Последний лепесток

      Нет. Этого не могло быть. Просто не могло. Феликс стоял, впиваясь взглядом в своё отражение в зеркале, отчаянно пытаясь не верить очевидному. Он не кашлял. Ни один, даже самый крошечный лепесток не вырвался из его горла. А значит, правда была не в этом. Его логика, хоть и дрожащая от паники, выстроила более безопасное, земное объяснение: наверное, у Хёнджина новые духи. Какие-нибудь навязчивые, цветочные, с нотой пыльной лаванды или увядающей розы. Именно они наверняка въелись в ткань одежды, в воздух комнаты. Да, это смахивало на правду — куда больше, чем абсурдная, болезненная сказка.       Он с силой выдохнул, и странный привкус во рту будто ослаб, отступил перед напором здравого смысла. «Соберись, — приказал он себе, глядя в глаза своему отражению. — Ты устал, перенервничал и теперь выдумываешь чепуху. Держись». С этим твёрдым, пусть и наспех построенным убеждением он выпрямил плечи, смахнул со лба выбившуюся прядь волос и вышел из санузла, направляясь вниз, к гулким голосам и спасительной нормальности общего веселья.       Ребята уже вовсю накрывали на стол, как раз подошло обеденное время. В воздухе витали запахи жареного мяса, свежих овощей и специй. Со всех сторон неслись перебивающие друг друга голоса, смех, стук посуды и знакомые до боли шутки — всё как и всегда, даже спустя всё это время. Казалось, ничего не изменилось.       Феликс спустился вниз и на мгновение застыл на последней ступеньке, наблюдая за этой живой, шумной картиной. Он смотрел на спины друзей, на их улыбки, на их лёгкость. И странное, леденящее чувство отчуждения сжало ему сердце. Он был здесь, физически, среди них. Он был дома. Но в то же время казалось, что для него самого в этой картине больше не было места. Будто он смотрел на неё через толстое, невидимое стекло: видишь всё, слышишь гул, но не можешь ощутить тепло и стать частью общего движения. Он стоял на пороге своего же прошлого счастья, чувствуя себя немым и незваным гостем.       Феликс спустился вниз и на мгновение застыл на последней ступеньке, наблюдая за этой живой, шумной картиной. Он смотрел на спины друзей, на их улыбки, на их лёгкость. И странное, леденящее чувство отчуждения сжало ему сердце. Он был здесь, физически, среди них. Он был дома. Но в то же время казалось, что для него самого в этой картине больше не было места.       — Феликс! Наконец-то слез с горы! — крикнул Чанбин с другого конца стола, размахивая щипцами для салата. — Иди сюда, поможешь мне разобраться с этим монстром. Чонин утверждает, что авокадо нужно резать кубиками, а я говорю — дольками! Ты же разбираешься в эстетике!       Этот простой, бытовой окрик вырвал его из оцепенения. Феликс заставил себя сделать шаг вперёд, к столу.       — Дольками, — автоматически ответил он, подходя. — И сбрызнуть лимоном, чтобы не потемнело.       — Вот! Видишь! — торжествующе воскликнул Чанбин, тыча пальцем в сторону Чонина. — Эксперт сказал! Всё, спор окончен в мою пользу.       Чонин только фыркнул и бросил в Чанбина салфеткой.       — Эксперт по макияжу, может, и разбирается, — поддел его Сынмин, появляясь из-за спины Феликса с подносом, полным стаканов. — А вот эксперт по жизни почему-то проспал сегодня самое эпичное утреннее солнце. Какое там дольками… Ты бы лучше подсказал Хёнджину, как ему теперь с тобой в одной комнате уживаться, если ты в восемь утра выглядишь как зомби из низкобюджетного фильма?       Все засмеялись. Феликс попытался улыбнуться в ответ, чувствуя, как мускулы на лице напрягаются.       — Уживутся, — раздался спокойный голос Чана, который расставлял тарелки. Он посмотрел на Феликса, и в его взгляде промелькнуло что-то внимательное, оценивающее. — Главное — не просыпайте завтрак. Феликс, передай, пожалуйста, соль. И рассказывай, как съёмки? Последний раз ты писал про какой-то новый бренд одежды.       Феликс потянулся за солонкой, радуясь простому, понятному действию. — Да, всё нормально… Съёмки закончились вчера. Бренд с экологичной линией.       — О, «зелёный» Феликс, — ухмыльнулся Минхо, который молча, но эффективно нарезал хлеб. Он редко включался в общий шум, но сейчас его комментарий прозвучал без обычной отстранённости. — Может, тогда и уговоришь Чанбина не покупать пластиковые стаканчики пачками?       — Эй, я их потом на переработку сдаю! — возмутился Чанбин.       