Каиново проклятье

      Когда ЗОГ уже маячил на горизонте, Винсенту доложили неприятную новость, которую он не стал скрывать от отряда.       — Блейк Мор, брат Мэри, явился в Бурзу. Охотникам пришлось покинуть территорию.       — Чего? — переспросил Герберт. Смесь ярости и разочарования мгновенно окрасила его лицо красными пятнами. — Я не понял, как это вышло? Мор выгнал их?       Притихшая Лелде навалилась на дверцу машины. Мимо проносились знакомые пейзажи, которые она мысленно окрестила дорогой домой. В гостиную Анелы ей сейчас хотелось особенно нестерпимо: уставшая, утомленная, вялая от перенапряжения, ведьма грезила о сне и хотя бы временном спокойствии.       — Был предельно вежлив, попросил уйти.       — И что, его послушали? Так просто?       В замке после неудачного вампирского восстания поселилась группа зачистки – Лелде слышала, что в ее обязанности входило заметание следов, утилизация трупов особей, подготовка к транспортировке тел членов Ордена, а еще – охрана объекта. И земля, и постройка, где обитал любой древний, наделялись особым статусом, и он сохранялся вплоть до выяснения всех обстоятельств, важных с точки зрения Магистрата. В случае с Ядвигой нераскрытых тайн оставалось немало, поэтому планировалось организовать целый временный штаб. Проблемы оказались непредвиденным препятствием: владельцы Бурзы никогда ранее не проверяли свою вотчину ни лично, ни с помощью посредников. Видимо, встреча с Мэри Мор стала ошибкой; что-то из прозвучавшего сегодня убедило ее вставить пару палок в колеса местным чиновникам.       Или охотникам, если она действительно была посвящена в подобные тонкости.       — Ни у кого из нас нет оснований не подчиняться требованиям собственников, — напомнил Маттео.       — Я пропустил день, когда гражданские законы стали выше служебной необходимости, — выплюнул Герберт в ответ. Он был за рулем, а потому мог себе позволить нервно дернуть им вправо. Лелде едва не приложилась виском об стекло. — Надо было задержать эту тетку, вот и все. Наплевать на осторожность и допросить, как полагается. Узнали бы и про что она в курсе, и с кем сотрудничает, и, может, кто конкретно крыса в Ордене и сливает информацию. А мы ее отпустили! А теперь она диктует, где нам быть, а откуда уйти. Это просто смешно. Весь этот спектакль в ратуше – абсурд.       Маттео вздохнул.       — А если бы ничего не узнали? — возразил он. — Или услышали бы от нее сущую мелочь, которая не стоила всего риска? Пани Мор, как ты и говорил, может быть обычным вампирским донором. Отсюда осведомленность и уверенность в неприкасаемости: тот, кто пьет ее кровь, обещает защиту и болтает о вещах, о которых любят болтать все особи. Бурза в ее жизни при этом – чистая случайность. Удача. Я не заметил, чтобы она остро отреагировала на намеки о Ядвиге или на упоминание Януша Гербенского, поэтому, скорее всего, никакой пользы Мор нам бы не принесла. Одни сложности.       — Выходит, твое предположение против моего, Маттео, — недовольно сказал Герберт. — Только если я ошибся, мы ничего не теряем, а если ошибся ты, то тратим драгоценное время на пресмыкательство перед богатой сукой и на поездки туда-сюда без видимого результата.       — Поступить по-твоему и ошибиться значит раскрыть целую ячейку Ордена. — Обыкновенная доброжелательность Маттео вновь исчезла. Периодически она испарялась, оголяя железное, неукротимое нутро; Лелде встревожилась. Злоба в нем порождала странное и неприятное ощущение. — Мэри Мор не нищая безродная девка из подворотни, исчезновения которой никто не заметит. У нее есть семья. И куча денег. Забрать ее на допрос все равно что убить – в конце концов ведь к этому и придет. А как ты будешь разбираться с последствиями? Ты об этом никогда не думаешь, Герб, а стоило бы начать. Мэри будут искать. Выйдут на нас. И откупом от полиции и защитой от правительства дело с иностранкой не замнешь.       — Выйдут на нас? — фыркнул Герберт. — С чего бы? Откуда такая уверенность? Мало ли кто в Восточной Европе подрезал дамочек вроде Мор? Ты из Магистрата, а пытаешься мне доказать, что нас бы не отмазали? Все прошло бы гладко, без следов, без последствий, о которых ты так печешься. Важнее всего вскрыть чертов гнойник нечисти и покончить уже с ней. Поколение победителей – это мы. Должны быть мы! И любые средства оправданы, чтобы добиться для Ордена и человечества окончательной сраной победы.       — Твои средства приведут не к окончанию войны, а к открытию нового фронта уже против людей. Мы клялись защищать их, а не использовать.       — Ты сначала докажи, что Мор человек! — повысил голос Герберт. Он легко заводился, зажигался будто спичка, от него веяло свирепым нравом; контролировал ли он себя в достаточной мере, чтобы не наломать дров? Лелде понятия не имела. И вжалась в сиденье сильнее.       — Даже если нет, она связана с людьми своего окружения. Не последними людьми. Они посмотрят, как мы поступили с ней, и неминуемо придут к сомнениям: а не я ли буду следующим, кого Орден Авеля возьмет в заложники при случайном косом взгляде на крест или при владении неудобной недвижимостью? — Маттео взмахнул рукой. —Ты далек от мелочей жизни, я понимаю, нелегко думать о денежных вопросах, когда занимаешься только тем, что охотишься за каждым встречным новообращенным, считая это невероятным вкладом в дело предков, но советую подумать, откуда берется половина финансирования организации? Не с неба и не от Бога. От таких, как Мор. И с ними надо быть предельно осторожными, если нет абсолютной уверенности в преступной связи с нечистью, иначе нас отрежут от денег, причем заранее, на опережение. Если мы станем опасны для людей, которым есть что терять, они нас сами уничтожат. Я повторяю: оснований для радикальных действий у нас нет.       — То есть ты трясешься за деньги? Серьезно?       — А ты считаешь, без денег Орден будет функционировать как прежде? Когда твои дети начнут голодать, ты будешь думать о них, а не о вампирах. — Старший охотник сбавил обороты – он владел собой гораздо лучше. — Я говорю лишь об осмотрительности. За Мэри будут наблюдать, за замком тоже, пока этого вполне достаточно. Позже, чем тебе хочется, но мы выясним о ней все необходимое. Пытки и убийство живых – последнее, что мы будем делать, и только тогда, когда других вариантов не останется. Время древних войн прошло, и мы обязаны быть осторожными.       — Какое же ты дерьмо, Маттео! — с чувством, смакуя слова, словно хотел сказать их давным-давно, выпалил Герб. — Как и половина Магистрата: трусливые, чванливые, высокомерные куски говна! Ради гребаной осторожности и бабла жертвуете всем подряд, в том числе временем – узнаем потом это, тут потеряем неделю, здесь еще месяц... А потом случается как с Пятым в последний раз: просрали его появление и расплатились жизнями кучи народа. Нашего народа! Пустили в расход даже...       Вмешался Винсент. Он неожиданно громко рявкнул:       — Закрой рот, Герберт!       Казалось, по велению главы отряда из мира пропали вообще все звуки. Только шелест шин по асфальту и вой ветра снаружи не подчинились.       Лелде зажала руки между коленями и уперлась взглядом в коврик под ногами. Крики всегда пагубно на нее влияли, ассоциировались с угрозой, вызывали острую необходимость спрятаться, залечь на дно, уменьшиться, стать прозрачной и невидимой. Конфликт никак ее не касался, но все же…       Такого Винсента она не помнила.       Он был не просто выведен из себя. В этом скрывалось нечто куда большее, очень личное, болезненное, не зажившее. Паззл складывался сам: в архивохранилище Маттео подробно рассказывал о первородных, десяти сильнейших, обращенных Каином. Когда речь зашла о Пятом, Тувале, охотник раскрыл ей небольшую, но важную подробность: четыре года назад он напал на Орден, причинив существенный вред. О потерях Маттео решил не распространяться. Они были, объяснил он, их понесли близкие мне люди. Этого хватит.       Мог ли Винс быть жертвой той трагедии? Он кого-то в ней потерял?       А ведь ни его жены, ни детей в ЗОГе, вероятно, не было. Или Лелде с ними просто так и не познакомили, но внятной причины сближать ведьму с одними и отстранять от других придумать она не могла.       По хребту пробежался холодок – знамение верной догадки.       Голос противно захихикал.       Да прольется кровь этих убийц – они пустят ее друг другу! А ты, пророчица, попляшешь на их костях и омоешься в их слезах. Сладкая, сладкая месть… Сладкая чужая боль. Чувствуешь?       Она подавила отголосок жутких фраз, испытав прилив омерзения к себе и тому, что несла внутри. Маттео, находившийся сзади, ближе всех к ней, ничего вроде бы не заметил, но на всякий случай Лелде все равно отвернулась.       Ссора охотников ее вовсе не радовала, что бы ни несла родословная. Скорее тревожила. Война была на пороге, а отряды теряли сплоченность – кто отразит первый удар, если они не встанут плечом к плечу из-за разногласий и обид?       Герберт сбросил скорость. Пропускной пункт приближался.       — Закрываю рот только из уважения к тебе, — пробасил он, однако брошенный в зеркало заднего вида взгляд подтверждал: разговор не забыт.       Конфликт повис между ним и Маттео, так и не разрешившись. Винс промолчал.       На пропускном пункте не досматривали никого, кроме ведьмы: ее вывели из машины, опросили, проверили браслет, фиксирующий передвижения. Демонстративно скривившись, позволили въехать в город. Вся процедура заняла не больше десяти минут, и Лелде машинально отключилась от происходящего. Она прокручивала в голове произошедшее в машине и в ратуше, события наслаивались и тускнели, усталость брала свое, однако она заметила, что Винсента здесь, среди местных охотников, знали немногие. Наверное, он жил в другом месте, и это как будто тоже относилось к Пятому. Или, вернее, к отсутствию семьи. Но кто мог бы рассказать больше?       Анела, разумеется.       Ее дом был точкой притяжения отряда, именно к нему привез всех Герб. Умело управляясь и с детьми, и с хозяйством, она накрыла стол, чтобы покормить мужчин. Сибор крутился возле Маттео в ожидании новостей о Мор, а Герб и Винсент пили кофе.       Как только старший охотник поведал итог встречи, глава отряда постучал по циферблату наручных часов.       — Надо сопоставить время отбытия Мэри из ратуши и время, когда ее брат приехал к замку.       По примерным расчетам выходило полчаса разницы – подозрительно быстро с одной стороны, с другой – вписывалось в логические рамки, если Блейк был неподалеку. Отряд зачистки еще раз связался с Винсом, чтобы отчитаться: далеко они не уходили, установили наблюдение за объектом, ничего примечательного не произошло, а Мэри не прибыла на помощь к родственнику. Ее брат зашел в замок один, что делал внутри — неясно. Не выйдет из него до полуночи – охотники отправят разведчика.       На том и условились.       Маттео ушел к Розе и детям, Герб – к Рекель и сыновьям. То, что между ними пробежала черная кошка, незамеченным не осталось, однако никто не прокомментировал размолвку – видимо, она была не первой, надо было просто переждать бурю. Винсент ненадолго задержался: задал пару наводящих вопросов Сибору, взвесил его ответы, а после позвал к Ядвиге. Не в ту же минуту, но скоро – через день или два, в качестве сопровождения. Особь непростая и повозиться с ней придется серьезно, но младший готов, верно? Он ведь себя уже показал.       Глаза Сибора загорелись; уговаривать его не пришлось, и Винс покинул дом, чуть оттаяв.       — А где он заночует? — шепнула Лелде, улучив момент, когда муж Анелы понесет детям яблочное пюре. — У Винсента тут кто-то есть?       Анела покачала головой.       — Ему предоставили дом, но он редко там бывает, — поделилась она. Затем, вопреки своей любви к сплетням, отвела глаза, словно не была уверена, что стоило продолжать, и в то же время жутко желала раскрыть нечто важное. Быстро придя к компромиссу, скороговоркой выпалила: — Жену Винсента зовут Уинифред, но они… не вместе. Давно. И живут отдельно.       — Разведены? — удивилась Лелде. Религиозность охотничьих общин не позволяла так обращаться с браком.       — Да… и нет. — Анела торопливо, возбужденно затараторила, прикрыв рот ладошкой, хотя никто и не смотрел. — Были особые обстоятельства. Не проси – я не скажу какие, потому что моя болтовня обязательно вылезет наружу, а мне выйдет боком… В общем, сложились печальные обстоятельства, ужасные, необычные для нас, но не мне распространяться о личных делах. О настолько личных. Но я уже это делаю, да? Ладно, Бог меня накажет и будет прав. Расскажу только о разводе… Из-за этих самых обстоятельств брак Винсента и Уинифред развалился. По католическим обычаям расторгнуть союз сложно, нужны серьезные, нешуточные и доказанные причины: прелюбодеяние, аборт… Магистрат задолжал Винсенту, потому что руководство было виновато в… ну, во всем, что привело к этому, к их размолвке. И Винсу помогли: сослались на неверие жены в Христа, религиозный суд поддержал обвинение. Веский повод для развода, пусть и формальный. Уинифред не защищалась.       — Подожди, ее что, судили? — не поняла ведьма.       — Это не гражданский суд, говорю же. Религиозный. Мы все тут верующие, помнишь? Есть вопросы, которые разбираются священниками разных конфессий. Неверие в Христа у наших католиков должен подтвердить викарий. Он получил запрос от Винсента, провел расследование и вынес решение, которое устраивало Магистрат. Уинифред стала как бы… признанной атеисткой. А потому не могла больше быть женой католика.       — А она действительно?..       — Нет! — отрезала Анела. Но, подумав, признала: — Не знаю… Я близко с ней не общалась, но считаю, что обвинение сфабриковано для одной единственной цели: развести их. Винсент скорее убил бы ее, чем продолжил бы с ней жить. А она… она как мы. То есть я, Роза, Рекель. Она не могла потерять веру. Позволила себя оболгать, так как и вправду виновата. Но в другом. Ох, как все запутано для тебя!       — А почему «и да, и нет»? Если они все-таки развелись?       — Потому что суд был несправедливым, спроси кого угодно – точнее, не спрашивай вообще, иначе наживешь проблем. Я к тому, что Уини оболгали, но Господь видит правду. И в его глаза брак, я полагаю, действителен до сих пор. И в моих тоже… Во многих. Да только Винсент – не Маттео, который старается поддерживать отношения ради семьи и ради общества, даже когда они себя изжили. Нет, он не терпеливый и не милосердный. Не ради кого быть таким.       — А как же дети? — Лелде они первыми пришли на ум.       Анела помрачнела.       — Дети… — Оглянувшись, она с сожалением протянула: — Я правда не могу, Лелде, извини. Неправильно обсуждать это. Ты и сама догадаешься… Не будем гневить Бога, ладно? Винсента достаточно обсуждали за спиной. Хватит с него.       Лелде не была против, тему она больше не поднимала. К тому же, догадка у нее имелась: дети, возможно, погибли при нападении Пятого. Чудовищная трагедия, которую и вспомнил Герберт.       «Они пустили в расход даже…».       Их.       Многое встало на место, кроме, пожалуй, одного: в чем тогда заключалась вина Уинифред?       Но ведьму это не касалось, не стоило строить иллюзий. Она легла спать, считая, что отпустит из разума и образ Винсента, и туманные фигуры его дочерей и сыновей, и окровавленные детские игрушки, и кровь, алой лентой петляющую по коридору…       Но они вгрызлись в нее и намертво засели внутри.       Почему-то.       С утра же поступили новые сведения, и они перебили прогорклый вкус картин ужаса и потерь.       Блейк Мор покинул Бурзу за двадцать минут до двенадцати. Дошел до припаркованной на пустынной дороге машины, сел в нее и уехал, судя по направлению, обратно в город. Охотники заключили, что он едва ли что-либо трогал и, вне сомнений, ничего с собой не взял. Можно было продолжать работать, пускай и с определенным риском.       — Странный мужик, — пробурчал, жуя завтрак, Сибор. — Развлекался так, что ли? Нервы испытывал? Огромная старая развалюха, без света, без воды, без тепла, посреди леса. По ночам там и волки завывают, наверное. Ну вот что он там забыл?       — А сестра у него тоже с причудой? — Анела весело подмигнула Лелде. — У них семейное – связываться с нехорошими зданиями, вещами и людьми?       Ты даже не представляешь. Ты не успеешь представить.       Лелде вяло улыбнулась. Она ценила попытки Анелы подбодрить ее и преломить гнетущую атмосферу надвигающихся сложностей, да только они оставались бесплодными. После ночи мнимого спокойствия вернулось напряжение, будто бы общение с пани Мор представляло собой водораздел, за границей которого находилась полная и пугающая неизвестность. Ступить в нее – все равно что спрыгнуть с обрыва. Что ждало там, внизу? Вода? Огненная геенна? Колья и копья? Горы трупов?       Она понятия не имела. Никто не имел.       И все же Орден предпочитал действовать.       Семейные встречи, уютные вечерние посиделки, прозябание в архивохранилище – все это прекратилось с приездом Винсента. Раньше Лелде не вполне осознавала степень его влияния на отряд, но теперь, наконец, поняла: как глава, как командир, как охотник, отчитывающийся перед Магистратом за принятые решения, отвечающий за жизни своих бойцов, он управлял практически всем и все держал под неусыпным контролем. Послаблений тоже не давал. Поэтому, получив от руководства инструкции, сразу приступил к их выполнению. Делегировал на Герберта организацию проезда к Ядвиге – главная сложность опять заключалась в бумажной волоките, связанной с транспортировкой ведьмы без клейма, – приказал Маттео заняться обеспечением, то есть сбором провианта, одежды и оружия. Взять там, куда они должны были отправиться, все необходимое, было неоткуда. Сибору досталась важная, но, по его мнению, самая скучная задача: аккумулировать разрозненные, обширные отчеты, выделить главное, поместить в хронологическом порядке в одну папку.       — Я солдат, а не секретарша, — ворчал он, но, конечно же, делал то, что от него желали получить. Лелде подметила, что Сибор весьма старателен и методичен: в конце концов отчеты были составлены и подготовлены идеально.       Для нечестивой Винсент не оставил ничего особенного. Видимо, достаточно было и того, что ведьма не харкала кровью, не падала в обмороки, не причиняла никакого ущерба и не мельтешила перед глазами. Она действительно старалась; подозрения, сомнения, слежка нужны были Лелде в последнюю очередь. Никуда не влезая и ведя себя покладисто и предсказуемо, она рассчитывала сгладить сложившееся о себе мнение. Оно на данный момент вряд ли было удовлетворительным, если позабыть про Маттео.       — Ядвига помещена в тюрьму, — предупредил ее Винсент перед тем, как уехать на окончательное согласование в корпус, где заседал кто-то важный из Магистрата. Не ожидавшая от него прямого обращения ведьма вздрогнула и обратилась вслух. — Тюрьма – секретный объект. Расположение, планировка, местность – все должно остаться внутри отряда. Не болтай лишнего. Правила ты знаешь.       — Да. Знаю. — Только речь шла не о правилах, а о наказании за их неисполнение. Оно было одно и весьма пугающее: казнь. — Если бы я и хотела передать, то было бы некому. Вокруг лишь охотники… — засуетилась Лелде. Среди гражданских она не жила давно, а прежние знакомства давно уже пресеклись. Почему же Винс ей не верил?       — Не всем другим охотникам положено иметь подробное представления о тюрьмах для вампиров, — сухо пояснил он. Карие глаза оценивающе пробежались по Лелде, а она впервые разглядела в них… груз потери? Скорее всего, оттенки накладывала фантазия, разыгравшаяся после откровений Анелы. Но все же отныне Винс виделся в совершенно другом свете: не замкнутый и хладнокровный, а переживший горе, которое не могло не надломить. Ведьма никого не теряла, никого и не боялась потерять – у нее не было любимых и близких людей, – а он… Каково это – лишиться ребенка? Детей? Жены? Что же именно случилось? Азарт, который иногда в нем просыпался, был связан с местью Пятому за семью? — В том числе не всем женам охотников. Это опасно для них в первую очередь. Ты поняла?       Он намекал на Анелу. Лелде общалась лишь с ней.       Она кивнула со всей серьезностью. Никакой лишней информации, ладно. Ради себя и ради Анелы, милой кучерявой девушки, окружившей проклятую заботой, можно было и не такое пообещать.       Ее волновало еще кое-что.       — А что мне надо будет делать там? С Ядвигой.       Губы Винсента сжались в тонкую линию.       Как же она надоела тебе, да? Эта наглая мертвячка.       — Перевернуть ее мозг вверх дном, чтобы найти Вендидада или пробудить с ним связь. По-другому не получается, а время поджимает.       Древняя так и не сказала ничего полезного? Все недели упрямо молчала? Ее наверняка пытали или что там делали охотники с существами, которых справедливо считали трупами, но это не вынудило ее сотрудничать? Странно и не очень отрадно для Лелде: она сомневалась, что во второй раз легко и безболезненно просочится внутрь Ядвиги.       Но Винсент не спрашивал, справится ли ведьма. Он ушел. А Лелде осталась настраиваться но новый четырехсотлетний рывок назад, в глубины прошлого.       Близнецы Антонс и Андрис ей в этом помогали. Неожиданно, но успешно.       Как и они, ведьма редко выходила из дома. Без сопровождающих и конкретной цели разгуливать по улочкам ей не позволялось. Мир сузился до уютной гостиной с книжными полками, дивана, ванной комнаты и кухни – Лелде вполне устраивал скромный масштаб новой жизни. Чем больше стен ограничивало ее, тем безопаснее она себя ощущала, точно птица в клетке, которая не рвалась на волю, потому как оперилась вне свободы. В своем скованном и зависимом положении она походила на малышей. Неловкость перед ними – ведьма не взаимодействовала с детьми раньше и воспринимала их с долей недоверия и опаски, – исчезла. Глупо, конечно, но, наблюдая за ними, крохотными и активными копиями Сибора, рьяно изучающими все, что попадалось на пути, Лелде расслаблялась. Не по возрасту было считать себя столь же беззащитной и неловкой, как младенцы, однако... Она считала. И Анела, как выяснилось, тоже.       — По секрету скажу: я вообще о дочери мечтала, — засмеялась она. Антонс сполз с нее и направился к машинке на полу. Андрис засунул в рот погремушку. — Они ближе к матерям. Вот выросла бы девочка, такая как ты, только не рыжая – извини, серьезно, но у нас в роду рыжих не бывало, – и делилась бы со мной секретами, сплетничала бы, таскала мою одежду... Сидела бы рядом, как ты сидишь, а я бы размышляла, чем ее накормить, как утешить, как волосы заплести.       — У тебя еще будут дочери. — Лелде развела руками. — В Ордене ведь большие семьи.       — Верно, большие, и верно, еще будут, если повезет на девочек, а не на мальчиков. — Анела мечтательно, будто влюбленно вздохнула. Каре-зеленая радужка подернулась трогательной дымкой. — Но вот в доме появилась ты, и мне захотелось дочь прямо здесь и сейчас.       Лелде даже зарделась: материнский инстинкт, взыгравший в жене Сибора, смущал.       — Я старше тебя, — промямлила ведьма, сопротивляясь приливу нежности Анелы. — И я нечестивая. Нечисть, забыла?       Антонс бросил машинку – та с грохотом, как в страшной аварии, перевернулась и застыла колесами кверху. Раскачнувшись на четвереньках, он с визгом помчался – насколько можно было мчаться, ползая – к Лелде.       — Ну и что! — воскликнула Анела. Убирать сына она и не думала, несмотря на паникующее выражение лица гостьи. — Живая нечисть, подумаешь! Мой отец верил в то, что если ты живой, но заключил сделку с дьяволом, то ты прежде всего не отступник и проклятый, а именно что... живой. Главное слово, понимаешь? Я стою на том же самом. И тебя знаю будто уже тысячу лет: ты спишь под моей крышей, я готовлю для тебя, я так переживала, когда у тебя случился припадок на заднем дворе! Уму непостижимо!       Антонс уже залез к Лелде на колени, да так уверенно, будто половину первого своего года – сколько точно ему было, она не знала, – на них провел. Он был не такой легкий, каким выглядел. Топтался как медвежонок, отдавливая мышцы и мясо. От него веяло... молоком и мамой. Приятный, сладкий запах раннего детства.       — Я быстро привязываюсь к людям, да, ты не исключение. Признаюсь и каюсь. Но Бог велел любить всех ближних, вот я и люблю. И тебя тоже. Мы как подруги, да? Очень разные, но сможем крепко держаться друг за друга в будущем.       Лелде моргнула в ответ на признание, мигом растерявшись. Что надо ответить? Как воспринять? Она бы сгорела от стыда, если бы Антонс ее вдруг оставил, но он и не помышлял об этом. Лез и пробирался вперед, выше, забавно сопя из-за чрезмерных усилий. В таких условиях легче легкого было уйти от темы.       — Просто возьми его на руки. Да, обхвати и прижми к себе. Ему нравится тепло, ну и женская грудь тоже, естественно. Мужчины одинаковы в любом возрасте. Только не дай оттянуть футболку, а не то станешь для него соской-пустышкой. Или хочешь попробовать?       Анела заливисто захохотала, а Лелде покраснела еще сильнее.       Антонс не стал усугублять ситуацию. Он притих; Андрис, обслюнявивший и себя, и то, что ревниво сжимал во рту, будто ощутил перемену настроения брата и оглянулся. Потом подполз к вытянутой ноге ведьмы и уткнулся в ее бедро лбом.       Лелде боялась пошевелиться. Она беспомощно воззрилась на маму близнецов.       Но та только очаровательно улыбнулась.       — И мальчикам ты тоже нравишься. Привыкай к их вниманию. — Жена Сибора хихикнула, но вскоре посерьезнела. Когда озорной огонек покидал тело, она начинала выглядеть гораздо более взрослой. — Отряд скоро уедет, ты тоже… И Сибор. В доме станет пусто. Не скучно – не с Антонсом и Андрисом, – но… Меня все равно это немного печалит. Такова участь всех охотничьих жен. Слушай, Лелде, ничего, если я раскрою тебе тайну?       — Ничего, — шепнула Лелде. Ее ладонь осторожно пробежалась по крохотной горячей спинке и коснулась светлых волос.       — Я так… так хочу, чтобы ваша поездка к чему-нибудь привела. Чтобы вы добились чего-нибудь от Ядвиги, нашли Вендидада, прикончили его, пока он спит, пока слаб. Чтобы Пятый был испепелен. — Она, преисполненная презрением, ожесточилась от одного упоминания Тувала. Его нападения, видимо, задели всех – прямо или косвенно. — Я хочу, чтобы все это закончилось. Война. Борьба. Потери и страх за мужей, за сыновей...       Глаза Анелы увлажнились; Лелде почувствовала себя неудобно. А что, если она заплачет? Как успокоить ее? Чем поддержать?       Но до слез не дошло.       Вздохнув, жена Сибора продолжила:       — Неправильно допускать такие мысли и тем более неправильно произносить их вслух, но мне хочется довериться тебе. Я, может, плохая, бракованная единица Ордена, но я, прежде всего, нормальная мать. И я не желала бы видеть Антонса и Андриса охотниками в будущем. Время летит, его совсем не замечаешь. Если ничего не изменится, то мои мальчики уже через пятнадцать или шестнадцать лет будут вынуждены выйти на службу. В них сильная кровь, да, но в охоте она решает не все. Дело случая, какая особь им попадется: новообращенная и немощная, либо хитрая, злая и безжалостная, которая вспорет одному горло, а второму вырвет сердце. Я верю в лучшее всегда, по мне это заметно, только... реальность ведь доказывает, что образ моего мышления – большая ошибка.       