были бы невообразимыми. ​Несмотря на потрясение от столкновения с опасностью, Маленький Арахис не разразился громким плачем — он лишь тихо всхлипывал, и его плечи дрожали. ​Гао Ту и Шэнь Вэньлан тут же поспешили к нему, чтобы утешить. ​— Дай мне посмотреть, ты нигде не поранился? ​Шэн Шаою всё еще был потрясен, его сердце бешено колотилось в груди. ​Взрослые столпились вокруг чересчур оживленного Маленького Арахиса, и только убедившись, что ни один его волосок не пострадал, они, наконец, вздохнули с облегчением. Сравнивая с той заботой, которую он проявлял к Маленькому Арахису, Хуа Юн был явно гораздо более небрежен к самому себе. ​Освещение на террасе было тусклым, но Шэн Шаою всё равно четко видел рану Хуа Юна — он был тяжело ранен. ​Острый край перил в европейском стиле прорезал глубокую рану длиной от пяти до шести сантиметров на бледной, тонкой тыльной стороне его ладони. Кожа и плоть разошлись, и это зрелище шокировало. ​Сопровождающий персонал быстро собрался вокруг, и через несколько минут прибыла медицинская бригада, специально подготовленная парком аттракционов для оказания помощи своему щедрому и почетному гостю. Но Хуа Юн не обратил на это никакого внимания. Он несколько раз встряхнул рукой и легко сказал: — Это пустяки. Он ненавидел, когда другие видели его раны; это лишало его всякого чувства безопасности. С бесстрастным видом он засунул руку обратно в карман. Но прежде чем он успел отступить дальше, кто-то внезапно схватил его за запястье и дернул — так сильно, что всё его тело покачнулось. ​Ему не нужно было видеть выражение лица Шэн Шаоюя; даже на небольшом расстоянии он чувствовал исходящую от него ощутимую ярость. ​— Эти перила такие грязные. Если ты не обработаешь рану должным образом, чего ты добьешься? Хочешь подхватить столбняк? ​— Господин Шэн. — «Маленький безумец», который еще мгновение назад выглядел таким отчужденным и неприступным, внезапно успокоился. Его тон стал мягким и сладким, окончания слов слегка растянутыми, а в голосе послышалось слабое жалобное нытье, когда он пробормотал: — Вы такой свирепый. ​— Что? ​Под резким взглядом Шэн Шаоюя он тут же замолчал, словно не смея вымолвить больше ни слова. Кто бы мог вообразить, что тиран страны P на самом деле был мастером притворного послушания — перед своим возлюбленным он казался кротким, послушным маленьким существом. ​Но Шэн Шаою знал, что тот был послушным лишь на поверхности. Был один вопрос, о котором он предупреждал Хуа Юна снова и снова, но Хуа Юн никогда не принимал это близко к сердцу — и ни разу не подумал о том, чтобы исправиться. ​На этот раз Шэн Шаою решил преподать ему урок. ​— Твою руку. Дай её мне. ​Хуа Юн послушно протянул левую руку, затем перевернул её ладонью вверх и сжал руку, которую Шэн Шаою протянул ему навстречу. ​Он улыбнулся Шэн Шаою, едва обнажив зубы в очаровательно-умоляющей манере, и взмолился о пощаде: — Господин Шэн, пожалуйста, не ругайте меня. ​— Я просто защищал Маленького Арахиса, — добавил Хуа Юн, отбросив свою обычную холодность в присутствии других и вместо этого ярко улыбнувшись, словно ожидая похвалы: — Видишь, какая у меня быстрая реакция? Я правда потрясающий! ​Что ж, осмелиться на притворное послушание прямо перед его лицом и даже попытаться сменить тему — он и впрямь был весьма искусен. ​Но Шэн Шаою ни капли на это не купился. Выражение его лица оставалось холодным, когда он потребовал: — Другую руку. Дай её мне. ​Наблюдая за явным холодом, застывшим на лице Шэн Шаоюя, Хуа Юн, понимая, что в этот раз ему не сбежать, наконец медленно протянул свою раненую правую руку. ​Рана была хуже, чем ожидалось. Кожа и плоть были разорваны, и на фоне его бледной кожи глубокий порез на тыльной стороне ладони