Последний лепесток

      Ханахаки — это болезнь души, прорастающая сквозь тело. Когда любовь, невысказанная или отвергнутая, лишённая надежды на взаимность, не находит выхода вовне, она обращается внутрь. И тогда в самой глубине груди, в лёгких, начинает цвести неземной и мучительный сад.       Это не метафора, а физическое воплощение тоски: корни чувства пронзают плоть, побеги пробиваются сквозь дыхательные пути, а в горле распускаются хрупкие, окровавленные лепестки. Болезнь уходит лишь с признанием, обретающим ответ, — или со смертью чувства. Но если цветение не остановить, оно достигнет своей кульминации: в финальном приступе кашля из уст изойдёт целый цветок, прекрасный и смертоносный, забирающий с собой последнее дыхание любящего.       Это поэтический образ безответной любви как явления одновременно возвышенного и трагического, где страдание столь велико, что материализуется, следуя древнему закону магии: то, что рождено в сердце, однажды должно обрести форму в мире. Ханахаки — это последнее, безмолвное послание души, написанное не чернилами, а лепестками и болью.

🌹🌹🌹

      Феликсу никогда прежде не доводилось встречать человека, больного ханахаки. Он лишь читал о ней в статьях и слышал отголоски чужих историй. Было время, когда болезнь свирепствовала так сильно, что городские больницы были переполнены — тихие палаты оглашались хриплым кашлем, а на белых простынях расцветали лепестки. Зрелище было пугающим, но в той же мере — завораживающим. Феликсу же, к счастью или к несчастью, никогда не попадались такие люди. И если быть совсем честным, он не то чтобы жаждал этой встречи. Скорее, боялся её.       У него была своя компания — восемь человек, сплочённых годами. Самый старший и мудрый, Бан Кристофер Чан, вёл себя как отец для всех. Он выбился в актёры, и поначалу было странно видеть его лицо на больших экранах. Следом шёл Ли Минхо, взявший для сцены звучное имя Лино. Он был танцором, и его движения говорили громче любых слов. За ним — Со Чанбин, чуть младше, гениальный продюсер, чьи хиты знала вся Корея.       Затем Хан Джисон, старше Феликса всего на день. Эта смешная мелочь стала поводом для шуток, и Джисон в свой день рождения с ухмылкой требовал, чтобы его почтительно называли Хёном. Он работал в одной компании с Чанбином, и они составили идеальный творческий дуэт.       Потом наступала очередь самого Феликса Ли. Он мечтал писать песни, но судьба распорядилась иначе: его заметило модельное агентство, и мечты пришлось отложить. Следом шёл Ким Сынмин, вечный шутник, любивший подкалывать всех, особенно по поводу возраста. Он стал талантливым фотографом и даже открыл собственную студию.       Самый младший, Ян Чонин, своим выбором профессии шокировал всех без исключения. Он стал социальным работником, посвятив себя помощи детям и старикам.       Казалось, список исчерпан. Но был ещё один человек — тот, чьё одно лишь имя заставляло сердце Феликса делать болезненную остановку, а потом биться с бешеной скоростью. Хван Хёнджин — дизайнер, а также художник. По возрасту он был в самой середине, следующим после Чанбина. Так уж вышло, что… Впрочем, это не то, о чём можно рассказывать так просто.       Было лето, пора отпусков. Обычно общий чат, где состояли все восемь парней, оживал лишь по выходным или изредка вечерами, но стоило календарю объявить о начале лета, как переписка там началась каждый божий день. Сообщения сыпались одно за другим: смешные мемы, жалобы на духоту, спонтанные предложения встретиться. Феликс молча пролистывал историю, улыбаясь знакомым шуткам, иногда отвечал парой фраз. Это возвращало его в те времена, когда они все учились в университете: тогда они встречались в одном из баров, затерянном в узком переулке, и проводили вместе долгие, липкие от жары вечера, под звон бокалов и громкий смех. Тогда было лучше — не поспоришь. Они были гораздо сплочённее, ничто не отягощало их лёгкость. Да и не обременены обязательствами перед кем-либо. Кроме двоих.       Хан Джисон и Ли Минхо. Вот эти двое.       Они поставили всех с ног на голову, неожиданно заявив, что они — пара. Не просто друзья, которых связывает работа, а именно пара. Феликс до сих пор помнил ту гробовую тишину, что воцарилась в баре после их спокойного, но твёрдого признания. Потом начался хаос. Вот тогда-то нужно было видеть лица остальных! Чан прикрыл глаза ладонью, Чонин от избытка чувств обнял обоих, а Сынмин и вовсе начал с преувеличенным драматизмом изображать рвотные позывы — что, впрочем, было в его стиле. Под этой бурей шуток и возмущений, однако, сквозила общая растерянность. Мир слегка сдвинулся с оси, приняв новую, ещё непонятную форму. ban.chan: Давайте снимем дом и побудем вместе хотя бы недельку! Мы давно не собирались всей компанией, а сейчас как раз отпуска. kim.seungmin: LET’S GOOOOOPOPOOP       Сердце Феликса застыло в груди, едва он прочитал эти строки. От внезапного спазма похолодели кончики пальцев, вцепившиеся в смартфон. Визажистка, наносившая тональную основу, тут же замерла с кистью в воздухе, заметив, как побледнело отражение в зеркале.       «Мне придётся встретиться с ним». Мысль пронзила сознание с кристальной, неумолимой ясностью, заглушив радостный гул в чате. Эта перспектива — общий дом, закрытое пространство, семь долгих дней — вдруг предстала не долгожданным приключением, а испытанием на прочность. Воздух в уютной гримерке стал густым и спертым, будто его откачали. Он уставился на светящийся экран, где уже набирались новые восторженные ответы, но видел уже не слова, а лишь одно лицо. Тот, чьего присутствия он боялся и ждал одновременно, теперь будет неизбежным. Прямо здесь, в этих строчках планов и эмодзи, таилась ловушка из прошлого, и Феликс только что шагнул в нее.       — У вас всё хорошо? — тихо поинтересовалась девушка, боясь оторвать взгляд от его внезапно осунувшегося лица.       — А, да, — Феликс тут же убрал телефон, шлёпнув его экраном вниз на столик, будто пытаясь придавить вырвавшуюся наружу тревогу. Он заставил себя выдохнуть, и лёгкая, натянутая улыбка дрогнула на его губах. — Конечно. Просто… новости. Всё в порядке, можете продолжать.       Он откинулся в кресле, закрыв глаза, предлагая ей снова взять в руки кисть. Но под сомкнутыми веками продолжал мелькать тот же навязчивый образ: общий дом, смех на общей кухне, неизбежные случайные взгляды в тесном коридоре. И тишина. Та особенная, густая тишина, что всегда повисала между ним и Хёнджином, когда все вокруг болтали без умолку.       