Анела рассуждала о смерти своих детей с таким видом, словно та была предрешена. От этого у Лелде сковало холодом весь позвоночник.       — Необязательно, что все будет... плохо, — осторожно заметила она. — Ведь Маттео больше тридцати, Герберту... сколько? Он тоже взрослый. Как и Винсент. Мальчики могут...       Анела решительно ее прервала.       — Это статистическая погрешность. Наш отряд довольно возрастной, а отряд моего брата погиб, когда старшему из пятерых исполнилось двадцать лет. Мой отец убит в двадцать пять, отец Сибора – в девятнадцать. Я могу привести сотни примеров ранних смертей и единицы – поздних. Да и, Лелде, родителям одинаково больно и страшно терять сыновей, будь им пять, десять, тридцать, пятьдесят... Для нас они всегда дети, слышала такое? А мы бесконечно хороним, хороним, хороним... И пытаемся делать вид, что не жалеем. Что мы рады жертвовать и сделаем это снова, если придется.       Антос задремал – выключился за секунды, по щелчку, и тихо посапывал. Андрис был близок к тому же. Лелде с легкостью могла представить их взрослыми, рослыми парнями, славными солдатами Ордена, но увидеть их мертвыми не получалось даже мысленно.       Но Анела видела. Видела как будто это уже произошло.       Она поднялась на ноги.       — Я молюсь Богу о том, чтобы охотниками мои сыновья не стали. Но возможно это только в одном случае: вы найдете способ разговорить древнюю, она приведет вас к Вендидаду, его прикончат. Без него у Пятого еще меньше шансов, чем раньше, и его убьют тоже в ближайшее десятилетие. Первородных не станет. Без них Каин... Каин, вероятно, избавится от своего проклятья и тоже сгинет. Мир очистится. Антонс, Андрис, мои будущие дети... все они будут живы. И счастливы. Свободны.       Анела верила в то, что говорила. Лелде улавливала нить ее рассуждений, однако не до конца: о Каине и его судьбе ей сообщили мало подробностей. Проклятье первого убийцы поддерживали его потомки? Это предположение или установленный факт? Зачем же он тогда сам их создал? Не понимал последствий?       А свобода охотников... Что означала она для нечестивых? Для Лелде лично? Смерть, конечно. Сейчас Орден использовал одну нечисть против другой, но когда с главным врагом будет покончено, для чего оставлять мелких сошек? Надобность в содержании и контроле над ситуативными сторонниками пропадет. Их всех казнят.       Бей своих, чтобы чужие боялись. Бей, бей, бей! Так они считали испокон веков. А ты... ты ударь первая. Мы дадим знак, наш луч. Дадим знак, когда надо ударить.       Лелде раздраженно мотнула головой. Все это будет нескоро. Убийство первородных – богоугодное дело, но оно не завершит в один миг стычки с новообращенными. На подавление последних очагов сопротивления уйдут годы... Для Лелде они будут целой жизнью.       И Анела, и ведьма – все обретут то, что желали.       — Я ничего тебе не говорила. Оставь все прозвучавшее между нами, — попросила Анела. — И постарайся там... с Ядвигой. Хорошо?       — Я даю тебе слово, что сделаю все возможное, — честно отозвалась Лелде, прекрасно сознавая, как высоки ставки. И, стесняясь, выдавила: — Я не умею быть милой, как ты... Но мне бы очень хотелось дружить с тобой. Дни в твоей компании были лучшими в моей жизни.       Анела расцвела и заворковала:       — А говоришь, не умеешь быть милой! Вы посмотрите на нее... Ох, мое несчастное сердце!       Умиленными восклицаниями жена Сибора разбудила детей. Они недовольно закряхтели; Анела сразу же вернулась в режим заботливой, суетливой мамы. Лелде, покинутая мальчиками, немного расслабилась.       Ночью она думала о них. Об Анеле. О Сиборе и Маттео. О том, какой стала жизнь, когда в ней появились эти люди; о том, какую цену она была готова заплатить за то, чтобы ничего в их отношении к ней не менялось.       Подсознание подсказало: любую.       И Лелде с этим согласилась.       А наутро вместе с отрядом уехала из ЗОГа-140.       Прощание с городом получилось скомканным: ведьма наскоро сложила свои немногочисленные вещи, беспомощно проследила за тем, как Анела впихнула в сумку кое-что от себя, получила перекус в дорогу и осталась одна у тротуара в ожидании отряда. Охотники, их жены и дети шумно переговаривались неподалеку, у порога. Лелде наблюдала за ними с постыдным, немного завистливым любопытством: у нее никогда не бывало трогательных встреч и эмоциональных расставаний, она ни по кому не скучала, как, впрочем, никто не тосковал и по ней. Незнакомые, странные, но желанные чувства – на их демонстрацию нечестивая женщина вроде нее могла лишь смотреть со стороны.       Близнецов будить не стали, Сибор поцеловал их еще в доме, а теперь обнимал Анелу, прижимался губами к ее виску и выводил узоры пальцами на талии. Румяный, счастливый, гордый от того, что вновь вступал в дело – серьезное дело, – он лучился довольством и предвкушением. Анела отпускала его со спокойной душой, но – Лелде помнила про тайну – внутренне все же ожидала какого-то прорыва, который способен положить конец охотничьей службе. Любовь между ними расцветала как прекрасный бутон ликориса; Лелде поспешила отвести взгляд.       Герберт курил, дым от сигареты взвивался ввысь. Отряхивая пепел правой рукой, левой он ласково ерошил волосы младшего сына Иво. Худой, вытянутый мальчишка с отцовскими голубыми глазами не выспался, а потому вел себя на удивление спокойно. Его братья, Тадеуш и Абель, носились по округе, осаливая друг друга. Рекель их не останавливала. Особой нежности к мужу она не проявляла, он тоже не одаривал ее вниманием – Лелде посчитала, что их союз за время брака так и не перешел из разряда вынужденного сотрудничества во что-то большее. Как и говорила Анела, почти все супруги в Ордене такие. Их скрепляла не привязанность мужчин к женщинам, а дети. И, возможно, общая неприязнь к кому-то… к Розе, например.       Недавняя стычка Герба с Маттео развела по углам их жен. Из заядлых подруг они за один вечер превратились в неприятельниц, и Рекель не стеснялась высказывать что-то неприятное о бывшей напарнице во всеуслышание, а Герберт был не прочь послушать. Дружба против кого-то самая крепкая…       А что Роза?       Лелде повернулась так, чтобы ее видеть. Роза считала себя выше окружения – должно быть, на то были самые разные причины; она не реагировала на злословья за спиной, а выглядела еще привлекательнее – не было предела ее красоте. Распущенные длинные волосы, отливающие чистейшим золотом, ненавязчиво подведенные глаза, благородный разлет бровей и облегающее платье – сложно было оторваться от наглого разглядывания. Но Маттео прощался не с ней, а с дочками: с Еленой, ставшей почти что девушкой, не уступающей во внешности матери, с Агнией, которая все еще оставалась беззаботным ребенком с выпавшим передним зубом. Он присел на корточки, чтобы обнять их, а они накинулись на него, едва не повалив на землю – так велико было обожание отца. Сын Вито, сам без пяти минут охотник, стесняться чувств тоже не стал: уперся в папино плечо и кивал, выслушивая наставления.       Маттео был хорошим отцом… Лелде подумала об этом не в первый раз.       Но мужем…       Каким мужем, проклятая душа?       Она не смела судить. Однако не могла не заметить, как Роза потянулась к его губам, а он отвернулся; у нее вышло лишь прижаться к его щеке и оставить там бледный отпечаток помады.       Лицо она сохранила. Ни одна мышца не дрогнула, ничего не выдало разочарования. Но что-то в ее глазах…       Прекрати.       Лелде послушалась. В конце концов, предстояла длинная – наверное – дорога и долгое пребывание в странном, неприятном месте. Лучше размышлять о насущных проблемах, а не о… других вещах, которые не касались и никогда не будут ее касаться.       — Пока, Лелде! — крикнула Анела напоследок, послав ей игривый воздушный поцелуй. Лелде помахала в ответ. В первой машине ехал Винсент с Гербом, во второй – Сибор, Маттео и она. Заднее место, самое удобное, позволило обернуться и окинуть взглядом дом, дорогу к церкви, старую соседку и позабытый кем-то футбольный мяч, к которому устало прислонилась чумазая кукла. Ведьму окатила волна острой, болезненной ностальгии по тому, что она еще и покинуть не успела... Но она схлынула, стоило ЗОГу пропасть за горизонтом.       — А Ядвига далеко? — осмелилась спросить Лелде. Солнце все никак не показывалось, скрытое серым покрывалом туч; на лобовое стекло упали первые тяжелые капли дождя.       — Не особо. — Маттео посмотрел на ее отражение в зеркале заднего вида. — Мы предпочитаем располагать древних особей подальше от городов, но не в глухих местах, куда в случае непредвиденной ситуации подкрепление будет добираться сутки.       — Но она одна, верно? — поинтересовался Сибор, отвлекшись от дороги. — Винс сказал, ее опасно селить близко к другим отродьям.       — Опасно, пока мы не убедимся, что она на них никак не влияет. Сомнений в том, что она потомок Вендидада, практически нет, но вопросы насчет способностей остались. Игнорирование солнечного света может быть как верхушкой айсберга, так и пределом ее умений. Выяснить это надо без ненужных жертв. — Маттео уперся локтем в дверцу и подпер кулаком щеку. — Магистрат выделил для панны Вредины целые хоромы... новообращенных оттуда перевезли. Так что да, она одна. Но забот только прибавилось.       Лелде подалась вперед.       — Почему?       И Винсент, и Маттео вернулись от особи утомленными, а Герберт открыто бесился, сетуя на то, что ему нельзя убить Ядвигу прямо сейчас. Обычное поведение для новичков, но никто из отряда таковым не являлся: Лелде постоянно держала в уме, что они – исключая Сибора – победили одного первородного и выжили после встречи со вторым. Неужели вампир из Бурзы отнимал больше сил? Немыслимо.       Маттео улыбнулся. Немного... умиленно?       — Такой уж у нее характер, — пояснил он. — Когда приедем, расскажу об этом больше. Но вам надо быть готовым вот к чему: просто не будет. И днем, и ночью она выкидывала что-нибудь, а мы реагировали, и так постоянно, потому что наша шляхтянка сразу поняла, что это действует на нервы и истощает. В таком духе и будут проходить недели с ней. Придется попотеть.       Недели? Значит, больше на мелочи они отвлекаться не станут. Цель – поиски Десятого – важнее всего, теперь идти надо лишь к ней.       Безвылазно в тюрьме... Нос к носу с обидчивой, мстительной, взбалмошной древней...       Лелде обхватила себя руками.       А Сибор прыснул.       — Да ладно! За решеткой и в кандалах она уже точно не такая смелая, а? Я ее даже подразню. Нога зажила, а все равно чешется, как проклятая, а все из-за мертвой девчонки. Я ей припомню!       — Ну-ну,— многозначительно, отчасти хитро протянул Маттео и замолк. До конца поездки он больше ничего толкового не произнес.       Лелде старалась следить за дорогой: снова леса, поля, петляние на развязках... В конце концов однообразные пейзажи ее сморили – ведьма задремала. Между сном и явью она ощущала все повороты и притормаживания, до нее доносился стойкий запах свежескошенной травы, топот людей на пешеходных переходах, раскаты грома в отдалении. Она видела, но не глазами, все, что окружало машину, а сбивчивые мысли вяло переворачивались внутри: рассвирепеет ли Ядвига, когда опять ее встретит? Получится ли войти в потоки памяти и пронестись по ним к тому, что поможет в поисках Вендидада? Как скоро можно будет вернуться к Анеле? Где они будут жить? В других камерах? Кто охраняет тюрьму? Кто еще знает...       Тише-тише, последняя колдунья. Что-то не так.       Встревоженный голос пронесся от одного уха к другому, однако не вызвал никакого отклика в Лелде. Непредсказуемый и внезапный, он возникал в самые неожиданные моменты, заменяя собой фоновый шум. Лелде начала к нему привыкать. Старалась игнорировать, как учила Инесе.       Она учила тебя не только этому, пустоцвет. Она учила слышать и различать... Ты слышишь что-нибудь теперь?       Вас, сонно подумала Лелде, вас и себя. Как всегда.       Но что же твои пророчества?       Лелде приоткрыла глаза. По обе стороны от автомобиля смыкались ветви высоких кустарников. Похоже, отряд почти доехал до точки назначения. Солнца до сих пор не было видно, по тусклому освещению ведьма бы ни за что не определила время. Потому она достала телефон.       Половина двенадцатого.       В желудке засвербело.       Голос смутил ее, немного даже напугал. Она прислушалась к себе: никаких предчувствий, интуиция, точно боязливый зверек, спряталась и замаскировалась. Ведьмовство замерло, словно его поместили в чашу с застывающей смолой.       Но пророчества – новая, недавно пробудившаяся специализация. Лелде не умела с ней управляться и не успела как следовало изучить. Ничего удивительного в сбоях не было, да и всегда ли сила, как радар, станет предупреждать о грядущем? Будущее ведь не таит в себе опасность постоянно. Случаются мирные, спокойные дни.       Наивная дура! Впрочем... Пусть будет так. Колесо раздавило одну кость.       Колесо? Лелде встрепенулась. Колесо... это что-то про Мэри Мор? Или она путала? А удовлетворение в голосе, в голосах ведьм прошлого – оно почудилось?       А с какого момента вообще пропало всякое ощущение пророчеств?       Она обязательно задумалась бы об этом серьезнее, если бы впереди не показались ворота с колючей проволокой, протянутой сверху. Высокие, но неприметные, они служили преддверием тюрьмы… и грозными стражами ужасов земных, творящихся в ее стенах.       