выглядел особенно ужасающе. ​Шэн Шаою резко вдохнул, почти не в силах заставить себя прикоснуться к ней. Видя его мрачный вид, Хуа Юн поспешно предложил: — Почему бы мне не сделать это самому? Или, может быть, мы подождем, пока вернемся? Это всего лишь небольшая царапина... — Чем больше он говорил, тем тише становился его голос, пока он окончательно не замолк, смиренно, насколько это возможно. ​Потому что выражение лица Шэн Шаоюя было слишком суровым, а его рука — та, что держала руку Хуа Юна — даже слегка дрожала; он был по-настоящему в ярости. ​— Господин Шэн, — нервно позвал Хуа Юн. ​Шэн Шаою крепко держал его руку, ничего не говоря и склонив голову, чтобы заняться раной. Когда перекись водорода попала на разорванную плоть, вскипела мелкая пена, обжигая болью. Однако Хуа Юн, казалось, ничего не чувствовал. Он не обращал внимания на собственную травму, вместо этого с тревожной заботой наблюдая за выражением лица Альфы, пытаясь по-своему уговорить его смягчиться. ​Но Шэн Шаою был действительно зол. С того момента, как он закончил обрабатывать рану, и до самого их возвращения домой, он не проронил ни единого слова. Перед тем как лечь спать, Хуа Юн всё еще пытался помириться. ​Но упрямый Шэн Шаою был вспыльчив как никогда и, что бы ни было сказано, отказывался прощать его. ​Поэтому Хуа Юну ничего не оставалось, кроме как плестись за Шэн Шаою — он следовал за ним из кабинета в спальню и, наконец, дотащился за ним до самой ванной, словно навязчивый котенок, обиженный на то, что хозяин обделяет его вниманием. ​— Господин Шэн, — он замер на идеальном расстоянии позади него, его голос звучал мягко и нежно. Когда Шэн Шаою не ответил, он прибегнул к другой тактике, жалобно пробормотав — Так больно, рана только что снова обо что-то ударилась. ​И действительно, вечно молчаливый Шэн Шаою, который до этого игнорировал его, словно пустое место, тут же обернулся. Его лицо было мрачным, когда он схватил руку Хуа Юна, чтобы проверить рану. Воспользовавшись моментом, Хуа Юн украдкой поцеловал его в подбородок. — Все еще злишься? Господин Шэн, я был неправ. Прости меня, ладно? Пожалуйста, не сердись больше. ​Больше всего Шэн Шаою ненавидел в нем именно это — привычку мгновенно признавать вину, но при этом никогда искренне не раскаиваться. ​Он усмехнулся: «И что же именно ты сделал не так?» ​—Всё, — мягко ответил Хуа Юн, не отрывая от него своих влажных глаз. —Если я рассердил тебя, значит, я был неправ. ​К счастью, жизненных сил Шэн Шаою было не занимать, иначе этот невыносимый маленький безумец мог бы довести его до смерти на месте. В ярости, стиснув зубы, он прорычал: —Что? Ты думаешь, раз ты Энигма, то ты такой великий? Только потому, что тебя трудно убить, ты снова и снова испытываешь удачу! Однажды ты доведешь меня до могилы! ​— Как бы я посмел? — Хуа Юн придвинулся ближе, обнимая Шэн Шаою за плечи в ласковом порыве, его голос звучал мягко и умоляюще. — Я был неправ. Но даже говоря это, он по-прежнему не обращал внимания на собственную рану, пользуясь поврежденной рукой так беспечно, словно ничего не случилось. ​Похоже, он и правда где-то ею ударился — сквозь бинты, обмотанные вокруг тыльной стороны его правой ладони, проступили слабые следы крови. Когда он небрежно опустил руку на плечо Шэн Шаою, его застукали на месте преступления. ​— Посмотри на себя! ​Лицо Шэн Шаою оставалось холодным, когда он повернулся, чтобы сходить за аптечкой. Хуа Юн последовал за ним в гостиную. ​Он послушно сел на диван, словно прекрасная маленькая певчая птичка, ждущая, когда хозяин её покормит. Способность Энигмы к исцелению была поистине необычайной. Когда бинты сняли, рана выглядела гораздо лучше — это уже не была та жуткая разорванная плоть, что