Так уж вышло, что именно с Хёнджином Феликс был ближе всех. Ещё со времён учёбы, и потом, когда жизнь разбросала всех по разным графикам и офисам. Они переписывались чаще других, их тёплые «Как ты?» в мессенджере не затерялись в общем чате, а превратились в отдельную живую нить. Встречались, когда у остальных не находилось времени, и проводили эти вечера так, будто время для них текло иначе — медленнее, насыщеннее.       И Феликс пытался. Как тихий исследователь, он осторожно наносил на карту их отношений едва заметные знаки: затянувшийся взгляд, шутку, окрашенную чуть большей нежностью, случайное прикосновение к рукаву. Он ждал ответного сигнала, какого-нибудь намёка, что эта близость — не просто удобная дружба. Но в ответ слышал только искреннее, непробиваемое: «Мой друг», «Дружище». Эти слова звучали как мягкий, но неумолимый приговор. Они обволакивали его сердце холодной пеленой, убивая изнутри тихой, методичной болью.       И всё же он не мог остановиться. Потому что с Хёнджином ему было хорошо, как ни с кем другим. В его присутствии исчезала привычная скованность, не нужно было примерять маски или подбирать слова. Рядом с ним он мог быть просто собой — смешным, уязвимым, уставшим, счастливым. Это комфортное тепло было одновременно и спасением, и самой изощрённой пыткой. Он продолжал приходить за новой порцией яда, прикрытой мёдом простого человеческого участия, потому что даже такая горькая близость казалась ему бесценной. Лучше быть «дружищем», чем никем. Лучше эта тень надежды, чем полная пустота.       Но последние два месяца между ними образовалась настоящая тишина. Не та, что бывает в паузах между сообщениями, а густая, абсолютная — как в звукоизолированной камере. Они не общались. Вообще. Словно по молчаливому сговору, игнорировали сообщения друг друга даже в общем чате, делая вид, что видят лишь пустое место там, где должно быть знакомое имя.       А если быть до конца честным, занимался этим, возможно, Хёнджин. Но никак не Феликс. Для Феликса эта стена была не выбором, а медленной, ежедневной пыткой. Он смотрел на их совместные фотографии каждый божий день — ведь они стояли в его квартире прямо у входа, в массивной деревянной рамке. Пойманный момент беззаботного смеха на каком-то летнем пикнике, когда всё казалось простым и возможным. Он не мог их убрать. Не хватало смелости прикоснуться к этому сгустку света и стереть его с пространства своей жизни. Это было бы равносильно признанию: всё кончено. А пока фотография на месте, пока он каждый день, надевая обувь, ловит на себе их счастливые взгляды, остаётся призрачный шанс, что когда-нибудь всё может вернуться. Пусть даже в виде призрака, пусть даже только на бумаге.       Их ссора, если смотреть со стороны, могла показаться невероятно глупой. Но для Феликса она стала раной, которая не желала затягиваться, воспаляясь от каждого случайного воспоминания. В тот вечер смешалось всё: накопившаяся усталость от недоговорённостей, резкое различие во взглядах на одну пустяковую ситуацию и та самая чёртова ревность, которую Феликс тщательно хоронил в самом тёмном уголке души. Но последней каплей, тем самым ножом, что вошёл по самую рукоять прямо в сердце, стало не слово, а человек. Когда Хёнджин пришёл на их долгожданную встречу не один, а с ней — с той самой улыбающейся девушкой, — Феликсу показалось, что земля уходит из-под ног. Всю встречу он изо всех сил старался: улыбался через силу, поддерживал бессмысленный диалог, чувствуя, как внутри всё каменеет и крошится. Он держался, пока они не усадили её в такси и дверь автомобиля не захлопнулась, отрезав вежливый смех.       И тогда плотина рухнула. Всё, что копилось месяцами — боль, ревность, ощущение чудовищной несправедливости, — вырвалось наружу с такой силой, что слова обжигали губы. В ту ночь, под равнодушным светом уличных фонарей, они разошлись в совершенно разные стороны, не оглядываясь. Феликс рыдал навзрыд, захлёбываясь слезами и горечью, а спину Хёнджина, уходящего в темноту, распирала немая, холодная злость. Два близких человека, разорвавшие общее пространство на два одиноких, несовместимых осколка, и казалось, что навсегда.       Вспоминая всё это, Феликс продолжал механически позировать перед камерой. Его тело выполняло отработанные движения — лёгкий поворот головы, расслабленная улыбка, направленный в объектив, но никуда не смотрящий взгляд. А где-то глубоко внутри, за этим профессиональным фасадом, бурлил настоящий хаос. Он мысленно перебирал варианты вежливого, но твёрдого отказа, примеряя к каждому реакцию друзей. «Ребята, вы не поверите, но у меня так много контрактов и съёмок…» Звучало фальшиво. «Я, кажется, заболеваю…» Слишком очевидно для тех, кто знал его годами. Он отчаянно хотел встречи — скучал по общему столу, перебивающим друг друга историям, по чувству лёгкости и полного принятия, которое дарила ему эта компания. Но одна лишь мысль о неизбежности встретить Хёнджина лицом к лицу, дышать с ним одним воздухом под общей крышей, заставляла старую, не зажившую рану воспаляться с новой силой. Это была не просто психологическая боль — она отдавала очень реальным, физическим спазмом где-то под рёбрами, сжимая грудную клетку так, что на мгновение перехватывало дыхание. Он уже почти сформулировал в голове короткое: «Не смогу, простите», когда его вырвал из бездны размышлений настойчивый, вибрирующий телефонный звонок.       Софи, его менеджер, уже стояла рядом, протягивая ему гаджет с дежурной, но настойчивой улыбкой. Съёмка замерла. Фотограф опустил камеру, световик перестал щёлкать переключателями. Феликс терпеть не мог этих вынужденных пауз, когда рушился выстроенный с таким трудом рабочий ритм и всё внимание внезапно фокусировалось на нём одном, требуя немедленной реакции на что-то извне. Взяв прохладный корпус телефона, он увидел на экране имя: «Чанни-хён». Даже не нужно было быть экстрасенсом. Цель звонка витала в воздухе студии, тяжёлая, плотная и совершенно очевидная, как солнце в летний день.       — Привет, Чан, я сейчас немного занят, — начал Феликс, стараясь вложить в голос лёгкие деловые нотки. Он пытался создать звуковой барьер, отгородиться тоном человека, чьё время расписано по минутам. На языке уже вертелась отговорка про внезапно накатившую мигрень — универсальная и приемлемая, но он тут же мысленно смял её. Они знали друг друга слишком хорошо. Чан помнил, как он отходил после трёх бессонных ночей перед сессией и ни на что не жаловался. Такая ложь не прошла бы. — Может, потом поговорим? — добавил он, надеясь отложить неизбежное.              — Твоя съёмка может встать на пять минут, а бронь на хороший дом в лесу с бассейном — нет, — тут же, без предисловий, отчеканил Бан. Его голос был спокоен, но в этой спокойной уверенности чувствовалась стальная решимость, не оставлявшая шанса для попытки. — Скажи мне прямо, ты поедешь? Ждём ответа только от тебя. Сообщения прочитал, но ничего не написал. Нехорошо это, Феликс.       — Я просто на работе, — Феликс невольно прикусил губу, чувствуя, как раздражение и паника тонкой струйкой поднимаются к горлу. — У меня важная съёмка, тут свет, люди… — Он сделал широкий жест рукой, будто Чан мог это видеть.       И в этот момент рядом возникла Софи. Она подошла совсем близко, и на её лице расцвела довольная, почти хитрая улыбка. Она уставилась на телефон, словно пытаясь передать своё одобрение прямо через радиоволны. Она-то знала, как Феликс уходил с головой в работу последние месяцы, как отмахивался от любых предложений отдыха. В её глазах он был идеальным, но совершенно измотанным подопечным, которого давно пора было «спихнуть» друзьям, чтобы те встряхнули его и заставили перезагрузиться.       — Может, вечером поговорим? — Феликс снова попытался выиграть время, чувствуя, как почва уходит из-под ног.       — Когда у тебя отпуск? — Чан, проигнорировав его вопрос, перешёл прямо к сути. Его вопрос прозвучал как ультиматум.       — Я не… — начал было Феликс, собираясь с мыслями для сложной, многоходовой лжи, но его опередила Софи. Она вклинилась в разговор без тени сомнения, её голос прозвучал слишком жизнерадостно и громко в напряжённой, прислушивающейся тишине студии. — Сегодня у него последняя съёмка в этом месяце! Пока больше не было ничего запланированного, график чист!       Она выпалила это, как рапорт о блестяще выполненной миссии. В трубке наступила секундная пауза, и Феликсу показалось, что он слышит, как на той стороне провода довольная улыбка растягивается на лице Чана.       — Вот и отлично! — с нескрываемым триумфом воскликнул Бан. — Тогда я бронирую дом… прямо… сейчас! Готово. Всё решено. Все детали, адрес, правила — всё будет скинуто в общий чат. До завтрашнего дня, мой австралийский брат. Готовься к отдыху, ты его заслужил.       В его интонации слышалась безоговорочная, итоговая победа. Вопрос был закрыт.       — Но, Чан, послушай! — Феликс попытался в последний момент всё исправить, в его голосе прозвучала настоящая, не сыгранная паника. Но в ответ услышал лишь короткие, равнодушные гудки. Звонок оборвался, поставив жирную, неоспоримую точку.       Он медленно опустил телефон, ощущая, как тяжёлая, невидимая ловушка с тихим щелчком захлопнулась где-то прямо у него за спиной. Отступать было некуда. Возможность выбора растворилась в воздухе, как дым от костра.       — Софи… Зачем? — Его голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом. Брошенный ей взгляд был полон немого упрёка, растерянности и глухой досады. Он чувствовал себя преданным, подставленным, лишённым воли.       — У тебя съёмка, — парировала она, её профессиональная маска не дрогнула ни на миллиметр. С безмятежным видом она забрала телефон из его ослабевших, безвольно повисших пальцев. — И давно пора в настоящий, человеческий отпуск. Без телефонов и камер. Ты себя извёл. — Её улыбка на этот раз показалась ему не заботливой, а отстранённо-деловой. Развернувшись на каблуках, она чётким шагом удалилась из кадра, кликая по своему планшету, внося какие-то поправки в документ.       Феликс остался стоять один в центре внезапно огромного и очень тихого пространства студии. Яркий свет софитов, падавший на него, теперь казался не рабочим инструментом, а светом для допроса. Он сглотнул комок в горле. Всё было решено за него. Осталось только дожить эти три дня и собрать чемодан в ту поездку, которая теперь ощущалась не как отдых, а как путешествие в бездну собственных чувств.       С горем пополам, сквозь внутреннюю тяжесть, ему всё же удалось завершить съёмки. Выходя из здания со своей тяжёлой сумкой, он чувствовал, как каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустоте внутри. Возникло дикое, почти детское желание — развернуться, сесть в первое попавшееся такси и умчаться прямиком в аэропорт, улететь в любую другую страну, где нет общих чатов, бронированных домов и неизбежных встреч. Софи же шла рядом, её каблуки отстукивали по асфальту победную дробь. Она светилась от удовольствия, сделав это не столько для него, сколько для себя — ей самой давно и отчаянно хотелось в отпуск, и совесть теперь была чиста.       Они сели в его машину, завершая привычный вечерний ритуал. После поздних съёмок Феликс всегда отвозил девушку домой на своей машине. В такие времена красивой и молодой женщине было действительно небезопасно появляться на пустынных улицах в одиночку, и он, как ответственный работодатель и в глубине души просто порядочный человек, не мог этого допустить.       — Наверное, ты сейчас безмерно счастлива? — блондин недовольно сжал руль, видя в зеркале заднего вида её довольное лицо, освещённое голубоватым светом экрана. Она строчила сообщения, вероятно, делясь радостной новостью со своим молодым человеком. «Жаль, что они не живут вместе, — с раздражением подумал Феликс, — мне уже порядком надоел этот извоз». — Но ты правда думаешь, что этот недельный ад мне поможет?       — Мне-то уж точно поможет, — она довольно хихикнула, отрываясь от телефона. — Целый дом, лето, компания друзей… Это же настоящий рай! Мы как раз с Хёну планировали на недельке сорваться в Пусан, а тут такой подарок судьбы. Всё сошлось идеально.       — Да, идеально, — безэмоционально пробормотал Феликс, устремив взгляд в тёмный прямоугольник парка за окном, пока они стояли на светофоре. В сгущающихся сумерках мелькали силуэты пар: кто-то, обнявшись, шёл по аллее, кто-то смеялся, склонившись друг к другу на скамейке. От этого зрелища в груди что-то остро защемило, старая рана дрогнула. Он хотел так же. Мечтал об этом тихом, простом счастье — идти куда-то за руку, делить смех и молчание, чувствовать себя не «дружищем», а чем-то неизмеримо большим. Но, видимо, это была не его судьба. Его участь — быть наблюдателем со стороны, вечным пассажиром на пути к чужой радости. Светофор переключился на зелёный. Он тронулся с места, увозя себя и свою тихую тоску всё дальше в наступающую ночь.       