Спор перекинулся на экологию, затем на последние новости, потом на планы на завтра. Феликс сидел среди этого шквала, кивал, иногда вставлял реплику, но его сознание было разделено. Одна часть следила за разговором, а другая, словно радар, сканировала комнату, ища одно-единственное присутствие. Хёнджин всё ещё не спустился. И этот факт, эта тишина наверху, давила сильнее, чем весь шум внизу. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам на лестнице, и каждый раз, когда дверь наверху не открывалась, в груди что-то неприятно затихало и снова сжималось. Он был здесь, но его мысли, его тревога всё ещё были заперты в той светлой комнате с двумя кроватями и горьковатым привкусом в горле, который он так отчаянно пытался списать на духи.       — Эй, призрак на втором этаже! — гаркнул Сынмин, сложив руки рупором и глядя в потолок, будто мог видеть сквозь него. — Там у тебя что, золотой запас нашли, что ты его сторожишь? Или ты решил поститься? Опускайся к смертным, еда остывает, а моё терпение тает быстрее этого мороженого, которое Ян Чонин прячет где-то в морозилке!       Все засмеялись, а Чонин покраснел и пробормотал что-то вроде: «Я его на вечер припас…». Лестница наверху скрипнула. Через мгновение на ней появился Хёнджин. Он спускался неспешно, его лицо было спокойным, почти отстранённым. Он не смотрел вниз, пока не оказался на последних ступенях.       — Я слышал, слышал, — сказал он, и его голос был ровным, без интонаций. — Не такой уж я и призрак. Просто проверял связь, работа звонила.       Он прошёл к столу, избегая общего взгляда, и занял свободное место — как раз напротив Феликса. Его появление не нарушило общий шум, но для Феликса воздух в комнате стал гуще. Каждое движение Хёнджина — как он брал тарелку, как наливал себе воду — Феликс ловил краем глаза, не в силах оторваться, но и не смея поднять взгляд прямо. Теперь избегание стало взаимным. И в этой игре в «невидимку» за общим столом было что-то невыносимо знакомое и болезненное. Обед начался.       Обед начался в атмосфере знакомого беспорядка. Чанбин и Чонин спорили о лучшем соусе для барбекю, Сынмин раздавал направо и налево колкие, но беззлобные комментарии, а Чан и Минхо пытались поддерживать подобие порядка, передавая тарелки. Феликс механически ел, чувствуя, как каждый кусок будто застревает в горле, прямо над тем самым странным, сладковатым комком. Его взгляд, вопреки всем внутренним запретам, раз за разом скользил по столу, натыкаясь на руки Хёнджина, отрывающие кусок хлеба, на его тарелку, на стакан с водой, который тот подносил ко рту. Но никогда — выше, на лицо. Он боялся встретить там то же самое равнодушие, что слышал в голосе, или, что было бы ещё страшнее, — намёк на понимание.       — …так я ему и говорю: «Ваши фото будут стоить дороже, если вы не перестанете моргать каждые две секунды», — Сынмин, с набитым ртом, рассказывал очередную историю про фотосессию, и все смеялись.       Хёнджин тоже улыбнулся. Коротко, уголком рта. Но это была не та улыбка, что раньше, широкая и открытая, от которой светлело в глазах. Это была социальная, вежливая улыбка гостя на чужом празднике жизни. И Феликс, поймав её краем глаза, почувствовал, как в груди что-то остро и холодно сжалось. Значит, он мог. Мог улыбаться, мог быть здесь, среди них. Просто не с ним.       — Феликс, а ты что такой тихий? — внезапно спросил Чан, положив ему в тарелку ещё один кусок мяса. Его взгляд был тёплым, но внимательным, как у хирурга, оценивающего послеоперационного больного. — Съёмки вымотали?       Феликс замер, почувствовав, как на него обращаются взгляды. В том числе он ощутил на себе короткий, скользящий взгляд с противоположной стороны стола. Он заставил себя кивнуть. — Да… Что-то в последнее время… Не высыпаюсь.       — Понятное дело, — тут же подхватил Сынмин, спасая ситуацию. — Когда все нормальные люди спят, он позирует перед камерой с видом человека, познавшего все тайны мироздания. А потом удивляется, что выглядит как философствующая панда. Отдыхай теперь, брат. Тут тебе не съёмочная площадка.       Общий смех снова унёс неловкую паузу. Но для Феликса шум как будто отодвинулся на второй план. Всё его существо было сосредоточено на тишине, исходящей от человека напротив. На этом молчаливом, непреодолимом расстоянии в метр шириной стола, которое казалось теперь шире любой пропасти. Он взял свой стакан с водой, сделал большой глоток, пытаясь смыть навязчивый привкус и ком в горле. Вода была прохладной и безвкусной. Но странное ощущение сладковатой горечи, будто от разжёванного стебля одуванчика, осталось.       — Предлагаю сходить в бассейн! — неожиданно выпалил Джисон, сидя в обнимку с Минхо и жестом указывая куда-то за стеклянную стену, где за террасой мерцала бирюзовая гладь воды.       Идея была встречена всеобщим одобряющим гулом. Кризис с соусами был мгновенно забыт. Чанбин и Чонин уже спорили, кто первым нырнёт, Сынмин клятвенно обещал устроить конкурс на самый нелепый прыжок, а Чан с улыбкой капитулировал, понимая, что логику теперь диктует всеобщий азарт.       — Отличная идея, — спокойно сказал Хёнджин, отодвигая тарелку. Он был первым, кто встал из-за стола. Его движение было плавным, лишённым суеты. — Я как раз хотел освежиться. Пойду переоденусь. — Он не посмотрел на Феликса, даже вскользь. Просто вышел, и его шаги по лестнице были быстрыми и чёткими.       Феликс почувствовал, как внутри всё сжалось. Бассейн. Тесное пространство, мокрая одежда, неизбежные случайные касания… и Хёнджин, который теперь явно собирался участвовать. Мысль об этом вызвала приступ чистой, животной паники. Но все уже вставали, шумели, двигались к своим комнатам за полотенцами и сменной одеждой.       — Ты с нами, Феликс? — спросил Чан, кладя руку ему на плечо.       Промолчать или отказаться сейчас — значило бы привлечь ещё больше внимания, вызвать вопросы, на которые у него не было безопасных ответов. Он заставил себя кивнуть, поднимаясь с места. — Конечно. Пойду… переоденусь.       Феликс поднялся на второй этаж следом за остальными, ощущая, как каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустоте под грудной костью. Как же он проклинал сейчас тот факт, что не приехал первым. Он бы с радостью застолбил себе место в комнате с Чаном, да хоть бы и с вечно болтающим Сынмином, лишь бы не оказаться в этой ловушке на двоих с Хёнджином. Любой другой вариант казался бы сейчас спасением.       Дверь в их комнату была приоткрыта. Феликс замедлил шаг, слушая оттуда лёгкий шорох — Хёнджин уже собирал свои вещи для бассейна. Сделав глубокий, почти беззвучный вдох, Феликс толкнул дверь и вошёл. Хёнджин стоял спиной к нему у открытого шкафа, доставая сложенные шорты. Он не обернулся, лишь слегка склонил голову набок, давая понять, что заметил его приход. Воздух в комнате, казалось, застыл, наполненный невысказанными словами и памятью о том горьком привкусе, что всё ещё витал где-то на задней стенке горла Феликса. Блондин, стараясь не смотреть в его сторону, прошёл к своей кровати и к чемодану на верхней полке. Молния расстегнулась с громким, раздражающим звуком, нарушив тягостное молчание. Он стал рыться в сложенных вещах, стараясь делать это как можно тише, но каждое движение казалось ему неестественно громким. Пальцы наткнулись на мягкую ткань плавок, и он с облегчением выдернул их.       — Не забудь полотенце, — вдруг сказал Хёнджин, не оборачиваясь. Его голос был ровным, без эмоций, как инструкция незнакомцу. — На нижней полке в ванной сложены чистые. Синие.       Феликс замер на секунду, сжимая в руке плавки. Эта простая, практичная забота, брошенная через плечо, была хуже открытой вражды. Она подчеркивала ту самую дистанцию, которую Феликс так отчаянно пытался сохранить, но которая теперь, казалось, исходила именно от Хёнджина.       — Спасибо, — буркнул он в сторону стены и, не найдя ничего лучше, швырнул плавки на кровать и направился к двери ванной, чтобы взять полотенце. Он хотел поскорее вырваться из этой комнаты, где каждый вздох, каждое движение другого человека отзывалось в нем глухой, ноющей болью.       Дверь ванной комнаты была узкой. Феликс, выходя с синим вафельным полотенцем в руках, едва не столкнулся с Хёнджином, который как раз поворачивался от шкафа. Они замерли на мгновение, разделённые сантиметрами личного пространства, которое оба теперь так яростно охраняли. Феликс успел заметить, как взгляд Хёнджина на миг скользнул по его лицу, но тот тут же отвёл глаза в сторону, к своему рюкзаку. Ни слова извинения, ни усмешки — только быстрое, почти незаметное движение назад, уступающее дорогу. Этот жест был красноречивее любой фразы.       — Проходи, — произнёс Хёнджин нейтрально, отворачиваясь, чтобы что-то поправить в своей сумке.       Феликс проскользнул мимо, чувствуя, как по спине снова пробежали те самые мурашки — смесь паники, обиды и невыносимой близости. Он вышел в коридор, оставив дверь комнаты открытой, и почти побежал вниз по лестнице, навстречу спасительному шуму и компании, где можно было раствориться в общем веселье и на время забыть о леденящей тишине, оставшейся за его спиной.       