Пропускной пункт был, на удивление, менее строгим, чем в городе – может, из-за того, что в ЗОГах жили люди, которых следовало оберегать от внешних опасностей, а тут рисковали как раз въезжающие. Дополнительно проверили только Сибора и, разумеется, Лелде, однако без дотошности и пристального любопытства, словно ведьмы тут уже бывали и давно перестали быть диковинкой.       Внутри, на относительно небольшой территории, располагалось одноэтажное здание, очень невзрачное и тусклое, с плоской шиферной крышей и темными дырами окон, а также дозорная вышка.       — На сколько особей рассчитана тюрьма? — спросила Лелде, когда машина остановилась. С виду сюда поместилось бы не больше дюжины вампиров, это только камеры содержания. А нечисть держали взаперти не ради наказания, а ради изучения и контроля – куда же тогда делись лаборатории и жилые комнаты персонала?       — На сто, — ошарашил ее Маттео. Он вылез из автомобиля, галантно открыл дверцу для нее и продолжил: — Все камеры под землей. Так безопаснее. Они оснащены световыми колодцами, слышала про такие? Это зеркальные трубы, которые передают вниз солнечный свет. В ясную погоду наступление полудня было для вампиров все равно что начало Судного дня… Темными оставались только углы, и особи жались к ним и сидели так часами.       — Жалкое зрелище, — подтвердил Сибор. От ехидного взгляда Маттео он стушевался: — Да, лично я не видел, не спорю! Но слышал же! И вообще, свет тут использовали для пыток, верно? Не для казней?       — Для казней тоже, но редко. И давно. Колодцы устарели, солнечные лампы эффективнее.       Четыре стены, а посередине – пятно солнечного света, которое росло, ширилось, подпаливало кожу, пока ты припадал к рассеивающейся тьме. И вот так – каждый день, пока не шли дожди, пока в права не вступала ночь. Но даже кратковременная передышка – мучение, потому что она обещала: все вернется. Жар и солнце – тоже. Так заведено.       Лелде передернуло.       Пока не подошли Винс и Герб, она успела бегло осмотреться. Ничего примечательного не обнаружила, разве что запустение и мрачность ввергли ее в уныние: провести недели тут после оживленного дома Анелы будет непросто. Впрочем, отряд все-таки не был предоставлен сам себе. Вскоре дверь здания, одной из двух построек, выглядывающих из почвы, приоткрылась, и на порог вышла высокая женщина, а за ней – мужчина-охранник в точно такой же форме, какую носили солдаты на пропускном пункте.       Хоть какая-то компания…       Как считаешь, Ядвига слышит ток твоей крови из своей норы? Она ведь очень близко. И она тебя помнит.       Лелде укусила щеку изнутри, чтобы прийти в себя. Хватит, хватит этой чепухи!       — Ну наконец-то! — проворчал мужчина, спускаясь с лестницы – в ней было всего-то четыре ветхих ступени. — Все, я поехал. Надоело сидеть в этой дыре, пока вы шляетесь Бог знает где. Винсент, больше не проси тебя заменять. Старая мертвая сука меня достала, разбирайся сам. Пока, Уини!       Уини… Уинифред? Жена Винса?       — Здравствуй, Уинифред, — поприветствовал ее Маттео, пропуская недовольного члена Ордена мимо себя. Уходя прочь, тот не оглянулся и не задержался, чтобы пожать товарищам руки. — Полагаю, ничего не изменилось? В поведении Ядвиги.       — Не изменилось, — ровно отозвалась она. Темные глаза – совсем как у мужа – не отбрасывали бликов, понять их выражение Лелде не сумела.       Она была угловатой, болезненно худой, а оттого нескладной. Рукава водолазки обнажали обтянутые сероватой кожей кости запястья, да и скулы торчали, как острые скалы, веками обтачиваемые волнами. Короткая стрижка – совсем короткая, мужская, – подчеркивала осунувшийся вид лица. Когда ее взгляд, пустой и потухший, остановился на Лелде, ведьме стало неловко.       — Я подготовила для нечестивой спальню в левом крыле. Но людей на слежку за ней у меня нет.       — Они не потребуются. Она носит браслет, — сказал Винс и направился вперед, к входу. Там он обошел жену – бывшую – и проник внутрь. Герберт последовал за ним.       — Мы доверяем Лелде, — пояснил Маттео, мягко подтолкнув ее. Лелде послушно пошла, чувствуя себя гораздо спокойнее в компании Сибора и Маттео, чем один на один с охотничьей супругой, которая, судя по всему, потеряла ребенка или нескольких детей в день нападения Тувала. Наверное, с трагедией и был связан ее облик. И ее безразличие к происходящему.       Но кем она была тут? Что именно делала?       — Уинифред – начальник этой тюрьмы, — рассказал Маттео, точно определив, что именно вызывало затруднения у Лелде. Они уже пересекли полупустой холл, свернули к металлической лестнице и начали спускаться по ней вниз. Сибор пытался разговорить жену Винса и создавал кучу шума позади, а перед Лелде звучали лишь шаги Герберта и Винсента. — До Ядвиги в разные периоды здесь обитало от семи до пятидесяти шести особей, преимущественно молодых, конечно. Но все-таки у Уинифред богатый опыт.       Пятьдесят шесть... Лелде ни разу в жизни не видела столько вампиров разом и даже вообразить боялась, каким упорством и характером надо было обладать, чтобы поддерживать среди них порядок, какое-то подобие дисциплины. А хуже всего: жить тут. Спать. Проходить по коридорам. Ощущать за решетками... хищников.       Голос Уинифред пронесся гулким эхом. Лелде подпрыгнула.       — Охотники направо. Ведьма за мной.       Потерянно обернувшись на Маттео, она столкнулась с его улыбкой, от которой стало как-то стыдно; охотник воспринимал ее как зверушку или малолетнюю дурочку. С другой стороны, такой она и была. Прижалась к стенке, а сама надеялась, что жалкий вид тронет хоть кого-нибудь и заставит сопроводить дальше, а не бросать с Уинифред...       — Смелее, — смешливо, но без издевки кинул Маттео. Дорогу отряд, похоже, знал и без подсказок, а вот ее надо было провести.       Винсент ушел и увел коллег. Лелде поплелась за Уини.       Стоило завернуть в левое крыло, как под неровным желтым светом мигающих тут и там ламп Лелде открылись покинутые камеры и прутья решеток. Открыв рот, она смотрела на них, проходя мимо, и замечала все больше деталей: прикованные к полу цепи с разомкнутыми кандалами, царапины на стенах, пятна. Сырость и затхлость подземелья давила на плечи, а ведьмовство чуяло: вокруг много, нестерпимо много страданий, боли и страха. Они наслаивались годами, десятилетиями – и не знали выхода. В пределах тюрьмы Средневековье так и не закончилось, а Инквизиция продолжала жить.       Инквизиция, о да. Каратели и палачи. Ты мыслишь верно.       Но мыслила не она, а ведьмы ее рода. А раз так, пора было прекращать.       — Твое койко-место. Тумбочка здесь, туалет и душ прямо за углом. — Доведя Лелде до крохотной комнатушки, Уинифред указала пальцем на приоткрытую дверь. — Сотрудники тюрьмы патрулируют территорию сверху и комплекс под землей утром в четыре, днем в два часа, вечером в семь и ночью с двенадцати до двух. Ты обязана быть либо здесь, либо с охотниками, если в указанное время отсутствуешь – считаешься нарушительницей правил и беглянкой со всеми вытекающими последствиями. Какие-нибудь вопросы?       Уинифред не волновало нахождение нечестивой ближе положенного, посягательством на собственные владения ее приезд сюда тоже вроде бы не считался. Лелде ощутила, что для начальника тюрьмы она была обыкновенной задачей, которую руководство потребовало разумно, в кратчайшие сроки решить. И супруга Винса решила. Как простенькое уравнение.       Где похоронены ее дети? Остался ли кто-то в живых? Эта должность, сложная, напряженная, зато отдаленная от всяких проявлений мирской жизни – откуп Ордена после несправедливого обвинения? Винсент позволил ей остаться на месте или выступал против? Вместе с вампирами перевели и большую часть работников? В каких условиях находилась Ядвига и…       — Где она? — не удержалась Лелде, произнеся это вслух. Наименее некорректный вопрос из всех, что за секунду пронеслись в сознании. — Древняя.       — Недалеко отсюда. Надежно закрыта и не выберется сама. Еще?       Мурашки побежали по хребту.       Недалеко. Предстояло часто туда ходить, да?       — Все.       Уинифред кивнула. Прежде чем оставить ведьму, она апатично добавила:       — Менструальная кровь не вызывает в вампирах чувства голода и чаще всего ими игнорируется. Но если у тебя пойдут месячные, сообщи мне. Реакция древней непредсказуема, и мы должны быть к этому готовы.       Краска – красная, яркая, жгучая – разлилась по лицу Лелде пятнами. Со стороны она не видела, но точно знала, что так оно и было. Все рыжие люди краснели одинаково.       Черт, а ведь и правда... Стоило вспомнить о месячных перед тем, как сюда ехать, и расспросить Анелу – было бы не так стыдно обсуждать это с ней. Вроде бы ничего особенного, здоровые взрослые женщины в современном мире не должны были падать в обморок при разговорах о биологически неизбежных процессах своего организма, но у ведьм менструации выпячивались, демонстрировались, от их начала, от их хода зависело развитие ведьмовства. Возможно, в детстве Лелде это ранило, а теперь ей неизменно становилось неловко, как будто она прокаженная или чумная. Здравый смысл подсказывал, что она ошибалась, но тревога противостояла ему каждую минуту.       До месячных – дней семь-восемь, если ничего не собьется. Оставалось только надеяться, что за неделю Ядвига расколется и из тюрьмы получится уехать.       — Хорошо, скажу, — зажато выдавила из себя ведьма. Уинифред развернулась и ушла, никак не отреагировав на ее слова.       Глядя на ее сутуловатый удаляющийся силуэт, Лелде запоздало удивилась: а разве у нее самой не бывало... ну, крови? Раз родила детей, значит обыкновенная женщина. Как ее тогда допустили до контакта с вампирами?       То, что делало ее матерью, давно истлело. Снаружи и внутри. Вместе с гниющей плотью ее младенцев.       Прилив отвращения – к голосу и к себе за то, что не имела возможности его заглушить – вызвал еще и тошноту. Кое-как справившись с ней, Лелде принялась обустраиваться.       А к вечеру Винсент собрал весь отряд у себя и приказал Маттео:       — Проинформируй ведьму и Сибора.       Тот был всегда готов с радостью поделиться добытыми сведениями.       — Предварительно было принято решение отселить Ядвигу от других особей, это вы знаете. Она очнулась в камере в тот же день, когда сюда попала, при этом могла чувствовать вокруг только людей. Исходя из своего опыта работы с древними, я предполагал, что общая слабость, голод и дезориентация заставят ее вести себя агрессивно, как свойственно диким животным, загнанным в угол. Но первые трое суток она провела как образцовый заключенный...       Лелде сконцентрировалась, опасаясь упустить что-нибудь важное, а под это понятие попадало почти все. Как поведал старший охотник, Ядвига на пару дней впала в кататонию: вела себя вяло, заторможенно, не обращала внимания на происходящее рядом. Ступор сопровождался периодическим оцепенением с повышенным тонусом. В целом для ее вида это проявление нетипичной реакции на угрозу и стресс.       — Вначале я посчитал, что так сработали гены Вендидада, но ошибся.       — У твари случилось позднее зажигание, — проворчал Герб, сложив руки на груди.       Утром четвертых суток Ядвига как бы очнулась. Шок, растерянность, отсутствие мотивации были забыты, а агрессия воспряла духом в двойном, даже тройном размере.       — Мы пытались разрушить камеру. Бились головой о стены. Царапались. Ломали клыки о прутья решетки. Устраивали показательные истерики, — с оттенком странной нежности, будто говоря о первых шагах дитя, перечислял Маттео, — начинали безрезультатно охотиться на проходящую мимо охрану… В общем, мы были очень капризными. Но это нормально.       Нормально или нет, однако Ядвига не планировала останавливаться: рычала, шипела как умалишенная, отринула человеческую часть себя и первое время неистовствовала как настоящее животное – сил на это у нее хватало. Обкалывать особь концентратом посчитали нецелесообразным: в спутанном и мутном сознании она бы точно ничего полезного не сказала. Да только выходило, что и без своеобразных успокоительных на откровения древняя не шла.       — Для вампира, которого перестали кормить, она была на удивление активной, — добавил Маттео.       Герберт согласился.       — Орала тут по двенадцать часов без перерыва, лишь бы не дать никому поспать.       Неукротимая, слепая ярость, шумное сопротивление не могли продолжаться долго. Вернее, могли, но Ядвига, похоже, пришла к выводу о том, что такая игра не стоила свеч. Она избрала другую тактику: вредительство, нанесение урона исподтишка, бесконечный террор.       Винсент, подперев стену, невесело хмыкнул.       — В этом она преуспела.       Древняя оказалась не в конец обезумевшей от затворничества убийцей, а наблюдательной, изобретательной и хладнокровной бестией: успокоившись, она принялась следить за всеми, кто имел несчастье попасться в поле ее зрения. После, собрав какую-то информацию, ставила эксперименты с целью выяснения реакция на то или иное свое действие. А когда добивалась негативного отклика... Нетрудно догадаться, что она творила после.       — Одного охранника выводил мерный стук. Другого – напевания. Третий недостаточно хорошо скрывал, что боялся ее приступов гнева. Каждая смена длилась двенадцать часов, иногда подчиненные Уинифред работали вместе, иногда порознь. Комбинаций людей и персональных триггеров было много, — объяснял Маттео. — Ядвига запомнила все. В смены того, кого пугал ее гнев, она громила камеру, в смену второго стучала... Думаю, смысл понятен. Подход она нашла к каждому, и сколько бы персонала ни сменилось, доводить их до нервного срыва для особи не составляло особой проблемы.       — Даже вас достала? — присвистнул Сибор. — Я-то ее почти не видел.       — Достала.— Герберт скривился. — С охранниками она развлекалась от скуки, а нас возненавидела. Ясное дело, что в ее тупой башке укрепилась мысль о мести или типа того.       — К тебе у Ядвиги больше всего претензий, — усмехнулся Маттео.— Ты забрал ее кота и стрелял в нее несколько раз.       — Пусть в задницу себе претензии засунет, — грубо ответил он.       На сложившихся между отрядом и вампиром отношениях больше не останавливались. Разве что специально для Лелде добавили, что к посетителям Ядвига настроена резко и нетерпимо, а потому даже небольшую свободу – снятый намордник– у нее отняли. Она закована в кандалы, то есть руки и ноги сцеплены, передвижение ограничено, голод не утоляется. Были созданы все условия для того, чтобы ослабить нечисть и не дать ей довести окружение до бешенства. Отчасти это помогло: Ядвига больше не имела физической возможности приносить неприятные сюрпризы. Но сговорчивее она тоже не стала, и это для отряда и всего Ордена составляло главную сложность.       — Молчала, молчит, будет молчать дальше, — вступил в беседу Винсент. — Она упрямая.       — Связи, скорее всего, нет, не заметил, чтобы она ее чувствовала, — задумчиво протянул Маттео. — Не как таковой нет, а конкретно сейчас. Приглушена или вовсе не пробудилась, что наводит меня на подозрения... В гибель Десятого я не верю, но если со своим потомком он не поддерживает даже ментального общения, то, получается, он до сих пор спит, пребывает в крайне глубоком сне. Восстанавливается после поражения в шестнадцатом веке. И так намного лучше: первородный, впавший в анабиоз, относительно легкая мишень. Это хорошая новость. Плохая: мы не добились от Ядвиги полезных сведений и не поняли, как наладить связь.       Винсент констатировал:       — Время уходит. Слухи среди нечисти распространяются. Скоро о том, что Вендидад, вероятно, жив, будут знать все, а Тувал не станет долго ждать и своими силами попытается отыскать единственного равного себе союзника. Может, с помощью той же Ядвиги. Магистрат прогнозировал обострение ситуации через месяц, надо готовиться к нападениям и волнениям в этот период. Пока особь тут, бояться нечего: слишком ограничен круг посвященных, а Дениза и Рой уже мертвы. Но лучше за отведенный срок добиться какого-то результата. Потому что если двое первородных объединятся...       — Начнется война, — закончил за главу отряда Сибор. Не обнадеженный новостями, он перевел взгляд на Лелде. — И наш шанс – ты. Потоки памяти. Нужно выудить из них... что-то?       Маттео кивнул.       — Нужно попробовать.       Вся уверенность в Лелде мигом растаяла – на нее свалилась слишком большая ответственность, и под ее гнетом невозможно было сохранять спокойствие. Разнервничавшись, она задергала ногой и прикусила большой палец.       — Начнем сегодня же, — объявил Винс. — Пойдем к особи, ведьма. Может, ты что-то ощутишь.       — Это – пробный контакт, — напомнил Маттео. — Не переживай. Сегодня ты устала, поэтому просто посмотришь на нее, определишь, пускает она в свою голову или нет. Да и на ее реакцию я бы тоже хотел глянуть.       — Хорошо, — покорно согласилась Лелде, а внутренне сжалась в тугую пружину.       Боже!       Страх взметнулся, как открытое пламя. Нервозность захватила Лелде в плен, однако пасовать было поздно. По виду Винсента она уяснила: ситуация вправду серьезнее некуда, возиться со слабыми звеньями глава отряда не видел смысла. Если нечестивая откажется, взбрыкнет, затянет процесс, облажается – она пропала. Магистрат не станет выгораживать ее вечно.       Древняя тебя услышала. Колдунья, колдунья идет! Горькая кровь... Ну ничего. Она испивала и не такое.       Голос взвинчивал Лелде еще сильнее. Впрочем, впечатление производил скорее не он, а путь к Ядвиге – долгий, удушающий путь. В крыле, где ее удерживали, было влажно и жарко, кожа сразу покрывалась потом – вампир точно учуял бы запах. Пространство окутывала тишина, в которой топот шагов звучал особенно громко. Низкие потолки нависали и давили, а пустые камеры напоминали: нынче здесь был лишь один хищный зверь, но он стоил десятка новообращенных. Он ненавидел их, охотников. И ненавидел Лелде.       Завернув за угол, ведьма сглотнула.       Впереди, в небольшом закутке, и поджидала Ядвига. Ей выделили особое, отрезанное от чего-либо место; королевские покои для венценосца, которого скоро отправят на плаху.       — Древние особи способны обходиться без пищи длительное время, чем старше вампир, тем больше у него внутреннего ресурса на выживание в любых условиях. — Маттео притормозил, чтобы идти с Лелде шаг в шаг. Их плечи соприкоснулись, как часто бывало раньше. — Пару дней в качестве опыта мы давали ей животных в минимальных для нечисти объемах. Было любопытно проверить, как она воспримет такую пищу: для обычных отродий животная кровь съедобна, но на вкус противна, как если бы мы ели плесневелый хлеб. Ядвига не выказала брезгливости или недовольства. Она плохо чувствует вкус... что странно. И не имеет предпочтений. А еще: поглощает, точнее, пытается поглотить гораздо больше, чем какой-либо виденный мною вампир, можешь себе представить? В общем, если выудишь из нее, почему так сложилось, когда и каким образом, я буду благодарен.       Она рассеянно кивнула, глядя прямо на Ядвигу, укрытую причудливым узором теней. Она сидела на полу, а юбка платья, того самого, что было на ней в Бурзе, приподнялась к бедрам и оголяла согнутые в коленях ноги. Волосы со склоненной головы непроницаемой черной рекой лились вниз, закрывая лицо. Даже в свете тусклой желтой лампы они сверкали и переливались иссиня-черным, угольным оттенком. Ручные кандалы-колодки с цепью, вдетой в металлическое кольцо внизу, опоясывали запястья, ножные – щиколотки. Конструкция выглядела надежно и основательно, но Лелде все-таки прикусила губу. Если бы Ядвига только захотела…       — Близко к прутьям не подходи, — сразу же предупредил Герб, не дав Лелде опомниться. — Она голодная, злющая и изворотливая. Стой тут. Завтра впустим тебя внутрь и подстрахуем, но сегодня лучше без подвигов.       Входить к особи ведьме совершенно не хотелось. Она решила подумать об этой перспективе позже, чтобы не сойти с ума сейчас. Охотники следили за ней, оценивали ее – не стоило давать им пищу для ненужных рассуждений.       Лелде, помявшись, медленно, без резких движений опустилась на корточки.       А Ядвига до сих пор не двигалась.       Но она смотрит! Прямо на тебя. Смо-о-отрит.       Кое-как вышло подавить жуткое впечатление и унять дрожь в коленях. Пусть вампир наблюдает... Пока отряд рядом, ей ничего не грозило.       — Привет, Ядвига, — осторожно начала Лелде, ни на что толком не надеясь. Было глупо даже на миг представить себе, что древнее существо, прожившее в изоляции несколько веков, получившее смертельную обиду от незваных гостей, выгнавшее ведьму из своего разума в приступе неконтролируемой злости, вдруг ответит взаимностью. — Я... колдунья, так ты меня называла. Я хочу поговорить. И все. Обещаю, что не сделаю ничего против твоей воли.       Частично Лелде, конечно, врала — или, вернее, недоговаривала. Охотники ожидали от нее не светской беседы, а конкретного результата, причем как можно скорее. Но, выложив все карты на стол, доверия она бы не добилась. Хотя доверие — громкое слово. В случае с Ядвигой подошел бы и простой... добровольный контакт.       Верно?       — Ты ее еще в десна поцелуй... Или понравилось, как тварь тебе горло разодрала?       — Замолчи, Герберт. Не влезай, — осек Винсент.       Маттео не шевельнулся, Сибор тоже. Лелде продолжила сидеть на корточках. Что еще можно было придумать? Как подступиться? Если в первый же день уйти ни с чем, Винс, скорее всего, задаст много неудобных вопросов. Да и Анеле она обещала сделать все возможное... Но особь не так проста, а действенных рычагов давления на нее не было — ни у ведьмы, ни у кого-либо еще.       Но неожиданно Ядвига двинулась. Не в ответ на приветствие или яд Герба, нет. Просто потому что сама так захотела.       Зазвенели цепи. Разорванный в Бурзе лиф оголил грудь, но особь не попыталась прикрыться — на наготу ей было все равно. Водопад бесконечно длинных волос разошелся, и Лелде, прикованная к месту ужасом, предвкушением и паникой, увидела ее лицо: бледное, на сей раз изможденное от голода, худое и вытянутое, но все же юное. На нем сверкали глаза: горящие золотистым огнем озерца с крошечными точками-зрачками. Как у котов в полумраке. Как у Бакулы в видении. Как у хищника.       Ядвига на четвереньках, не спеша и не суетясь, подползла к решетке. Для того, у кого были скованны руки и ноги, она двигалась очень плавно и изящно. Внутреннее чутье Лелде считывало это как проявление опасности и агрессии, но мозг подумал иначе.       Не дай слабину. Не показывай страх. Вампир заинтересовался — удержи его внимание. Разговори. Обращайся как с равным.       Попробуй.       Маттео позади насторожился, сделав предупредительный шаг вперед. Ядвига пусто, скучающе взглянула на него снизу вверх, а потом вновь уперла взгляд в ведьму. Немигающий взгляд. Холодный и расчетливый, как у рептилии.       — Мы можем... пообщаться? — неловко предложила ведьма.       Без постоянного вливания крови древней было нехорошо, Лелде это заметила. Нечисть ослабла; внешне потеря сил проявлялась еще не слишком ярко, однако уже дала о себе знать: проступившие под кожей сизые вены, темные пятна под глазами, начавшие западать щеки, хотя намордник по большей части их скрывал. Будто истинная личина мертвеца, разлагающегося трупа, брала верх над привлекательным, иллюзорным обликом бессмертия.       Ее тело, может, тлело, но разум оставался в полной сохранности.       Изогнувшись, Ядвига умудрилась приподнять руки и вытянуть указательный палец. Она направила его к виску. Заостренный коготь коснулся кончика брови.       Лелде замешкалась и призналась:       — Я не понимаю...       И тогда Ядвига разомкнула сухие потрескавшиеся губы.       — Говори здесь. Ты ведь так умеешь, колдунья. Иначе я не желаю.       Она зазывала... в свое сознание? Приглашала ее, Лелде, к себе в голову? С чего бы? Странная перемена, резкая и ничем не обоснованная.       Особь поскребла ногтем по своему лицу. Намекнула, что не собиралась ждать долго.       Змея! При жизни и после — ядовитая и скользкая. Стоит ли соглашаться, огонек? К чему тебя призывают пророчества?       Это был шанс! Невероятно щедрое предложение. Пророчества молчали, как и раньше, а Лелде про себя твердила: да, Ядвига ведет себя странно, но ее разум открыт для вторжения. За пару минут можно узнать много ценных сведений, увидеть то, что прежде скрывалось. Если особь пускала сама, то препятствий Лелде бы не встретила. И не признак ли это отчаяния — сговор с врагом? Вдруг древняя устала сидеть взаперти и сдалась, но гордость не позволяла сложить оружие перед членами Ордена, захватившими ее в плен?       Ведьма обернулась на Маттео, беззвучно спрашивая, как лучше поступить.       — Ты уверена, что хочешь? Что это безопасно для тебя? — Он нагнулся. Широкие плечи перекрыли свет, и на Лелде упала большая тень.       — Что, разучилась вслух разговаривать? А раньше была болтливая, что же случилось? Что не так? — нарочито жалостливо протянул Герберт. Казалось, что ненавидеть особь он стал только сильнее, а потому не упускал возможности поиздеваться над ней — морально и физически. Для многих охотников вампиры никогда не переходили грань работы и службы, но Герб, похоже, считал их принципиальными противниками. Идеологическими и экзистенциальными, как учил Магистрат.       А вот Ядвига упорно делала вид, что никого, кроме ведьмы, рядом с камерой не было. Ни друзей, ни убийц и палачей.       — Последнее предупреждение, — серьезно пробасил Винсент. Герб вскинул руки, как бы соглашаясь не нарушать мир и спокойствие, но подошел к клетке еще ближе. Провоцировал?       — Лелде? — Маттео поддел ее подбородок указательным пальцем. Он быстро его убрал, быстро заканчивалось любое его касание, только вот когда их стало так много, что Лелде запомнила? Жар поднялся по шее ввысь, устремившись к скулам. — Древняя непредсказуема. Мы не знаем, чего ждать. Я не знаю. Все будет нормально?       Он спрашивал у ведьмы, как у специалиста? Ее это удивило. Да Лелде ничего не смыслила в ведьмовстве и своих силах. Она знала одно: надо пользоваться ими во всю мощь, постоянно, везде, если это обещало принести пользу Ордену и не шло наперекор прямым приказам.       Она пожала плечами       — Наверное. Не уверена, но хочу попытаться. Если что вы ведь мне поможете?       — Я помогу, — твердо пообещал он. Уверенности в Лелде прибавилось, и она снова перевела взгляд на ожидающую решения Ядвигу.       Та закрыла глаза, поняв вердикт без объяснений.       — Делай, — повелела особь.       Лелде настроилась.       С бессознательным телом было, конечно, проще, чем с активно мыслящим существом — не мешали порывы, не отвлекали резкие импульсы, двери укромных уголков памяти были настежь открыты, выбирай какая понравится да заходи. В Бурзе она так и поступила, просочившись в яркий просвет, то есть момент, который не растворился под гнетом новых пластов пережитого — лес, день смерти, день порочного воскрешения, пан Януш... Теперь же ведьма не улавливала ничего примечательного. Ядвига была как белый чистый лист с едва заметными вкраплениями причудливых алых пятен.       