Войдя в квартиру, Феликс щёлкнул выключателем. Резкий свет люстры болезненно ударил по глазам, но он даже не моргнул. Его взгляд, будто притянутый невидимым магнитом, тут же зациклился на той самой фотографии в рамке у входа. Она стояла на привычном месте, но в этот миг она не излучала свет и счастье прошлого. Нет. Она пылала. Каждый пиксель, каждая улыбка на ней причиняла острую, почти физическую боль, будто впиваясь в сетчатку осколками разбитого стекла. По его лицу пробежала судорога, губы непроизвольно исказились в оскале — гримасе, полной досады, усталости и накопленной горечи. Не думая, движимый внезапным, слепым порывом, он резким, почти сметающим жестом швырнул рамку на тумбу лицом вниз. Глухой стук дерева о дерево гулко отозвался в пустой прихожей.       Тишина, наступившая после этого жеста, была оглушительной. Он тяжело дышал, смотря на теперь безликую обратную сторону рамки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь пустую, ледяную усталость.       — Ладно, — прошептал он сам себе в темноту помещения. — Хорошо. Когда вернусь… когда это всё закончится… я уберу её. Куда подальше. Или вообще… просто выкину. Это обещание, брошенное в пространство, звучало как приговор — не фотографии, а чему-то внутри него самого. Как будто, избавившись от этого материального доказательства былого счастья, он сможет наконец заставить замолчать и ту часть души, которая за него цеплялась.       Он прошёл к себе в комнату, почти не видя путь, спотыкаясь о собственные тени. Губы его шевелились, извергая тихий, бессвязный поток слов — обрывки упрёков, адресованных и Чану, и Софи, и нелепому стечению обстоятельств, и, больше всего, самому себе. Это был сдавленный, кипящий гул возмущения, не находивший выхода наружу. Резким движением он распахнул дверцу шкафа, достал оттуда небольшой, пыльный чемодан и швырнул его на кровать. Молния расстегнулась с сердитым, раздражающим звуком. Феликс принялся механически сгребать вещи с полок и из ящиков комода: свёрнутые футболки, джинсы, несколько свитеров, не глядя на то, что берёт. Каждый предмет летел в чемодан с немым укором.       Он схватил с тумбочки зарядное устройство и наушники, с силой втиснув их в боковой карман. Действия были резкими, угловатыми, будто он собирался не на отдых, а в ссылку. Чемодан наполнялся, но тяжесть внутри от этого не становилась меньше. Напротив, с каждым сложенным носком, каждой парой обуви реальность предстоящей поездки обретала всё более чёткие и неумолимые очертания, загоняя его в угол собственных неразрешённых чувств.       И только тогда, когда последние волны слепой злости отхлынули, оставив после себя лишь холодную, тягучую усталость, Феликс замер. Он стоял посреди комнаты, бездумно сжимая в руках плотную зимнюю куртку. Его взгляд упал на тёмный квадрат окна, за которым, он знал, царила душная летняя ночь с температурой под тридцать. Абсурд. Чистейшей воды абсурд.       — Вот же чёрт… — Тихий, бессильный стон вырвался из его груди.       Куртка с глухим шумом свалилась на пол. Феликс медленно опустился на край кровати, пружины жалобно скрипнули под его весом. Он наклонился вперёд, запустив длинные пальцы в собственные волосы, и сжал голову в руках, будто пытаясь удержать её от раскалывания. Костяшки его пальцев побелели.       — Тебе надо взять себя в руки, Феликс Ли, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, обращаясь к самому себе с той строгостью, которой так не хватало извне. — Соберись, тряпка. Вы просто друзья. Он просто… друг. Всё уже прошло. Всё кончено.       Но слова, прозвучавшие в тишине комнаты, повисли в воздухе пустыми, не имеющими веса. Они не проникли внутрь, не облегчили ту тяжесть, что давила на грудную клетку. Это был лишь ритуал, бессильная попытка самовнушения. Он сидел так несколько долгих минут, прислушиваясь к тиканью часов и собственному неровному дыханию, чувствуя, как стены его аккуратной, одинокой квартиры медленно, но верно смыкаются вокруг него.       Сделав несколько глубоких, прерывистых вдохов, будто пытаясь набрать воздуха перед нырянием, он принялся за работу. Теперь его движения потеряли истеричную резкость, обретя какую-то обречённую, методичную точность. Он открыл чемодан и уставился на хаотичную гору вещей, накиданную туда в слепом порыве злости. Тяжёлый тёмный свитер, плотные брюки, ещё одна ненужная кофта… Абсурдное наследие минувшего всплеска ярости.       Один за другим он стал вынимать эти нелепые для лета предметы, складывая их в аккуратную, безразличную стопку на одеяле. Каждый выброшенный свитер был маленькой победой рассудка над хаосом эмоций. Когда половина содержимого оказалась извлечена, чемодан казался почти пустым, но и разум — чуть более прояснившимся. Он докинул несколько действительно нужных вещей: лёгкие футболки, шорты, сандалии, наушники. Молния застегнулась с ровным, деловым звуком. Феликс снял чемодан с кровати, колёсики зашуршали по полу паркета. Он выкатил его в прихожую и поставил у двери — молчаливого, тёмного спутника, ожидающего утра и неизбежного отправления.       Вернувшись в спальню, он взглянул на пустую кровать и аккуратную стопку ненужной одежды. Хаос был упорядочен. Внешний — упакован и поставлен к выходу. Внутренний же, гулкий и тяжёлый, остался с ним. Он лёг, уставившись в потолок, чувствуя, как этот внутренний беспорядок медленно оседает на дно души, превращаясь в холодную тяжесть предчувствия. Завтра оно начнётся.       Так Феликс и уснул, на деле он даже не заметил этот момент. Сознание не медленно таяло, а будто оборвалось — усталость, тяжёлая и мощная, накатила внезапной волной и без всяких церемоний утопила его в долгом, беспробудном сне. Не было тревожных снов или метаний. Только чёрная, густая пустота, поглотившая все мысли и тревоги. Он бы, возможно, так и проспал до самого обеда, отсыпаясь за все бессонные ночи последних месяцев, если бы ровно в восемь утра его квартиру не разорвал настойчивый, неумолимый звонок в дверь.       