Внизу уже царило предвкушение. Сынмин и Чанбин вовсю спорили о правилах выдуманного ими же водного поло, Чонин осторожно проверял температуру воды кончиком пальца, а Минхо с Джисоном уже расстилали полотенца на шезлонгах. Яркое солнце отражалось в гладкой поверхности бассейна, слепя глаза.       Феликс, ступив на нагретую плитку у бортика, почувствовал, как напряжение в плечах немного ослабло. Здесь, под открытым небом, среди смеха, казалось, можно было дышать свободнее. Он сбросил футболку и, не глядя по сторонам, быстро нырнул в прохладную воду. Шок от контраста температур на мгновение вытеснил все мысли. Когда он вынырнул, отряхиваясь, наверху лестницы уже стоял Хёнджин. Он не спешил, спокойно оглядывая площадку, и лишь затем начал спускаться в воду, выбрав для этого дальний, противоположный от Феликса конец бассейна.       Феликс отвернулся, сделав вид, что очень увлечён попыткой Сынмина плыть брассом, подражая, по его словам. Но краем глаза он видел каждое движение Хёнджина. Видел, как тот отплыл к самому краю и, прислонившись головой к бортику, просто закрыл глаза, подставив лицо солнцу. Будто он был здесь один. Будто весь этот шумный мир с его смехом и играми проходил где-то мимо, не касаясь его. И в этой отстранённости, в этом добровольном уединении посреди общего веселья была такая тихая, уверенная сила, от которой у Феликса снова заныла та самая нездоровая тоска в груди. Он хотел так же — быть в покое. Но его покой был давно украден, и теперь даже прохладная вода не могла смыть это внутреннее беспокойство.       Вода быстро перестала быть просто водой, превратившись в поле битвы. Чанбин, как главный зачинщик, предложил не водное поло, а нечто более хаотичное — «король горы» на надувных матрасах. Правила были просты до безобразия: нужно было столкнуть всех остальных в воду, удержавшись на своём шатком плавучем троне.       Хаос начался мгновенно. Сынмин, устроившись на ярко-розовом матрасе в виде единорога, немедленно объявил себя «морским владыкой» и начал атаковать всех подряд. Чонин, сидевший на скромном голубом круге, отчаянно отбивался, брызгаясь и визжа от смеха. Даже Минхо, обычно сдержанный, с лёгкой, почти невидимой улыбкой поддался азарту и ловко сталкивал матрас Чанбина каждый раз, когда тот пытался подплыть к нему с Джисоном.       — Феликс, на помощь! Меня атакуют силы зла! — завопил Сынмин, когда Чан и Джисон скоординированно начали раскачивать его матрас с двух сторон.       Феликс, до этого просто наблюдавший с безопасного расстояния у бортика, не устоял. Азарт, детский и беззаботный, на секунду пересилил все тяжёлые мысли. Он оттолкнулся от края и поплыл на помощь, хватая Сынмина за руку, чтобы стабилизировать его. Вода вспенилась, брызги летели во все стороны, в воздухе стоял оглушительный смех и крики. В этом хаосе было невозможно думать, можно было только чувствовать — прохладу воды на коже, жар солнца на спине, напряжение в мышцах и эту дикую, освобождающую радость от простой, бессмысленной игры.       Именно поэтому он не сразу заметил, что Хёнджин тоже присоединился. Не в самую гущу схватки, а на окраинах. Он не стал карабкаться на матрас, а просто плавал рядом, как тень, иногда отталкивая слишком разошедшегося Чонина или легко уворачиваясь от атак «морского владыки». Он был частью игры, но при этом оставался каким-то отдельным, наблюдающим. И когда матрас Сынмина под напором Чана и Джисона наконец перевернулся, отправив «владыку» и его спасителя Феликса под воду, Феликс, выныривая и отплевываясь, увидел его. Хёнджин стоял по грудь в воде в метре от них, и на его лице, залитом солнцем и каплями, на секунду мелькнула настоящая, незащищённая улыбка. Яркая, как вспышка, и тут же погасшая, будто он поймал себя на этом. Но Феликс её увидел. И это мгновение — эта искра прежнего, простого Хёнджина — ударила его в самое сердце сильнее, чем любая ледяная отстранённость. Он замер, смотря на него, и на миг весь шум мира для него стих.       Всеобщий хаос понемногу утихал. Сынмин, потерпевший кораблекрушение, с пафосом «умирал» на краю бассейна, требуя колу и немедленной реанимации в виде мороженого. Остальные, запыхавшиеся и довольные, выбирались на бортики или просто висели в воде, восстанавливая дыхание.       Именно в этой наступившей относительной тишине Чонин, все ещё сидящий на своём голубом круге, вдруг сказал:       — А Хёнджин-хён почему такой тихий? Ты же не проиграл, тебя даже никто не скинул.       