Она не сопротивлялась, открывая... себя.       Ведьма успела обрадоваться: такого легкого, не травматичного, быстрого вхождения в поток у нее еще не бывало. Одна секунда, вторая, третья — и вот она здесь, среди чужого ничего, в пространстве без мыслей и полутонов эмоций. Постепенно оно стало окрашиваться, трансформироваться во что-то смутно знакомое и довольно четкое.       Лелде огляделась.       — Что ты показываешь? — спросила она. Скрываться не было резона — Ядвига понимала, что кто-то бродил по извилинам мозга. Благодаря осведомленности носителя воспоминаний ведьма обретала в них собственную осязаемость; она перестала быть бесплотной, эфемерной дымкой.       Уйди, пока не поздно!       Нет, решила Лелде, не уйду, никто не заставит меня уйти. Она задрала голову: над ней появилась выпуклая прозрачная сфера, часть сложного, не до конца понятного ей механизма. В его отражении она видела сначала лишь себя, а потом позади мелькнули черные пряди волос особи и она сама — свободная, без цепей и намордника.       Из сферы на пол полился... солнечный свет?       Ведьма поняла: Ядвига явила ей очень свежее воспоминание. Все вокруг было тюремной камерой, а механизм вверху — это солнечный колодец, который использовали для казней и запугивания. Неизвестно зачем, но древней тоже продемонстрировали его работу. Солнца особь, как недавно убедились охотники, не боялась, но его вид завораживал. Лелде ощутила смесь концентрированных, густых эмоций: чистый, наивный, детский восторг, жадная нетерпеливость, ранящая жалость к самой себе...       Ядвига потеснила вторженца и встала прямиком в центр бледно-желтого луча. Ее густые ресницы, блестящие от света, затрепетали, а выжженный на груди крест заалел. Тепла она не чувствовала, но, казалось, старательно придумывала его. И нежилась в нем, призрачном, как в теплой постели.       Ведьма засмотрелась, гадая, что древняя хотела этим сказать, но тут Ядвига дернулась. И резко повернулась к Лелде.       Во что бы оно ни превращалось теперь, воспоминанием это не было даже изначально. Лелде, осознав ошибку, в ужасе попятилась, да только бежать было некуда — граница созданной сознанием сцены пошла рябью, однако не разрушилась и не треснула.       — Глупая колдунья, — злобно хохотнула Ядвига, показав клыки. — Ты попалась. Снова.       Древняя не могла навредить Лелде в реальности — не сидя за решеткой, не в окружении охотников, не тут, не сейчас. Так что же оставалось? Использовать трюк ведьмы против нее самой. Об этом и рассказывал Маттео: Ядвига не растрачивала силы попусту, а искала слабые места и била туда — может, всего один раз, зато наверняка, без промахов.       Как же глупо было попасться на ее уловку в первый же день!       Особь вцепилась в голову воплощения Лелде и сдавила ее. Основание черепа разломилось, и в образовавшуюся прореху хлынула вязкая каша мыслей, слов, чувств, зловонные ошметки нечеловеческой ненависти, горя и боли.       Я убью тебя, убью их, убью всех. Я хочу, чтобы убили меня. Мой замок, мой дом, склеп моего пана — зачем вы забрали меня оттуда? Жестоко, хотя вы понятия не имеете, что такое жестокость. Вендидад, Вендидад, создатель — пусть сдохнет! Ненавижу его. Клялась дождаться его появления, но не клялась ему служить — все было наоборот. Но вы не знаете. Вы не заслужили знать. Да разве у меня есть выбор? Или вы, или другие мертвяки... А я хочу истребить и других. Ты подслушиваешь, колдунья? Тебе больно, но ты все равно подслушиваешь. Ты сильна настолько, насколько противна кровь в твоих жилах? Подлая тварь, без спроса вошла туда, куда тебя не звали, и я этого не позабуду. Но ты еще нужна им... Значит, нужна мне. Не смей больше лезть, пока я не скажу тебе, что можно. Ослушаешься — и умрешь, клянусь всем, что у меня осталось. Скажи им, чтобы отпустили, и тогда я поведаю, что мне известно. Будет или по-моему, или никак, колдунья. Вы — пыль под ногами шляхтичей, а я была все равно что шляхтянка. Иди прочь!       Ядвига оттолкнула Лелде там, в недрах видения; в реальности их разделяла решетка, но что-то все равно случилось: тело ведьмы повело назад. Маттео поддержал ее, не дал упасть, а Лелде, распахнув глаза, закашлялась, выплевывая кровь вперемешку со слюной. Та текла из ноздрей и ушей, разлилась на белке. Она была всюду.       Зрачок выплыл из зеленой глубины, занял отведенное ему место в центре радужки. По позвоночнику стрелой промчалась острая боль, словно все органы одновременно свело судорогой. Лелде беспомощно захрипела.       Пальцы Маттео прижались к шее, что-то ощупывая. Он обеспокоенно, но при этом профессионально осматривал ее, пока Герб поднимал шум:       — Что случилось? Ты теперь каждый раз будешь такие фокусы показывать или что, рыжая? Может, сдать ее обратно Магистрату? Она подпорченная.       Сибор присел возле ведьмы, оперевшись на одно колено. Искреннее участие, прозвучавшее в его голосе, тронуло ее.       — Да нет же, Герб. Ей плохо, без шуток. Лелде, это как было с Бакулой? Тебе нужна вода или еще что?       Она уже почти пришла в себя — Ядвига вгрызлась в мозг и разорвала пару нервных окончаний, но, по неопытности или по нежеланию, не нанесла непоправимого, страшного ущерба. Ничего схожего с перегрузкой от скачка через десятки поколений ведьма не ощущала. Дезориентацию, вялость, слабость — да, однако страх перед реальной и весьма близкой перспективой смерти отсутствовал.       Ее не убили. Не прикончили. Могли, но не стали.       Какой позор — проиграть в схватке разумов вампиру! Но, лучик, вампир, с которым столкнулась ты — странный. Он не должен быть таким... Будь внимательнее.       Лоб покрылся холодной испариной, а кровь замедлила ход. Лелде вытерла ее под носом и с губ рукавом. Прочистила горло и облокотилась на Маттео — он не был против. Найдя глазами Винсента, она увидела, что тот отрешенно изучал древнюю, полностью уйдя в свои мысли. Хотя последнее было отчасти неверно: связь с происходящим он все-таки сохранял.       Не глядя на ведьму, глава отряда утвердительно произнес:       — Она тебя обманула.       Он быстро догадался... Лелде не стала юлить.       — Да. Показала ложное воспоминание... Ей же не позволяли находиться на солнце? — Винсент даже не стал отвечать. Разумеется, не позволяли; бессмысленно использовать неработающие методы. — Она меня поймала и как бы... пыталась сдавить сознание? В общем, сделать больно.       — Не убить?       — Не убить, — повторила ведьма. Сейчас, спустя несколько минут после случившегося, ей это стало понятнее. — Потому что в какой-то момент разумы сплелись, я услышала ее мысли. Через них она передала вам, что... Будет как она хочет или никак. А она хочет, чтобы вы ее освободили. Тогда Ядвига расскажет то, что знает, и будет сотрудничать. — Сорвавшись на шепот, Лелде добавила: — Она ненавидит и нас, и прочих вампиров. И особенно — Вендидада. А еще — себя.       Охотники, вероятно, не вполне поверили в это, но у ведьмы не было сомнений. Она находилась в голове древней, она была в центре, в ядре — и там пылало пламя жажды мести. Кристально чистое, прозрачное желание увидеть падение и гибель создателя. Подделать, сымитировать такое невозможно.       Ядвига приняла решение помогать Ордену — или лишь охотникам, потому как не была в курсе насчет организации, в которой они состояли, — только гордость не позволяла ей сделать это в нынешних условиях. А во всем остальном выходило, что враги ее врага — временные друзья.       — Что ты мелешь... — вздохнул Герберт. — Иногда мне кажется, что ты, нечестивая, заодно с мертвыми отродьями.       Но Винсент, не отрываясь от клетки и от Ядвиги, которая отвернулась к ним всем спиной, выразился иначе.       — Нет, мы ее не отпустим. Но раз она способна на диалог и понимает расклад, начнем переговоры завтра. Посмотрим, что это даст. Пошли обратно.       Герберт сдержался, хотя было очевидно, что ему не нравился подход главы отряда. Сибор и Маттео взяли под руки Лелде и помогли ей подняться. Ни о чем расспрашивать сегодня они не стали — наверное, пожалели ее. Отвели в предназначенную ведьме комнату, уложили на кровать и оставили отдыхать. До следующего утра Лелде не видела никого из них. И сны ей тоже не снились. Но нутро кололо и сокращалось как от предчувствия, которое хотело, но не имело сил народиться и оформиться. Поэтому она о нем и забыла. Впереди ждало много другой работы.       Началась она с череды неудач.       Сначала отряд действовал по-своему — ведьму не посвятили, в чем заключались методы охотников, из соображений разумности, безопасности и секретности, однако она понимала, что гуманным их подход не был. Вероятно, не пытки — пытки уже случились и ни к чему не привели, — но, возможно, жесткие разговоры. Угрозы, манипуляции и шантаж. Давление, игра на известных слабостях как ответ на излюбленную тактику Ядвиги. Только вот ни агрессия Герберта, ни хладнокровие Винсента не впечатлили особь. Лелде не была тому свидетельницей, но слышала обсуждение охранников тюрьмы: ночью, когда им было особенно скучно, а в силу специфики службы лечь спать никак нельзя, двое из людей Уинифред удивлялись звериному упорству заключенной. Якобы за несколько часов беспрерывных попыток достучаться до нее ничего толкового так и не произошло. А в конце она даже поиздевалась: напомнила, что ждет освобождения, а не пустого трепа. Вроде как за это Герберт едва не двинул ей прикладом по виску, но был вовремя остановлен Маттео.       Наступил черед Лелде пробовать договориться с вампиром. К ней прибегли как к последнему варианту; это не радовало. Что будет, если не получится?       Ведьме предстояло зайти в камеру. Охотники делали это свободно, потому что были вооружены и обучены противостоять смертельно опасным существам. Для Лелде им пришлось заблаговременно подготовиться: добавить к металлической цепи еще одну серебряную, которая при натяжении впивалась в кожу вампира и беспрерывно плавила ее, вызывая неприятные ощущения. Также возобновили курс концентрата, чтобы ввести голодную, уставшую Ядвигу в состояние еще большей вялости и ленивой сонливости. Для исключения нападения снаружи Уинифред оставила трех подчиненных, а весь отряд Винса, включая его самого, окружил особь внутри. Все было организовано так, чтобы Лелде не погибла, однако она, переступая границу коридора и логова древней, такого исхода все-таки ждала. Тряслись поджилки и колени подгибались, сердце колотилось, как безумное... Ядвига, разумеется, слышала его, видела ужас, объявший ведьму, она могла бы сполна насладиться паникой, которую в ней вызывала. Однако, оказавшись перед нечистой, Лелде заметила, что той было в общем-то все равно.       Она разочарована. Чуешь?       Разочарована тем, что ее прихоть мгновенно не исполнили? Впрочем, совсем уж блажью избалованной панны желание освободиться не было. Несколько веков кряду Ядвига жила без надзора и ограничений, как живут вольные птицы в горах. А теперь ее посадили в клетку, отобрали все, что она любила, пытались использовать, не давая никаких поблажек...       Она попросту устала. И все же не думала сдаваться. Так и не встала на ноги, продолжила сидеть на коленях, сгорбившись и прикрывшись космами, будто и своей позой говоря: я не собираюсь вам подчиняться. Скрюченные пальцы с острыми ногтями подрагивали, а вокруг запястий краснели полосы ожогов от серебра. Ядвига была крошечной, молодой, угодившей в силки и покинутой. Всеобъемлюще, непередаваемо одинокой. У нее был Бакула, но и кота забрали. А больше сотни лет подряд — ничего.       Это... страшно.       Лелде вновь очеловечивала вампира в собственных мыслях. Наполнялась к ней жалостью, будто сосуд, и не могла иначе. То, что пряталось в теле вместо души, было, наверное, излишне добрым. Внезапные порывы иррационального сострадания трудно усмирить.       — Начинай, — приказал Винсент. Он глянул за плечо ведьмы, туда, где стояла Уинифред — она вдруг настояла на участии в новом опыте, — и вмиг даже внешне ожесточился. — Быстрее.       Они условились, что первым делом ведьма вновь проникнет в сознание через потоки памяти, как уже делала это ранее. Приступ, который способно было вызвать вмешательство, приняли решение перетерпеть — Маттео высказался против, однако выступил на стороне меньшинства.       Ведьма подошла к особи на безопасное расстояние, настроилась, потянулась к ее разуму... и столкнулась с крепкой крепостной стеной, возведенной недавно, а потому абсолютно неприступной. Ни малейшей щели или трещины — сплошное полотно, занавес, через который никак не просочиться.       Она подняла глаза на Винса и виновато пожала плечами.       — Ядвига больше не пускает меня.       — Что значит не пускает? — возмутился Герберт. — Ты у нее разрешения спрашиваешь?       — Нет, конечно нет! Но она быстро учится. Адаптируется. От вампира, который ничего не знал о ведьмовстве, до вампира, который успешно с ним борется... Прошло мало времени, а она уже преодолела этот путь.       Винсент не удивился.       — Ты права, Лелде. Умение приспосабливаться у нее точно развито.       — Если подумать, то даже в речи, которую она иногда использует, стало больше связных современных конструкций, — заметил Маттео. — То есть Ядвига прислушивается к разговорам и самостоятельно учится их понимать. Понимая, внедряет в свой лексикон. То же самое касается питания: первая неделя без единой капли крови далась ей нелегко, но последующие уже не изматывали так беспощадно. Биологическое и социальное привыкание к внешним условиям при синдроме стресса — обычное явление у живых организмов. Разве что временной отрезок для адаптации должен быть больше.       — А она ведь... не живая. — Сибор почесал затылок.       — Именно. Вампиры в целом демонстрируют отсутствие развития как такового, особенно старые вампиры. Первородные — другое дело, но мы говорим не о них. Древние законсервированы во времени и тяжело переносят перемены, поэтому их истребление в общем шло даже успешнее, чем истребление новообращенных. Ядвига отличается от известных мне нечистых. Ее ум более гибкий... вопреки условиям, в которых она провела свое посмертие.       Они обсуждали все эти тонкости так, будто особь не сидела рядом и не слушала их. Лелде стало немного неудобно; облизнув губы, она спросила:       — Что мне тогда делать?       — Пробовать еще. — Винс развел ладони. — И опять, и снова. Просьба об освобождении — уловка. Мы на это не пойдем.       Ядвига цокнула — в подземелье звук получился глухим, но явственным. Взгляды охотников обратились к ней; спустя несколько секунд молчания древняя с улыбкой — это было слышно по тону голоса — тихо произнесла:       — Patientia исчерпается... но не у меня.       Герберт закатил глаза, а Винсент впал в еще большую задумчивость.       Один за другим проносились мимо дни бесчисленных бесплотных попыток хотя бы что-нибудь поменять.       Насколько было известно Лелде, физическое насилие к особи больше не применяли — оно давало обратный эффект, никак ее не страшило. А вот количество бесед увеличивалось в геометрической прогрессии: Ядвиге предлагали за информацию кровь, причем ставки постепенно возрастали и вскоре в качестве приманки фигурировала даже человеческая жизнь. Истощенная и высушенная жаждой, она все равно упорствовала, не реагируя на слова и запахи. Угрожали жизнью Бакулы, но особь вообще не верила в то, что он еще жив, а доказывать обратное было бы накладно. Обещали вернуть в Бурзу, но после обмана она не спешила довериться охотникам вновь. Лелде полагала, что в игре в молчанку Ядвига будет безусловным победителем — в конце концов, она молчала дольше, чем суммарно было лет всем присутствующим в тюрьме. Однако и Ордену было некуда отступать. В конце концов к диалогу привлекли и ведьму.       Она подолгу сидела в камере, защищаемая теперь не всеми сразу, а максимум двумя охранниками либо двумя членами отряда. Лелде выделяли вечернее время, около трех-четырех часов ежедневно, и зачастую они проходили в полной тишине. Раздумывая о том, что могло бы взволновать особь, Лелде терялась: с одной стороны она видела и слышала больше остальных, а с другой — все это уже не имело для Ядвиги никакого значения.       Семья? Отец, мать, братья и сестры, которых она убила и выпила?       — Я знаю, что ты не хотела так поступать, — вслух рассуждала Лелде, надеясь, что ужасы, разделенные с кем-то извне, вынудят Ядвигу дрогнуть. — У тебя ведь были еще и племянники? Проклятье вело тебя к ним, да?       Древняя не ответила. Зато почувствовала себя немного комфортнее: растянулась на полу, улеглась на волосах и уставилась в потолок. От желтого света лампы намордник превращался из металлического в медный, а белое лицо — лицо покойницы — окрашивалось в желтушные пятна.       Что ж, следовало ожидать, что эффекта от упоминания родственников не будет. Она ведь толком не помнила их — сохранилась не любовь, не привязанность, а сожаление. Но Ядвига успешно игнорировала и его. Болтовня Лелде о родных наверняка превращалась в ее ушах в скучное обсуждение совершенно чужих людей. Забытых. Давно ненужных.       Тогда ведьма рискнула.       — А Барбара? — Девушка, что свалилась в роковой для Ядвиги день с обрыва. Или была туда сброшена? — Кем она тебе приходится? Что ты с ней сделала?       Угадала!       Цепи заскрежетали. Охранники, распределившиеся по углам камеры, напряглись, однако Ядвига всего лишь повернулась на бок. С вытянутыми, обездвиженными конечностями это было не так-то просто, но вампиры отличались врожденной гибкостью. На всякий случай Лелде отползла подальше.       — Ты злилась на нее?.. Из-за жениха? — осторожно добавила она.       Древняя беззвучно оскалилась. Клыки не выдвинулись, да им и не надо было ничего делать, чтобы выделяться на фоне ровных белых зубов. Орудия убийства... По позвоночнику поползли мурашки.       — Она умерла в том овраге?       По какой-то причине Ядвиге, равнодушной ранее ко всему, что ее касалось, вдруг стало неприятно выслушивать вопросы о Барбаре. В этом и заключался ответ: что-то действительно произошло между ней и той девушкой, скорее всего очередной сестрой, что-то нехорошее, может, постыдное, а ворошить прошлое не хотелось. Имел ли тот инцидент отношение ко всему последующему? Лелде не представляла, а особь прямо не отвечала. Вместо этого она решила прервать работу Лелде и начала устраивать хаос. Буйствовать. Злобно мычать и извиваться...       Ведьму увели. Наутро она услышала: Ядвига за ночь два раза вырывала крепление, кольцо в полу, сквозь которое были продеты цепи, лишь бы не дать поспать смене охранников и Уинифред. Зачем? Никто не понимал. Никто, кроме Лелде, да и та осознавала причину лишь примерно.       «Я не против выслушивать твой треп, колдунья. Мне все равно нечем здесь заняться. Но советую меня не злить: не заходи далеко, не говори о том, чего не постигаешь. Иначе я сделаю так, что страдать за твою оплошность будут другие. Понравится тебе такое?»       Нет, ей не нравилось. Обвиняющие взгляды охраны, холодная, отрешенная Уинифред, чье недовольство и раздражение оседали глиняной маской... Лелде было не по себе, но что оставалось? Винсент подгонял ее. До конца недели им надо было иметь на руках хоть что-нибудь, иначе Магистрат начнет всерьез нервничать. Этого нельзя было допустить.       В следующий раз она зашла с противоположной стороны — на свой страх и риск.       — В Бурзе мы нашли ожерелье. Цепочку, на которую были нанизаны мужские перстни. Когда я взяла ее, то услышала голос — твой, Ядвига. Он произнес: «Я своровала у мертвеца». Что это значит?       Теперь Ядвига стояла. Она была низкой, гораздо ниже Лелде, и очень худой. Совсем девчонка, недокормленная холопка с симпатичными выразительными чертами, но неживыми, равнодушными, злыми и взрослыми глазами. Они наблюдали за ведьмой неотрывно, внимательно, крайне пристально, и все же оставались двумя осколками льда... до того, как вопрос об ожерелье не повис в воздухе.       Выражение изменилось. Даже зрачок расширился — Лелде поразилась тому, как стремительно это случилось. Будто мелькнул невидимый двадцать пятый кадр, и вот подсознание подстроилось под него. Уловило суть.       — Ожерелье у охотников. — Ведьма ступала по минному полю. — Хранится в особом месте. Если ты пойдешь нам навстречу, расскажешь то, что знаешь, тебе его вернут.       Ты плохая лгунья.       Ядвига манерно, капризно фыркнула. Она не верила Лелде. Причин воспринимать ее как мелкую, ни на что не влияющую сошку было больше, чем причин думать иначе. Особь — в этом ведьма, как и все остальные, уже не сомневалась, — смекалиста. В ней всегда был или с годами развился живой, изворотливый ум, и она умело им пользовалась, точно считывала реальное положение дел... потому и верно соотносила должность и вес в отряде и в Ордене каждого, кто осмеливался с ней общаться.       Вес Лелде оказался слишком мал. Ее можно было не брать в расчет.       Отчаянье захлестнуло ведьму. Она, покосившись на охрану, горячо шепнула:       — Но тебя убьют! За то, что молчишь, убьют, слышишь?       — Спятила, проклятая? — внезапно зашипела Ядвига, подавшись вперед. Решетчатый намордник защищал от укусов, но Лелде достаточно было услышать клацанье острых зубов, чтобы замереть от ужаса. — Зачем держать мою особу sub tutelam, а потом убивать? Я только тогда заговорю, когда меня отпустят. Пускай убьют, ежели страшатся отпустить. Кому они сделают хуже?       Она желает смерти, помнишь? Я хочу, чтобы убили меня, так было. Не дай этому случиться. Не дай! Не дай! Еще рано!       Голос выл, как сирена, простреливая виски болью. Охранник Уинифред шагнул к древней, схватил за ошейник, который повесили ей после ночи беспорядка, и дернул на себя. Мертвую плоть — тяжелую плоть — сдвинуть с места было непросто, но Ядвига поддалась. Она отступила, одарив Лелде странным, осуждающим, обиженным взглядом исподлобья.       Переведя дыхание, ведьма использовала последний припрятанный козырь:       — Ты ведь хотела найти и убить Вендидада? Они тоже хотят! Они единственные на это способны! А еще я знаю, ты скучаешь по Янушу Гербенскому. Я могла бы... могла бы проникнуть в его воспоминания через тебя или через вещи, которыми он владел. Показать тебе его. Не сразу, но у меня, возможно, получится, если только ты раскроешь больше того, что нам известно. И если пробудишь связь со своим создателем. Охотники считают, что ты укажешь путь, а мы его найдем... и убьем. Как ты и хотела.       Лелде уставилась на Ядвигу со смутной надеждой — не подействует это, так не подействует ничего больше. Голос стих, но зерно, посеянное им, тут же взошло: ни в коем случае нельзя терять эту древнюю. По абсолютно неопределенной причине ее не стоило упускать...       Потому что в противном случае ни у кого из людей не будет шанса на победу.       Глупый, поверхностный довод, и Лелде старалась ему не верить, но чутье все равно подталкивало к попыткам убеждения. Ну же, Ядвига, пожалуйста! Переступи свое вековое самолюбие, забудь обиду — хотя бы временно. Ты обязательно всем отомстишь, но — позже. Когда первородные будут мертвы.       Ненароком Лелде посчитала, что особь услышала ее мысли. Вздернутая черная бровь опустилась. Жуткие, полыхающие заревом радужки заволокло дымкой, мышцы расслабились. Сейчас, не готовясь ни к обороне, ни к нападению, Ядвига выглядела куда более живой. Больной, травмированной, измотанной — но живой. И это всколыхнуло в ведьме веру.       Но сразу древняя не ответила. Она попятилась, скрываясь в тени тюремной камеры. Глаза светились, как у кошки, и с таинственным шуршанием волочились по полу тяжелые канаты волос. Цепь вновь гремела и звякала, а когда затихла и она, Лелде поняла: сегодня решение вампир не вынесет. Может быть, завтра... Или еще позже. В конце концов, у нечистых в запасе вечность.       Главное — она начала размышлять. Преодолела упрямство.       Задумалась.       Ведьма доложила о подвижках Винсенту, вскоре их обсуждал весь отряд. Сдержанный позитив так и витал в воздухе — а как же иначе? Забрезжил луч света, дело сдвинулось с мертвой точки. Лелде помалкивала, сидя рядом с Маттео, поэтому, наверное, и заметила фигуру Уинифред, ломкую, хрупкую, зажатую и тусклую, практически невидимую посреди мрачных сводов старой пустой тюрьмы. Она была неподалеку, мелькнула и исчезла в коридоре. Странно, но Лелде не стала заострять на ней внимания. Она опасалась реакции Винса. Да и... Уинифред была своей.       А следующим утром, до рассвета, что-то случилось. Что-то странное.       Тюрьма Уинифред использовалась давно, а построена была еще раньше — неровная кладка кирпича намекала по меньшей мере на позапрошлое столетие. Однако Орден оборудовал ее необходимым минимумом: внутри было проведено электричество, Лелде за неделю жизни тут не раз проходила мимо большого гудящего генератора. Открытые пустые клетки, несмотря на убогий внешний вид, когда-то успешно справлялись со своей главной задачей: содержанием сильных, хитрых монстров. Никто не убегал отсюда, но не потому, что не было желания, нет. Не оставалось реальной возможности. На каждой решетчатой двери висели электромеханические замки. Сибор сказал, что они еще и резервные — в случае выхода из строя генератора останутся наглухо закрытыми, пока кто-нибудь не откроет их специальным ключом. Ключ был, конечно же, у начальника учреждения, то есть у Уинифред, дополнительные дубликаты хранились в комнате контроля, к которой Лелде не подпускали, и у Магистрата. Прутья решеток, созданные из особого сплава металлов с добавлением серебра, освященные капелланами, сломать снаружи или изнутри нечистым было крайне затруднительно. Вдобавок при угрозе побега автоматически включались лампы, имитирующие солнечный свет. Они были расставлены по всему зданию тюрьмы, а также снаружи, у дозорной вышки. Любой вампир, кроме Ядвиги, сгорел бы, попытавшись выбраться.       И вот они-то неожиданно и зажглись. На секунд пять, все сразу. Лелде, проснувшаяся до обхода охраны, только умылась, а потом ее ослепило этим невыносимо ярким светом, льющим отовсюду... И тут же тюрьма погрузилась во мрак. Погасло все: лампы на ножках, лампы на потолке. Ближайший генератор, будто бы устало вздохнув, замер. Из крана капнуло несколько капель воды, они разбились о раковину. И наступила тишина.       Лелде слышала лишь свое дрожащее, неровное дыхание.       Она должна была встретиться с отрядом в их крыле и снова пойти к древней. Дожать ее, как выразился Герберт вечером. И охотники наверняка уже ждали ведьму. Охрана тоже вскоре начала бы обход коридоров. Лелде вовсе не одна находилась тут, под землей, посреди пустыря...       Она резко обернулась, услышав какой-то звук сверху. Звук, похожий на... потрескивание и гул проводов?       Прячься.       Лелде хотелось. Первым ее порывом стало броситься обратно в свою комнату. Под неудобной узкой кроватью с жесткими пружинами хватило бы места, чтобы скрыться. В детстве, на чердаке, она ложилась на пол вплотную к стене, утыкалась в нее носом, зажмуривалась и пережидала ужасы собственной фантазии. Они всегда проходили мимо. Рано или поздно. А сейчас...       