Звонок был не из робких. Не вежливое «тук-тук», а длинная, требовательная трель домофона, пронзившая тишину и мгновенно вонзившаяся в самый центр сна. Феликс дёрнулся, как от удара током, сердце забилось где-то в горле. Он несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, где он и что это за адский шум. Звонок повторился, ещё более настойчиво.       — Иду… — прохрипел он в подушку, прежде чем с трудом оторвать голову. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, резали глаза. Веки казались свинцовыми, тело — чужим и неподъёмным. Он с трудом выкатился из кровати и, шаркая босыми ногами по полу, поплёлся к двери, ещё не до конца веря, что этот кошмар наяву — не продолжение сна.       Открыв дверь, Феликс сначала толком и не поверил своим глазам. Он протёр их кулаком, потом снова уставился на фигуру в дверном проёме. Это не разъясняло картину. Перед ним, с чемоданом на колёсиках и огромным, нелепо набитым рюкзаком за спиной, стоял Ким Сынмин. Тот самый, который должен был быть где угодно, но только не на его пороге в восемь утра. В голове у Феликса, всё ещё затуманенной сном, пронеслась мысль: «Я должен сказать что-то. Что-то остроумное. Или просто закрыть дверь». Но вместо этого он просто глупо уставился.       А Сынмин, поймав этот заспанный, полный непонимания взгляд, лишь медленно, с театральной пафосностью поднял руку, приложив ко лбу раскрытую ладонь. Его лицо скривилось в маске глубокой, почти шекспировской скорби.       — Скажи, что это иллюзия… — трагическим шёпотом начал он, закатывая глаза. — Скажи, что мои глаза, ещё не открытые благодаря утреннему кофе, обманывают меня. Что передо мной не Феликс Ли, похищенный инопланетянами и заменённый своим бледным, помятым клоном в потрёпанных пижамных штанах с милыми, но печальными единорогами. — Он сделал паузу, чтобы дать Феликсу оценить всю глубину его драматизма, а потом грустно вздохнул. — Или просто впусти меня, пожалуйста. Я кофе купил, он остывает. А ещё я тут минут десять звоню. У твоей соседки сверху уже начались подозрительные взгляды, она, кажется, думает, что я агент коллекторского агентства или твой тайный поклонник. И то, и другое, конечно, лестно для моей репутации, но не для твоей кредитной истории.       Он произнёс всё это на одном дыхании, с невозмутимо-скорбным выражением лица, лишь в уголках глаз играла давно знакомая Феликсу искорка. Именно так, с дурацкими шутками и преувеличенным драматизмом, Сынмин всегда врывался в любую, даже самую мрачную ситуацию, заставляя её треснуть по швам.       — Ты совсем придурок? — уставившись на друга, процедил Феликс. Ему отчаянно хотелось ему вмазать прямо сейчас, ведь этот идиот осмелился разбудить его в такую рань. — Ты время вообще видел?       — Время? — Сынмин невинно приподнял бровь, сделав вид, что изо всех сил вглядывается в невидимые часы на собственном запястье. — А, ты про этот социальный конструкт, придуманный для порабощения человечества? Конечно видел. Идеальное время для спасения друга от спячки в пещере одиночества. Твоё биологическое время говорит «пора вставать», лицо говорит «я тебя убью», а миссия зовёт в дорогу. Кстати, у твоего единорога на левой штанине грустное лицо. Это знак.       Он кивнул в сторону пижамных штанов Феликса с таким серьёзным видом, будто делал глубокомысленное открытие, и без приглашения пролез в прихожую, поставив свой чемодан рядом с чемоданом Феликса. — Не злись, мы же все тут собрались ради отдыха. Я просто решил начать терапию смехом пораньше. И выпить твой кофе, пока ты будешь принимать душ и превращаться из этого милого, но слегка потрёпанного зверька обратно в человека. Вперёд, время не ждёт, а мой апельсиновый сок в машине уже грустит без меня.       — Какой ещё апельсиновый сок? — Феликсу, с его заспанным сознанием, было слишком трудно разобрать всю многослойную чушь, которую нес Сынмин. Он уловил лишь обрывки, и это не складывалось ни в какую логическую картину, только усиливало пульсирующую в висках головную боль.       — Не важно! Вали в душ! — не дав договорить, Сынмин решительно шагнул вперёд. Он ловко вывернул ситуацию, одной рукой подхватив под локоть зазевавшегося Феликса, а другой распахнув дверь ванной. С лёгким, но настойчивым толчком он буквально запихнул блондина внутрь, в прохладную кафельную гладь. — Превращайся из зомби обратно в человека. У тебя ровно столько времени, сколько нужно, чтобы я допил этот божественный кофе. Если задержишься — вытащу тебя и так, в чём есть. А потом выставлю фото в сеть с хэштегом «УтреннийЕдинорог».       Дверь захлопнулась с весёлым щелчком, оставив Феликса в изумлённой тишине ванной комнаты. Снаружи донёсся довольный голос Сынмина: «И горячей водой не злоупотребляй! Электричество нынче дорогое, а ещё, скорее всего, придётся заправляться, нам почти сто пятьдесят километров ехать».       — Я что, умер и попал в ад? — заныл блондин из-за запотевшей двери, уже отчётливо понимая, что дорога будет долгой, громкой и совершенно не скучной. В его голосе звучала обречённая покорность судьбе.       — Нет, дорогой, это не ад! — тут же отозвался с той стороны радостный голос Сынмина, сопровождаемый звуком открывающегося холодильника. — Ад — это когда кофе закончился. А это… — послышался довольный глоток. — Это чистилище с отличным кофе и моим обаянием в качестве гида! Так что не задерживайся — у нас сегодня программа «Спасаем Феликса от него самого», пункт первый: дорожное приключение с плейлистом, от которого вянут уши!       Смирившись с неизбежным, Феликс сбросил на пол пижаму с печальными единорогами и шагнул под струи воды. Горячий поток смыл остатки сна, заставив тело вздрогнуть. Он стоял так несколько минут, упираясь ладонями в прохладную кафельную плитку, пока густой пар не заполнил всё пространство и не скрыл зеркало. Звуки из кухни — звон сковороды, шипение масла и фальшивое насвистывание мелодии из какого-то старого фильма — стали приглушёнными, будто доносящимися из другого измерения.       Он быстро намылил волосы своим пахучим шампунем с мятой, смыл пену, вытерся до розового состояния грубым вафельным полотенцем и начал одеваться — поношенные синие шорты, просторная чёрная футболка с выцветшим логотипом какой-то группы, надетые наобум. Из-за двери вломился соблазнительный запах подгорелого сливочного масла и громкое, довольное чавканье.       — Эй, небожитель! — прокричал Сынмин, явно стуча чем-то металлическим по столу. — Ты там не рассасывайся! Чемодан твой уже в багажнике грустно вздыхает, а мой апельсиновый сок в стакане требует продолжения банкета и начинает морщиться!       