Все взгляды, включая Феликса, невольно устремились к дальнему углу. Хёнджин, услышав своё имя, медленно открыл глаза. Он не выглядел смущённым, скорее… отрешённым. — Просто отдыхаю, — ровно ответил он. — Наблюдаю за цирком. Достаточно зрелищно.       — «Отдыхаешь», — передразнил его Сынмин, поднимаясь на локтях. — Да ты как будто на необитаемом острове, а не на нашей эпичной битве. Или секретную миссию выполняешь? Шпионишь за нами для вражеского лагеря?       В шутке Сынмина, как всегда, была лишь доля шутки. В воздухе повисло лёгкое, вопросительное напряжение. Ребята привыкли, что Хёнджин мог быть сдержанным, но не настолько отстранённым. Особенно в такие моменты всеобщего дурачества. Хёнджин пожал плечами, и на его лицо снова набежала та самая вежливая, социальная полуулыбка. — Шпионить не за чем. Стратегия Сынмина по захвату бассейна на единороге была слишком прозрачна. Провальная, кстати.       Все засмеялись, но смех был уже немного другим — не таким беззаботным. Взгляд Чана, переходящий с Хёнджина на Феликса, на секунду задержался, стал чуть более пристальным. Он что-то считывал в этой картине: одного, отгородившегося у бортика, и другого, который лишь недавно вынырнул из воды, но чьи глаза были прикованы к тому же месту.       — Ладно, философы, — вмешался Чан, ломая нарастающую неловкость. — Кто за то, чтобы этот «цирк» переместился на кухню за мороженым? Пока наш «морской владыка» окончательно не потребовал жертвоприношения в виде чипсов.       Предложение было встречено единодушным одобрением. Все начали вылезать из воды, обмениваясь шутками, но подтекст недавнего момента остался висеть в воздухе, как лёгкое облачко на безмятежном небе, предвещая возможную бурю. Феликс, вытираясь полотенцем, украдкой наблюдал, как Хёнджин последним, не спеша, выбирается из бассейна и, не присоединяясь к общей гурьбе, направляется в дом через другой вход, будто действительно нуждался в одиночестве. Феликс инстинктивно сделал шаг в сторону, туда, где скрылась фигура Хёнджина. Но его движение было прервано сильной, тёплой рукой, легшей ему на плечо.       — Феликс, погоди, — голос Чана звучал тихо, но так близко, что казалось, слова произносились прямо в ухо. Он мягко, но неотвратимо развернул блондина и отвёл его в сторону, под тень широкого зонта у шезлонгов, подальше от любопытных взглядов остальных, уже шумно обсуждавших мороженое. Чан не отпускал его плечо. Его хватка была не просто физической — она была воплощением неотступного внимания. В его тёмных глазах не было обычной отеческой заботы, теперь в них читалась настороженность и вопрос, требовавший ответа.       — Что происходит, Феликс? — спросил Чан, опустив голос почти до шёпота. Его взгляд перебежал к дому, где исчез Хёнджин, и снова вернулся к блондину. — Между вами двумя. Не надо говорить, что ничего. Я не слепой. Вы друг на друга не смотрите, не разговариваете, а когда смотрите — кажется, что пытаетесь друг друга взглядом прожечь. А сейчас ты готов был бежать за ним, как на пожар.       В его тоне не было упрёка, только усталая тревога капитана, который видит, как на его корабле дала трещину самая надёжная, казалось бы, балка. Он выждал паузу, давая Феликсу собраться с мыслями, но его молчание было красноречивее любых слов. Чан ждал объяснения. Феликс стоял, чувствуя, как под этим прямым, обнажающим взглядом рушатся все его хлипкие защиты. Он не мог солгать Чану. Но и правду выложить — значило обнажить рану, которую он два месяца тщательно скрывал ото всех. В горле снова запершило, и на этот раз привкус был не сладковатым, а чистой, обжигающей горечью.       Феликс стоял, чувствуя, как под чужим прямым, обнажающим взглядом рушатся все его хлипкие защиты. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Чан, я… — голос его сорвался, звучал хрипло от нахлынувших эмоций. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону бассейна, где вода уже успокаивалась. — Просто… глупая ссора. На пустом месте. Накопилось. Ты же знаешь, как это бывает. — Он произнёс это быстро, почти небрежно, делая вид, что отмахивается от мухи. Но его пальцы непроизвольно теребили край полотенца. — Мы оба были неправы. И сейчас… сейчас просто нужно время. Чтобы всё улеглось. Чтобы перестать дуться, как дети. — Феликс рискнул поднять на Чана взгляд, вкладывая в него всю возможную искренность, смешанную с мольбой. — Пожалуйста, не вмешивайся. Не говори с ним об этом. Давай мы… мы сами как-нибудь разберёмся. Обещаю. Просто дай нам пару дней здесь, может, само рассосётся.       