Преодолев трусость, ведьма прикусила изнутри щеку и вышла из закутка туалета. Она ступала осторожно, наощупь, сердце надсадно работало в груди, качая кровь. Кровь? Мысль о ней вела к Ядвиге. Вдруг особь вырвалась? Но как? И зачем? Куда ей было идти? В Бурзе стоял другой отряд, там ее бы мгновенно поймали опять. А больше идти отродью было некуда.       Хлопок, далекий, гулкий, как из бочки. Выстрел? Почему один? Лелде рефлекторно пригнулась, хотя понимала, что опасность — огнестрельная — далеко от нее. Слух обострился, она уловила топот шагов над собой. Соблазн позвать кого-нибудь был велик, но чутье заставило ее сжать губы.       Что это? Крик? Это был крик?       По памяти ведьма свернула налево. Дотронувшись до прутьев решеток, она больше от них не отходила. Двигалась, будто слепая, да и в самом деле ничего не видела. Пятый отсек, восьмой... Если идти прямо, то можно добраться до Ядвиги, но... стоило ли?       Прячься!       Нет, прятаться было поздно. Она верила в охотников. И она должна была быть с ними. Так правильнее и безопаснее.       Лелде прошла еще немного вперед. Она не чувствовала ход времени, как случалось всегда, когда происходило что-то непонятное. Пересечение коридора заняло две минуты, а может, целых пять — как определить? Но у поворота вглубь, туда, где содержали древнюю особь, Лелде помедлила.       И вздрогнула от крика:       — Стой!       Тьму прорезал яркий луч. Он, направленный на ведьму, выбил искры из глаз. Пришлось закрыться предплечьем и усилием воли удержать ноги от побега. Во рту мигом пересохло, внутри все сжалось, а вот мозг справился с гнетом ужаса: сразу опознал в свете фонаря ультрафиолет. Он необходим для вампиров, не для людей, пусть даже нечестивых. Ее не убьют.       — Лелде?.. Я тебя чуть не застрелил, Господи! Ты цела? Что в твоем крыле?       Ее встретил Сибор. Фонарь он опустил, но блики немного осветили его лицо, взволнованное и бледное. Ведьма кинулась к нему, как к спасительной соломинке, и сбивчиво затараторила:       — Я не знаю! Ничего! Сломался генератор, лампы выключились... Я пошла к вам, но толком не понимала, куда иду. Охраны не было. Я слышала какой-то шум наверху...       — Похоже, на тюрьму напали, — возбужденно изрек он. — Пошли.       — Кто напал? — пораженно выпалила Лелде. Она старалась держаться к Сибору как можно ближе, но все равно не поспевала за его широкими шагами. — Ядвига?..       — Ядвигу мы проверили сразу. — Охотник завернул как раз к ней. Холод и сырость подземелья усилились — или так только показалось. — Она никуда не делась. Ведет себя беспокойно, но все так же на цепи и за решеткой. Это другие отродья.       — Зачем им нападать утром? До рассвета совсем немного!       — Утром пересмена охраны и дозорных. И утром никто не ждет нападения. Они искали брешь, они ее нашли.       Она едва не спросила, для чего им вообще нападать, но ответ пришел сам собой.       Потомок Вендидада.       Винсент говорил совсем о других сроках, но, похоже, он ошибся. Ошибся весь Магистрат. И предателей, передающих информацию, больше, чем предполагалось в расчетах.       Лелде затрясло.       Они быстро достигли камеры Ядвиги — возле нее уже собрался весь отряд. Ведьме стало немного, самую малость спокойнее: рядом с опытными членами Ордена, поборовшими помимо всех прочих еще и одного первородного, перспектива смерти оставалась переменной, этаким маятником, который мог сдвинуться в любую из сторон, необязательно неблагоприятную для живых людей. Каждый из охотников был при оружии, а в свободной руке держал такой же фонарь, как у Сибора. Сжечь дотла быстрое и проворное отродье его слабый луч бы не сумел, но нанести вред — вполне.       — Ты цела? — спросил Маттео. Он поманил ее ближе, и Лелде, не думая, пошла. На ходу испуганно кивнула. — Стой рядом.       Герберт указал пальцем на потолок.       — Там серверная. Кабинет контроля. Чтобы обесточить тюрьму, надо попасть сначала туда. Получается, они попали.       — Выжидали пересменку дозорных, — дополнил Винс. — Были выстрелы, но немного. Думаю, наверху все мертвы. Но Уинифред должна была быть тут, внизу. Двери к лестнице автоматические, они теперь заперты, у нее ключ. А дубликаты в сейфе.       — Вампиры легко его взломают.       — Только в том случае, если знают, что им надо искать и где.       Все мертвы...       Лелде вцепилась в рукав Маттео, не отдавая себе отчета в том, как жалко выглядел ее случайный, неприкрыто нуждающийся жест. Он накрыл ее костяшки своей теплой шершавой ладонью, не обругав и не осудив за страх.       — А здешняя охрана? — Герб повел фонарем левее, в пустой и зловещий проход. — Тоже поднялась меняться?       — Может быть. — Винсент огляделся. — До рассвета полчаса максимум. Либо до него отродья не успеют войти и разбредутся, либо вломятся сюда и придется сражаться. Будьте готовы. Уинифред не ищем, охрану тоже. Это опасно.       Мужчины, напряженные и внимательные, как по команде встали около клетки, растянулись в небольшую шеренгу. Они готовились защищать ценную особь любыми доступными средствами, но что могла делать Лелде? Запаниковав, она присела на корточки — ноги все равно не держали. Взгляд сам уткнулся в черное, необъятное, пустое пространство камеры — без света лампы оно было точно воды гнилого, проклятого озера. Непроницаемая гладь с притаившимся на дне чудовищем...       Глаза монстра сверкнули. Вспыхнули две высеченные искры.       Ядвига.       Она была здесь. Конечно же, здесь, и она слышала и видела все, что происходило, а может и больше того — чувства древних вампиров заточены как острейшие в мире мечи. А вдруг она знала о нападении до того, как то началось? Могла ли она быть заодно с отродьями, управлять ими, призывать их сюда, себе на подмогу? Что если она прямо сейчас говорила им, сколько охотников поблизости и чем они вооружены? Что если...       — Я чую кровь. Кровь, колдунья.       Она сказала это как-то смазано, неуверенно, и ведьма выдохнула — о чем только размышлял ее больной рассудок? Древняя не поддерживала контакт с нечистыми несколько веков, она не понимала, что серебряные пули ей вредят, ничего не умела... Как Ядвига тогда организовала бы стаю вампиров? Подобных им она в своем замке чуть лично не убила, а к телам даже не повернулась.       Это не она.       — Много крови.       Маттео нахмурился. Он подхватил Лелде под руку, помог встать, а в диалог с особью не вступил. Тогда она произнесла громче и требовательнее:       — Выпустите меня. Они идут. Выпустите!       Ядвига оскалилась и потянула за цепь. Дёргано, нервно, шумно. Своих намерений особь не скрывала — она хотела снова вырвать замурованное в пол железное кольцо. Голод ослабил ее, но при должном усердии добиться желаемого все же получилось бы.       Но вот выйти из клетки...       — Заткнись, — процедил Герберт серьезно. Он наставил на вампира пистолет. — Прекрати, иначе я вышибу тебе мозги.       — Тогда ты сдохнешь первым, сын собаки!       Они препирались бы и дальше, а может, сцепились бы, если бы в коридоре не лязгнул металл. Дверь — какая? входная? — завыла будто в агонии, а потом кто-то ударил по ней так, что та отлетела к стене. Стук быстро стих. Зато поднялся едва слышимый... ветер?       И тут же — крики и выстрелы. Десятки выстрелов.       Маттео успел завести Лелде себе за спину, Винсент, Герб и Сибор — направить фонари и пистолеты к проходу. И сразу в нем начали зажигаться и гаснуть короткие всполохи огня оружия. Ведьму оглушило; гром выстрелов и криков все нарастал, барабанные перепонки дрожали. Широко открытыми глазами, забывая дышать, она смотрела, как пятятся к охотникам спустившиеся с первого этажа немногочисленные охранники, как они прицеливаются и стреляют, как там, откуда идет угроза, носятся тени...       Фонари с ультрафиолетовым светом кого-то подожгли. Раздалось шипение, но вампирская скорость — и количество отродий — сыграли свою роль: протолкнув охрану вперед, особи заползли, наконец, в лоно тюрьмы, как огромный восьминогий паук. Они были на земле, на стенах... на потолке.       И они нападали, чтобы убить.       В переменчивом мелькании света и тьмы Лелде едва разбирала силуэты людей и мертвецов. Она видела, как на высокого поджарого охранника что-то упало, и его теплой кровью окропило пол и ее ноги. От шока она не смогла даже завизжать — рот открылся в немом крике. Слева отрикошетила пуля, а справа прострелили чью-то голову. Из раскроившегося черепа, от агонизирующего мозга, потянулся запах гнилого, смердящего мяса.       — Сибор!       Это был Винс. Он кинулся к младшему члену отряда, зажатому к стене. Герберт ушел от удара вампира, пригнувшись; из его левой руки выбили фонарь, но он тут же достал из-за пояса кинжал — и вспорол им живот гибкой твари.       Маттео, уводя отродий в сторону, оттолкнул ведьму к клетке Ядвиги — теперь именно она была безопаснее любого другого места тюрьмы.       Лелде прижалась к прутьям, чувствуя, что задыхается от разрастающейся, охватывающей ее паники. Грудь сдавило, в глазах двоилось, пересохли губы, в голове разом сделалось шумно, как при шторме, при шквальном ветре, буре, урагане...       Но голос в ней все равно был громче.       Очнись, ведьма. Очнись! У тебя мало времени.       Коллективный разум ее предков, слившийся в единое целое, в волю и сознание, был требователен, но спокоен. Хладнокровен. И это, возможно, помогло Лелде сохранить рассудок. Зажмурившись, она быстро выдохнула, после — открыла глаза. Зрение привыкло к полумраку и кое-что различало с легкостью. Трупы. Отсветы зрачков нечистых. Фигуру Маттео, который вместе с Винсентом защищал Сибора. Вязкую кровь, похожую на мазут или нефть.       Смотри внимательнее.       Потерянный фонарь Герба. От удара он барахлил, то включался, тускло моргая, то отключался на секунду, а иногда и пять. В зону умирающего луча попадало нечто блестящее, похожее на крохотный штырь. Это...       Ключ? Оброненный кем-то из вампиров или охранников?       Сзади беспрерывный лязг металла вдруг прекратился. Лелде обернулась, уже зная, что ее там ждало: освободившаяся Ядвига. Древняя вырвала кольцо и теперь разбиралась с кандалами. Серебро наверняка прожигало, плавило запястья до костей, но ее это не останавливало.       Светящиеся глаза вперились в ведьму.       — Отпусти меня. Выпусти. Выпусти!       Исполняй. Быстрее. Подбери ключ и открой дверь.       Что они хотели от нее? Они оба, особь и голос.       Лелде вновь повернулась к вампирам. Их было так много... Живых охранников почти не осталось. Кого-то из отряда ранили, судя по возгласу — Герберта. У Винсента закончились патроны, и он тоже орудовал кинжалом. Сибора она и вовсе не отыскала. Охотники еще могли победить, но какой ценой?       А если выпустить Ядвигу...       Она убьет всех?       Выпусти ее, и это закончится. Отродья пришли за ней — пусть ее они и возьмут. Давай же... Не сомневайся. Мы говорим тебе правду, которую ты сама знаешь.       Ядвига сломала кандалы. Они щелкнули, будто старый ржавый механизм, и упали. Со свободными руками ей было гораздо проще разделаться с кандалами на ногах. Она погнула их, зарычала и в конце концов разломала. Просто порвала.       Особь молниеносно оказалась у решетки. Схватилась за прутья, обожглась, попробовала опять — с ними ничего не получилось сделать. И тогда она завопила на Лелде:       — Выпусти меня! ВЫПУСТИ! ВЫПУСТИ!       Ее животный, оглушительный вопль, ее бледное лицо, выплывающее из мрака, точно посмертная маска, скрежет ее когтей по металлу...       Она смотрит на меня, ее глаза горят, она убьет меня, Господи, если я отпущу ее, она убьет меня, и Маттео, и всех живых, она разорвет их и вылакает до дна, о Господи, мне никогда не было так страшно, я не могу, но я должна, должна ее отпустить, может быть, голос врет мне, может, он врал всегда, но я чувствую, что надо поступить так, пророчество спало долго, а теперь оно рвется из меня, оно управляет мной, я понимаю, что нельзя рисковать, но сила больше, чем я, и если я ошиблась, я погибну, все погибнут, но уже поздно думать, мало времени, я...       Лелде бросилась к ключу.       Она не думала, больше нет. Если бы допустила хоть одну мысль, то все бы пропало — и ее решимость в первую очередь. Завороженная вампиром, или голосом, или собственным ведьмовским чутьем, она исполняла то, что от нее требовалось. Ключ заблестел в свете фонаря, и она потянулась к нему, побежала по мягким, рыхлым телам, по лужам крови. В последний миг свет погас, но ведьма точно запомнила, где лежал штырь — подцепив, схватила его и сжала в кулаке.       Ключ от электромеханической двери. Аварийный способ разблокировки замка. Дубликат Уинифред или дубликат из сейфа.       Свобода Ядвиги.       До клетки всего пара шагов, но кто-то задел Лелде, и она повалилась на колени. Тогда ее и заметил Герберт. И он все сразу понял.       — Ведьма, нет! Нет! Не смей!       Она посмела.       Вскочив, подлетела к камере и вставила замок в замочную скважину, не промахнувшись. Провернула его вправо, до отдачи, будто всегда знала, как это делать, будто всю жизнь готовясь это совершить; дверь, вздрогнув, медленно поплыла вперед. Приоткрылась.       И древняя пулей пронеслась следом смазанным пятном, сотканным из черноты. Она двинулась к Герберту. Напрыгнула... и сцепилась не с ним, не с охотником, уже выставившим кинжал, а с вампиром, который готовился напасть, разинув клыкастую пасть. От силы их столкновения, казалось, покосились стены.       Ядвига повалила особь наземь и протащила ее чуть дальше. А затем, оседлав, вгрызлась в лицо.