Феликс, натягивая носки, вышел из ванной, всё ещё проводя пальцами по влажным, тёмным от воды волосам. На кухне царил небольшой, но выразительный хаос: на стеклянном столе стояла открытая пачка его дорогого овсяного печенья, кружка с недопитым кофе и тарелка, усеянная крошками и каплями джема. Сынмин, развалившись на стуле, доедал последний треугольник тоста, украденный, судя по пустой упаковке на столешнице, из морозилки.       — Всё, я готов, — буркнул Феликс, избегая встречи взглядом и подбирая с пола брошенную футболку. — Только зубы почистить.       — Чисти, чисти, — махнул рукой Сынмин, с грохотом вставая и относя тарелку к раковине, где уже лежала гора немытой посуды. — Только давай без фанатизма. Ещё засветло хочу до места доехать, а не ждать, пока ты сделаешь себе голливудскую улыбку для местных овец или снимков на паспорт.       Пока Феликс наносил пасту на щётку и смотрел на своё уставшее отражение в зеркале над раковиной, Сынмин уже маячил в прихожей. Были слышны щелчки выключателей, скрип открывающегося шкафчика с электросчётчиком и довольное бормотание: «Окна закрыты, газ не течёт, соседи не жалуются… Идеальный побег».       Через пять минут, с ключами в одной руке и полупустой бутылкой минералки в другой, Феликс вышел из квартиры. Сынмин захлопнул дверь с таким видом, будто только что обезвредил бомбу, и дёрнул ручку на себя дважды, чтобы убедиться в надёжности замка.       На улице уже припекало. Рядом с подъездом, в тени старого вяза, стояла машина Сынмина — не современный кроссовер, а потрёпанная, но блестяще чистая серебристая иномарка десятилетней давности. Задние сиденья были завалены рюкзаками, пластиковыми коробками с провизией, спальным мешком в оранжевом чехле и большой дорожной подушкой в виде пиццы.       — Всё своё вожу с собой, — гордо заявил Сынмин, швыряя свой огромный армейский рюкзак поверх этой стратегической кучи. — Как настоящий скаут. Будет голодно, холодно или скучно — ко мне. Залезай, принц. Твоя карета, хоть и не из тыквы, ждёт.       Феликс молча сел на пассажирское сиденье, предварительно отодвинув с него пачку засаленных навигационных карт, пустую банку из-под энергетика с липким дном и пару чеков с заправки. Кожзам сиденья был горячим от солнца. Сынмин вскочил за руль, с силой вставил ключ в зажигание, и старый, но исправный двигатель ожил с обнадеживающим, ровным рычанием.       — Ну что, поехали громить это сборище? — спросил Сынмин, напяливая дешёвые, но стильные зеркальные солнцезащитные очки.       — Поехали, — тихо вздохнул Феликс, глядя в боковое окно на удаляющийся, знакомый до боли подъезд своего дома.       Машина тронулась с места с лёгким ворчанием, и первое, что оглушило Феликса, был не звук мотора, а дикий, невероятно громкий поп-панк 2000-х, хлынувший из перегруженных колонок. Бас бил прямо в рёбра. Сынмин тут же начал подпевать хриплым фальцетом, отбивая ритм ладонью по краю руля. Феликс потянулся к ремню безопасности, щёлкнул замком и откинулся на спинку сиденья, глядя на мелькающие за окном городские кварталы. Дорога, со всем своим шумом, духотой и неизвестностью, официально началась.       — Почему ты вдруг меня решил забрать? — решил узнать Феликс, кинув на друга быстрый взгляд. Сынмин действительно изменился. Похудел, и новая, более укороченная версия его старой стрижки открывала лицо, делая его визуально старше и… собраннее. Ему это шло. — Я думал, мы встретимся там. А ты завалился ко мне на квартиру с рюкзаком и чемоданом, как эвакуатор.       — Чан попросил, — ответил ему Ким, на секунду повернув голову. В его голосе не было обычной шутливой интонации, только спокойная констатация. — Сказал: «Он будет саботировать до последнего. Вытащи его оттуда физически, если надо». Я думал, что ты знал. Или хотя бы догадался. Разве не в его стиле — отправить тяжёлую артиллерию, чтобы выбить дверь?       Феликс отвернулся к окну, наблюдая, как городской пейзаж постепенно сменяется шоссе. Значит, Чан всё заметил. Заметил и решил действовать. Типично для него.       — Он просил меня тебя «подобрать и не отпускать», — продолжил Сынмин, нажимая на кнопку громкости и слегка убавляя хрипящий вокал. — Его цитата: «Привези его живым и, по возможности, не слишком кислым». Ну, и я решил убить двух зайцев одним ударом. Заодно и сам не поеду один, скучно же.       Он на мгновение снял очки, протёр их краем футболки и вернул на нос, кивнув в сторону бардачка. — Кстати, там бутерброды, если голодный. Колбаса и сыр, ничего особенного. И вода. Думал, не успеешь нормально поесть.       В его словах не было обычного пафоса или шутовства — лишь простая, почти деловая констатация фактов, приправленная минимальной, но ощутимой заботой. Это был другой Сынмин, более сдержанный и взрослый, чем тот, который десять минут назад изображал из себя театрального агента у двери. Этот контраст заставлял Феликса чувствовать себя немного странно, будто он пропустил какой-то важный момент, пока был погружён в собственные мысли.       Сынмин всю дорогу не умолкал, засыпая Феликса бесконечным потоком историй, случившихся с ним за тот период, пока они не виделись. Он рассказывал о дурацком заказе на фотосессию для календаря с совами, о том, как чуть не устроил пожар в своей новой студии, пытаясь сделать «эпичный кадр» с дымом, и о соседской собаке, которая влюбилась в него без памяти и теперь каждый вечер караулила под дверью.       Слушая этот поток, Феликс с удивлением ловил себя на мысли, что даже не помнил, когда они виделись в последний раз. Ощущение было странное — будто прошло несколько лет, а не месяцев. Но нет, он точно знал: ссора с Хёнджином и последовавшее за ней затворничество длились чуть больше двух месяцев. Всего два месяца. Но за этот короткий срок Сынмин, казалось, прожил целую отдельную, насыщенную жизнь, полную мелких катастроф и абсурдных побед, о которой Феликс ничего не знал. Эта мысль вызывала лёгкое, неприятное чувство отчуждения, будто он сам в это время находился в подвешенном состоянии, в то время как мир вокруг продолжал двигаться вперёд.       