В его словах была явная, почти детская надежда на то, что проблемы можно просто переждать, и они исчезнут сами собой. И под этой надеждой — тихий, но отчётливый страх: страх, что вмешательство Чана, его прямая и честная попытка помочь, только обнажит всю глубину проблемы, которую Феликс так отчаянно пытался заклеить пластырем молчания. Он боялся, что любое вмешательство извне окончательно разрушит и без того шаткий, хрупкий мир, в котором он сейчас пытался существовать.       — Проблема в том, что, глядя на вас со стороны, все всё понимают, — Чан неожиданно нахмурился, и в его обычно спокойных глазах вспыхнуло редкое раздражение, смешанное с беспокойством. — Мы не слепые. Мы просто молчим, делая вид, что вы слегка повздорили, но в душе каждый из нас понимает — всё гораздо серьёзнее. Вы с Хёнджином всегда были неразлучны. Даже когда у вас бывали перепалки, вы через час уже сидели рядом и делились одним бургером! А сейчас… — он резко махнул рукой в сторону дома. — Сейчас между вами дистанция, по которой танк мог бы проехать, не задев никого. Вы даже в одной комнате не можете нормально находиться! Это не «само рассосётся», Феликс. Это трещина, которая без внимания превратится в пропасть, и тогда уже ничего не склеишь.       Сдерживать слёзы становилось всё тяжелее. Они подступали комом к горлу, горячие и предательские, и каждое слово Чана било прямо в эту нарастающую боль. Это была правда, и блондин осознавал её каждой клеткой. Но когда её выложили перед ним так прямо, безжалостно и откровенно, стало лишь невыносимее.       — Ты… ты ничего не знаешь, — это было всё, что смог выдавить из себя Феликс. Его голос дрогнул, звучал сдавленно и беспомощно. Он отвернулся, сжимая веки, чтобы удержать предательскую влагу. — Пожалуйста… Давай просто забудем и будем отдыхать. Я не хотел… Я не хочу портить всем отпуск. — Он сделал короткий, прерывистый вдох. — И да… Именно поэтому я не хотел сюда ехать.       В его последних словах прозвучала голая, неприкрытая правда, которую он так долго скрывал. Это была не просто просьба — это было почти мольбой о пощаде, признанием собственного поражения. Он стоял, сгорбившись, избегая взгляда Чана, чувствуя себя обнажённым и беззащитным, как ребёнок, застигнутый на месте преступления, о котором даже он сам не до конца понимал масштабы.       Тяжелое молчание повисло между ними, густое и почти осязаемое, как влажный полуденный воздух. Оно было наполнено всем несказанным: признанием Чана, которое прорезало Феликса острее любого ножа, и беспомощным ответом блондина, который повис в пространстве незаконченным и болезненным. Феликс стоял, глядя куда-то поверх плеча Чана, на ослепительную рябь в бассейне, но не видел её. В его ушах стоял лишь внутренний гул — гул стыда, страха и осознания того, что его тайна, которую он так тщательно оберегал, уже давно не является тайной для самых близких. Он чувствовал, как под взглядом Чана его собственный фасад трещит по всем швам, и у него не оставалось сил его латать. Тишина длилась несколько долгих секунд, в течение которых тревожная ясность в глазах Чана постепенно сменялась усталой, но твёрдой решимостью не давить дальше, но и не отступать.       И эту напряжённую паузу, как острый луч солнца, разрезал весёлый, небрежный голос:       — Эй, стратеги! Планы на захват мира строите или просто солнце ловите? — К ним, переваливаясь с ноги на ногу и балансируя тремя стаканчиками мороженого, подходил Джисон. Его лицо было беззаботным, но в быстром скользящем взгляде, который он бросил на Феликса, а затем на Чана, мелькнула тень мгновенной, почти инстинктивной оценки. — Мороженое тает быстрее, чем у вас там идёт молчаливая дуэль. На, ловите, — он сунул по стаканчику каждому, действуя как живой щит между ними. — Особенно тебе, Феликс. Выглядишь бледнее, чем моё ванильное мороженое. Солнца тебе, а не мрачных митингов!       Это была спасительная, бойкая атака, и она сработала. Феликс, всё ещё борясь с подкатившим к горлу комом, автоматически протянул руку. Холодок пластика в ладони стал якорем, точкой опоры в ускользающей реальности. — Спасибо, — выдавил он, и его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.       — Не за что, — отмахнулся Джисон, уже наполовину развернувшись, чтобы крикнуть что-то Сынмину, который пытался удержать на плече Чонина. Но прежде чем окончательно уйти, он на секунду задержался, и его следующий вопрос, лёгкий по тону, но весомый по смыслу, висел уже в воздухе между всеми троими: — Всё в порядке тут? Мы же отдыхаем, да?       