раньше. Но из-за неосторожных движений Хуа Юна глубокий порез снова разошелся, и из шва засочилась свежая кровь. ​От этого зрелища у Шэн Шаою перехватило дыхание от гнева. ​— Мне совсем не больно, — тут же попытался успокоить его Хуа Юн. ​Не больно? ​По какой-то причине в Шэн Шаою поднялась внезапная волна ярости. Его гнев вспыхнул до грани безрассудства. Схватив медицинские ножницы, предназначенные для разрезания марли, он резко и сильно ударил ими по собственной руке. ​Удар был такой силы, что кровь брызнула мгновенно. ​— Что ты делаешь! — тон Хуа Юна стал резким, а его прежде покорное выражение лица сменилось мрачным. ​Шэн Шаою поднял голову и пристально посмотрел в лицо Хуа Юна, которое исказилось от боли. Слово за словом он спросил: — Тебе сейчас больно? ​Хуа Юн сжал губы и ничего не ответил. Его лицо помрачнело, и, даже не взглянув на ножницы, он быстро разорвал марлю, чтобы остановить ему кровотечение. ​Но неожиданно Шэн Шаою отдернул руку и внезапно заключил его в объятия. ​Теплое дыхание коснулось шеи, словно вздох: — Хуа Юн, мне тоже больно. ​В ту ночь ни один из них не мог уснуть. ​В глубокой тишине полуночи Энигма — тот, кто верил в абсолютную силу и ни разу не проявлял слабости перед другими — внезапно произнес: — Я не очень люблю обрабатывать свои раны на глазах у других. Я был таким с самого детства. Самораскрытие было для него невыносимо постыдным. Стоя спиной к Шэн Шаоюю, он лишь прошептал дополнение, когда понял, что человек рядом с ним молчит: — Потому что показывать слабость опасно. Это не вызывает сочувствия — это лишь провоцирует еще большую конкуренцию. ​Умирающий волк-одиночка никогда не получит помощи. Он встретит лишь стаю гиен. ​Они будут смотреть на него голодными глазами, ожидая возможности сожрать его труп или, что еще хуже, проглотить его целиком, пока он еще жив. ​— Поэтому, даже будучи раненым, нельзя показывать ни единого изъяна. Даже на грани смерти нужно держать глаза широко открытыми, притворяясь, что ты полон жизненных сил. Всему этому меня научил Омега, который меня родил. Так меня воспитали. ​Он произнес эти ужасающие слова тоном, легким, как плывущие облака. ​Действительно, в процессе взросления в такой неблагополучной семье определенные «вредные привычки» были неизбежны. Шэн Шаою, который всё это время хранил молчание, снова смягчился сердцем. Он повернулся, придвинувшись ближе к Хуа Юну, и обхватил рукой его тонкую талию. Прижавшись кончиком носа к плечу Хуа Юна, он долго не шевелился, прежде чем, наконец, тихо вздохнуть. ​— Хуа Юн, не делай так больше в будущем. ​— Хм? ​— Ты можешь проявлять слабость. Отныне я буду защищать тебя. ​Хуа Юн на мгновение замолчал. Затем он внезапно обернулся и прижал раненую руку к шее Шэн Шаою. ​Словно юноша в тисках первой любви, он поцеловал губы Шэн Шаою с отчаянным рвением, крепко обхватив его за шею и притягивая ближе, требуя активного ответа на поцелуй. ​Он нуждался в нём — нуждался в тепле его тела, нуждался в биении его сердца. Шэн Шаою никогда не собирался отталкивать Хуа Юна. И теперь, думая о ране на руке этого маленького безумца, он совсем не смел сопротивляться, позволяя ему пожирать свои губы с таким отчаянным, жадным голодом. ​Через этот поцелуй Хуа Юн требовал доказательств, упрямо пытаясь подтвердить, насколько сильно Шэн Шаою на самом деле любит его. ​Насколько сильно? — подумал Шэн Шаою. ​Возможно, он не был таким сумасшедшим, как Хуа Юн, но когда дело касалось Хуа Юна, любви, которую следовало отдать — он не отдал бы ни на йоту меньше. ​Да, этот маленький безумец был поистине жалок — изголодавшийся по любви, лишенный всякого чувства безопасности. ​Поэтому даже то, что давать не следовало — он тоже ему отдаст. ​Он любил его.