Их дружба действительно была странной. Они не были теми, кто болтает каждый день по телефону или делится каждым переживанием. Но между ними существовало негласное, прочное соглашение: дверь всегда открыта. Можно появиться без предупреждения, как сегодня утром, можно заснуть на его диване после тяжёлого дня, не объясняя причин, можно молча доесть еду из его холодильника. Это было что-то глубже бытовой близости — взаимное признание личных границ, которые при этом легко растворялись в момент необходимости. Уровень понимания, достигнутый без лишних слов.       Возможно, именно поэтому Сынмин, а не кто-то другой, стоял сегодня на пороге. Чан, как стратег, выбрал именно его не просто так. Сынмин не стал бы давить, расспрашивать о ссоре. Он просто ворвался бы с шумом и бутербродами, заполнив собой тревожную тишину, и своим присутствием дал бы понять: что бы ни случилось, обычный мир с его абсурдными историями и открытой дверью — всё ещё на месте. Это и была их странная и прочная форма поддержки.       Хотя никто из них и не знал о ссоре — если, конечно, Хёнджин не проболтался, что было крайне маловероятно. Они просто видели, что с Феликсом что-то не так. Он перестал откликаться в чатах с той же лёгкостью, его шутки стали реже и казались натянутыми, а сам он будто отдалился, отступив на пару шагов в тень, откуда наблюдал за их общением со стороны. Для людей, знавших друг друга годами, таких изменений было достаточно, чтобы включились внутренние сигнализации.       Именно это молчаливое, коллективное понимание, а не знание деталей, и привело сегодня Сынмина на порог. Это была не просто просьба Чана — это была их общая, неозвученная договорённость: если один отдаляется, другие делают шаг вперёд. Не с вопросами, а с присутствием. Не требуя объяснений, а просто возвращая его обратно в круг привычного шума, суеты и бессмысленных историй, которые и составляли ткань их общей жизни.       — Ты или очень устал от работы, или же у тебя что-то случилось, — Сынмин решил перевести тему. В его голосе не было давления, только констатация, как будто он делал вслух заметки для себя. По навигатору на панели им оставалось ехать меньше получаса.       — Устал, — пробубнил Феликс, уставившись в мелькающий за окном пейзаж, будто в нём был зашифрован ответ на все вопросы.       В его голове тут же вспыхнула едкая мысль, острая и ясная: «Конечно, у меня ещё как «случилось»! А вот у Хёнджина, кажется, нет. Тот и глазом не моргнул». Феликс мысленно видел, как тот по-прежнему активно шутит в общем чате, вбрасывает мемы, живёт своей жизнью — будто того вечера с разбитыми чувствами никогда и не было. Эта нормальность со стороны Хёнджина ранила едва ли не сильнее самой ссоры. Значит, для него это действительно ничего не значило. Значит, Феликс был единственным, кто носил в себе эту тлеющую боль, пока другой человек даже не заметил, что что-то сломалось.       Сынмин бросил на него короткий, изучающий взгляд, но ничего не сказал. Он лишь слегка убавил громкость музыки, и в салоне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая только шумом двигателя и шин. До места назначения по навигатору оставалось меньше получаса. Тридцать минут, за которые нужно было собрать себя в кучу и приготовиться к встрече, на которую он совсем не был готов.       И чёрт бы побрал это время, которое текло слишком быстро и неумолимо. Ещё несколько поворотов, и навигатор объявил о прибытии. Перед ними предстал просторный двухэтажный дом в современном стиле, а перед ним — небольшая парковка. Машины уже стояли там. Несколько знакомых авто. И среди них… Феликс замер, его пальцы непроизвольно впились в край сиденья. Он узнал её мгновенно — ту самую серебристую модель, которую Хёнджин с такой гордостью выбирал прошлой осенью, бесконечно сравнивая технические характеристики. Сердце невольно ёкнуло, сделав один тяжелый, болезненный удар где-то в основании горла. Значит, он уже здесь.       Сынмин, припарковавшись, выключил двигатель. Наступила внезапная, оглушающая тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад где-то в кустах. — Ну что, — сказал Сынмин, снимая очки и глядя прямо перед собой. — Приехали. Давай выгружайся, герой. Встречать тебя уже вышли. — И действительно, на крыльце дома показались фигуры.       Пока Феликс собирался с духом, чтобы сделать этот первый шаг, его дверь уже распахнулась. Рядом с ним оказался Джисон, его лицо озаряла улыбка во всю ширь, искренняя и беззаботная. Не дав Феликсу опомниться, едва тот встал на ноги, Джисон принялся его обнимать — крепко, по-братски, забыв о всяких условностях.       — Я уже думал, что ты сорвёшься и не приедешь в последний момент! — воскликнул он, слегка отстранившись, но не отпуская руки с плеча Феликса. В его глазах светилось неподдельное облегчение и радость. — Не смей так больше делать, а? Мы же всё засекли уже, продукты закупили! Без тебя было бы не то.       Этот простой, тёплый приём стал для Феликса одновременно и ударом, и якорем. Вся его внутренняя буря на мгновение затихла, оттеснённая силой этого объятия.       Как только Джисон отстранился, следом за ним подошёл Минхо. На удивление, он был не менее счастлив, что само по себе казалось небольшим чудом. Обычно Минхо держался сдержанно, сохраняя лёгкую прохладную дистанцию со всеми, кроме Джисона. Но сегодня его карие глаза, обычно такие оценивающие, светились тихим одобрением. Он не просто кивнул — он коротко, но крепко приобнял Феликса за плечи, а затем, не дожидаясь, ловко подхватил его самый тяжёлый чемодан.       — Идём, — просто сказал Минхо, уже разворачиваясь к дому. — Уже всё почти готово.       Дом, в который они вошли, был просторным современным коттеджем в стиле минимализма. Сразу за порогом открывалась большая гостиная-студия с панорамными окнами в пол, открывавшими вид на зелёный склон. Воздух пах свежим деревом, кофе и едва уловимым ароматом морской соли, залетевшим с приоткрытой двери на террасу. Интерьер был выдержан в светлых, природных тонах. Светло-серый полированный бетон пола сочетался с тёплым дубом массивного обеденного стола и фасадов кухни, которая плавно перетекала в зону отдыха. У стены стоял большой L-образный диван песочного цвета, заваленный декоративными подушками в серых и бирюзовых чехлах.       Напротив дивана, встроенный в белую кирпичную стену, мерцал плоский камин с эффектом живого огня, отбрасывая оранжевые блики на потолок. На открытой полке из чернёного металла были расставлены книги в тонких переплётах и керамические вазы грубой формы. С потолка свисала причудливая люстра из сплетённых светлых древесных ветвей.       