Он смотрел прямо на Чана. Это был не просто вопрос. Это был мягкий, но недвусмысленный намёк, напоминание об общем договоре — не портить настроение, не раскачивать лодку. Чан, всё ещё державший своё мороженое, медленно перевёл взгляд с Феликса на Джисона. Глубокий вздох, который он до этого сдерживал, наконец вырвался наружу, унося с собой часть напряжения. Он взял ложку и ткнул ею в кремовую массу.       — Да, Джисон, — ответил он, и в его голосе снова появилась привычная спокойная твердость, хотя где-то в глубине глаз всё ещё теплилась тревога. — Всё в порядке. Просто отдыхаем. Пойдемте к остальным, а то этот ненасытный Ким фотограф сейчас под предлогом «дегустации» всё наше наследство съест.       Он кивнул Феликсу — коротко, по-деловому. Разговор был исчерпан. Не потому, что вопросы исчезли, а потому, что момент для них ушёл. Они сделали то, что в этой компании умели лучше всего: надели маски лёгкости, спрятали острые углы и повернулись лицом к общему смеху и солнцу, оставив нерешённые проблемы догорать в тени, как брошенный окурок. Феликс, с ледяным стаканчиком в руке и ледяной тяжестью внутри, послушно последовал за ними, снова скрывая свою бурю за тонкой, прозрачной стеной показного благополучия.       Хёнджин, оказывается, уже вернулся и был среди них. Он стоял чуть в стороне от общего круга у стола с закусками, уже переодетый в сухие шорты и просторную футболку. В отличие от напряжённой фигуры у бассейна, теперь он казался раскрепощённым, почти расслабленным. Он говорил что-то Чанбину, и на его лице мелькала лёгкая, но настоящая улыбка, а потом он даже рассмеялся, откинув голову назад, на звук очередной абсурдной шутки Сынмина.       И это зрелище — видеть его таким, каким он был раньше, таким, каким Феликс помнил его до ссоры, — ударило больнее, чем любая холодность. Значит, он мог. Мог улыбаться, мог смеяться, мог быть частью этого мира. Просто не с ним. Для Феликса он строил ледяную стену, а для остальных — будто ничего и не случилось. Эта избирательность была жестоким доказательством того, что проблема была не в Хёнджине самом, а именно в том, что было между ними. Или, точнее, в том, что Феликс чувствовал.       Каждая его улыбка, каждый свободный жест были как укол под кожу. Они доказывали, что Хёнджин прекрасно обходился без их прежней близости, в то время как Феликс изнывал от её отсутствия. Блондин отвернулся, делая вид, что очень внимательно выбирает кусок пиццы, но в горле снова встал тот самый сладковато-горький ком, на этот раз отчётливый и пугающий, как будто корни той самой, отрицаемой им болезни, начали прорастать прямо сейчас, под взглядом на счастливого, свободного человека, который был когда-то его самым близким другом.       Не выдержав этого зрелища, этого разрывающего душу контраста между внутренней бурей и внешним спокойствием, Феликс отлучился. Он пробормотал что-то невнятное о том, что нужно помыть руки, и почти бегом прошёл через гостиную в сторону коридора с санузлами. Заскочив в первую же свободную ванную, он с силой щёлкнул защёлкой, запирая себя в маленьком, ярко освещённом пространстве. Зеркало отражало его бледное, искажённое внутренней борьбой лицо. И тогда, в полной тишине, отгороженной от смеха за стеной, напряжение достигло пика.       Он больше не мог сдерживаться. Сдавленный, хриплый кашель вырвался из его горла самопроизвольно, сначала тихий, потом всё более сильный и влажный. Феликс наклонился над раковиной, ухватившись за её холодные края костяшками побелевших пальцев. Каждый новый спазм сотрясал его тело, а в горле скребло и першило так, будто там застряла ветка. И когда он, наконец, откашлялся, пытаясь сглотнуть и сделать вдох, его взгляд упал на белую гладь раковины.       Там, на фоне белоснежной керамики, лежали три маленьких, нежных, окровавленных лепестка вишневого цвета. Они были ещё влажными и казались чудовищно хрупкими на фоне холодной, бездушной эмали. В них не было ничего от красоты цветка — только ужасающая, биологическая реальность болезни, о существовании которой он так отчаянно пытался себя убедить. Это не были духи. Это была ханахаки. И она только что сделала свой первый, безмолвный и неоспоримый выдох.       — Вот же чёрт, — сдавленно пробубнил он, и слова, такие простые и грубые, повисли в воздухе, совершенно неадекватные масштабу катастрофы. Феликс не мог поверить. Не хотел верить. Он машинально вытер ладонью рот, чувствуя на коже влажность и едва уловимую липкую сладость, и тут же с отвращением ополоснул руку под краном.       