Лестница на второй этаж с открытыми ступенями и тонкими перилами из чёрного металла визуально не загромождала пространство, добавляя ему ощущение воздушности и простора. Всё здесь было продумано до мелочей — стильно, уютно и безмятежно. Это место казалось идеальным, пугающе совершенным фоном для встречи, к которой Феликс не был готов внутренне.       — Вы слишком долго, поэтому комнаты мы уже распределили, — перед ними неожиданно встал Чан, перегородив собой проход в гостиную. Он тепло приобнял Феликса за плечи, и его улыбка была одновременно радушной и непоколебимой, как скала. — Сынмин к Чонину, а ты к Хёнджину. Собственно, ничего нового, всё как в старые добрые времена.       Услышав это имя, по спине Феликса быстрыми мурашками пробежал холод. Сердце сделало один тяжелый, глухой удар где-то в самом основании горла. Он открыл рот, чтобы возразить, найти хоть какую-то отговорку — «я на диване посплю» или «я громко храплю». Но слова застряли. К нему уже подходили Чонин и Чанбин, их лица озаряли широкие, искренние улыбки. Чонин, самый младший, без лишних церемоний обхватил его в объятия, а Чанбин дружески хлопнул по спине.       — Наконец-то! Мы уже думали, ты по дороге в Австралию свернул! — рассмеялся Чанбин.       — Как съёмки? Покажи фотки с последней рекламы! — тут же включился Чонин, его глаза блестели от любопытства.       Они засыпали его вопросами и шутками, образовав вокруг него живое, шумное кольцо. Протест, готовый было сорваться с губ, растворился в этом потоке привычной теплоты. Возможность отказаться была мягко, но безвозвратно украдена простой человеческой радостью от встречи. Он стоял, кивая и пытаясь улыбаться в ответ, чувствуя, как объявление Чана медленно опускается внутри него, как камень в колодец, предвещая неизбежное. Весь его внутренний трепет оказался заперт в клетке из дружеских похлопываний по плечу и смеха.       Хёнджин сам так и не появился. Пока парни внизу возились с разгрузкой машин и распределением провизии, Феликсу лишь указали на дверь на втором этаже, коротко бросив: «Ваша комната там, в конце коридора слева». Это прозвучало как приговор, вынесенный между делом. Сделав глубокий, шумный вдох, Феликс медленно поднялся по открытой лестнице. Каждый шаг отдавался глухим стуком в его собственных висках. Коридор наверху был тихим и полутемным, освещённым лишь полоской света из-под одной двери. Та самая дверь в конце слева была приоткрыта, оставляя щель в палец шириной.       Он остановился перед ней, словно перед чертой, за которую страшно переступить. Внутри было тихо. Феликс колебался несколько долгих секунд, слушая биение собственного сердца и отдалённый смех из гостиной внизу. Пальцы непроизвольно сжали ручку его чемодана. Это был последний рубеж, последний миг перед тем, как всё неизбежное станет реальностью. Он поднял руку, но вместо того, чтобы толкнуть дверь, постучал костяшками пальцев по дереву, издав тихий, неуверенный звук.       — Входи, — ответил Хёнджин, и его голос прозвучал настолько ровно и холодно, будто он смотрел в глазок и знал, кто именно стоит за дверью. В этом тоне не было ни вопроса, ни ожидания — только констатация.       — Привет, — тихо промолвил блондин, толкая дверь и проходя внутрь.       Комната была небольшой, но светлой. Две односпальные кровати с простыми серыми пледами стояли рядом, разделённые узким проходом и прикроватными тумбочками из светлого дерева. Встроенный шкаф-купе с матовыми фасадами занимал одну из стен. Главным же её достоинством был французский балкон — не выход, а большая распашная дверь-окно, обрамлённая светлыми шторами. Она была распахнута, и в комнату вливался тёплый воздух, наполненный запахом нагретой хвои. Хёнджин стоял спиной к нему у этого окна, опираясь о косяк и глядя куда-то вдаль, его фигура была резко очерчена против света.       Вся обстановка — чистый минимализм, раздельное пространство и этот открытый балкон — казалась метафорой их теперешних отношений: формально вместе, но разделены непроходимой дистанцией, где единственным общим пространством оставался лишь пронизывающий их обоих вид.       Хёнджин повернулся. Вместо ожидаемой ледяной маски на его лице была обычная, почти нейтральная вежливость, лишь чуть отстранённая. Он коротко, сдержанно кивнул. — А я подумал, что это снова Чанбин со своими бесконечными вопросами о Wi-Fi. Давно не виделись.       — Да, — ответил Феликс, стараясь не встречаться с ним взглядом. Он прошёл к шкафу, щёлкнул дверцей и, не распаковывая вещей, просто задвинул чемодан на самую верхнюю, глубокую полку. — Два месяца.              В комнате повисла тишина, наполненная невысказанным. Хёнджин вздохнул, звук был едва слышен над шёпотом ветра с балкона. Он скрестил руки на груди, глядя куда-то в сторону, мимо Феликса.       — Наверное, стоило им сказать, чтобы не было тут… таких проблем, — произнёс он наконец. В его голосе не было ни упрёка, ни злости — лишь усталое, житейское сожаление о неудобстве. Как будто речь шла о несвоевременном дожде, испортившем пикник, а не о буре, которая перевернула целый мир одного человека.       — Забей, — Феликс отмахнулся, делая резкий, отрезающий жест рукой. — Не такая уж это и проблема. Неудобство — да. Проблема — нет.       Он произнёс это слишком быстро, почти сдавленно, и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из комнаты, будто воздух в ней стал для него ядовитым. Наедине с Хёнджином он не выдержал и пяти минут.       В коридоре он не пошёл сразу вниз, к гулкому смеху и безопасности компании. Вместо этого он резко свернул в соседнюю дверь, щёлкнул замком и оказался в маленьком прохладном санузле. Прислонившись лбом к гладкой поверхности зеркала над раковиной, он сделал несколько прерывистых, шумных вдохов, пытаясь заглушить странный, навязчивый привкус, вставший в горле.       Это был не привкус тоски или страха. Он был сладковато-горьким, пыльным и навязчиво знакомым. Как будто он разжевал и проглотил целый букет полевых цветов — ромашки, васильки, что-то ещё, чье имя вертелось на языке, но не находило выхода. Привкус был настолько явственным, что Феликс невольно провёл языком по нёбу, ожидая найти там мелкие лепестки, но ощутил лишь сухость. Он резко выпрямился, поймав в зеркале своё бледное отражение. И тогда, в тишине маленькой комнаты, его сознание наконец выцепило из глубин памяти нужное слово, от которого по коже побежали мурашки. Ханахаки. Это был привкус ханахаки.