Силы окончательно оставили его ноги. Он опустился на холодную пластмассовую крышку унитаза, и его тело обмякло, как тряпичная кукла. Дыхание было тяжёлым и неровным, каждый вдох давался с усилием, будто грудную клетку сдавливали невидимые тиски. Он уставился в белую дверцу шкафчика под раковиной, но не видел её. Перед глазами стояло только одно: яркая, жуткая картина окровавленных лепестков на белой эмали. Они пульсировали в его сознании, становясь всё больше, заполняя собой всё пространство мысли.       Тишина в ванной, нарушаемая лишь его хриплым дыханием, давила на уши. Снаружи доносился приглушённый гул голосов, чей-то смех — обычная, нормальная жизнь, которая продолжалась всего в нескольких метрах от него, в то время как его собственный мир только что рухнул в одно мгновение, с тихим шелестом упавших на раковину лепестков.       Он помнил все статьи, которые однажды прочитал. Каждую строчку, каждое клиническое описание, каждый жутковатый, но отстранённый случай из хроники. В его памяти всплывали заголовки: «Эпидемия безответной любви», «Когда чувства становятся смертельными». Он понимал механизм досконально: безответное чувство, прорастающее в лёгких, цветение, которое со временем становится удушающим, и финал — либо признание, либо… Он сжал веки, пытаясь отогнать мысль о финале.       Но понимание было глубже, чем просто знание фактов. Он понимал, что будет, если ничего не исправить. Постепенно кашель будет приходить чаще. Лепестки станут целыми цветками. Дышать будет всё труднее, сначала после приступов, потом постоянно. Появятся слабость, боль в груди. И однажды, во время особенно сильного спазма, из горла выйдет целый, идеальный, окровавленный бутон, забирая с собой последний глоток воздуха. Это была медленная, мучительная и абсолютно реальная смерть от собственных невысказанных чувств.       И самое ужасное было в том, что лекарство он тоже знал. Всего два варианта: либо признаться и надеяться на взаимность, либо попытаться убить в себе это чувство, вырвать его с корнем, пока оно не вырвало его самого. Первый путь казался невозможным — он уже видел холодность в глазах Хёнджина. Второй — невыносимым. Он сидел на холодной крышке, разрываясь между двумя видами гибели, и оба казались одинаково безнадёжными. Его будущее, которое ещё утром было просто туманным и тревожным, теперь обрело чёткие, лепестковые очертания могилы.       Неожиданно в дверь постучали — три быстрых, настойчивых удара, которые прозвучали как выстрелы в тишине комнаты. — Феликс, ты там? — послышался голос Чанбина снаружи, слегка приглушённый деревянной дверью, но всё такой же бодрый и бесцеремонный. — Ты что, съёмки устроил в туалете? Все уже на улицу ушли отдыхать, а ты тут пропал! Открывай, а то подумаем, что тебя в унитаз унесло!       Голос был настолько нормальным, настолько погружённым в бытовую реальность и шутки, что он с резкой, почти болезненной ясностью врезался в кошмар Феликса. Это был голос из другого мира — мира, где не было окровавленных лепестков в раковине и смертельной болезни в груди. Феликс вздрогнул всем телом, инстинктивно вжавшись в стену, будто пытаясь стать невидимым. Его взгляд в панике метнулся к раковине. Лепестки! Их нужно убрать, спрятать, уничтожить!       — Эй, ты меня слышишь? — Чанбин постучал снова, уже чуть нетерпеливее. — Или тебе помощь нужна?       Феликс тут же подскочил с места, будто его ударило током. Адреналин на секунду заглушил и ужас, и слабость. Он бросился к раковине, сгрёб в ладонь влажные, липкие лепестки — они казались такими хрупкими и чудовищно жаркими на его коже — и, не глядя, швырнул их в унитаз. Палец рванул за цепочку смыва, и мощный водоворот с рокотом унёс улики в небытие. Он задержался на секунду, следя, чтобы ни один розовый отсвет не остался на белой керамике.       — Всё хорошо! — крикнул он в дверь, и его голос прозвучал неестественно высоко и громко в маленьком помещении. Он с силой сглотнул, пытаясь придать тону нормальности. — Просто… живот на мгновенье прихватило! Я уже выхожу!       Он быстро ополоснул лицо ледяной водой, стараясь смыть с губ следы возможной крови и придать коже хоть каплю живого цвета. В зеркале на него смотрел незнакомец — с расширенными от паники зрачками и тенью на лице. Феликс глубоко, с усилием вдохнул, расправил плечи и потянулся к щеколде. Ему нужно было выйти. Сейчас. И сыграть свою роль так, чтобы никто, никто не догадался, что мир только что перевернулся с ног на голову и что он уносит с собой семя собственной, тихо цветущей смерти.       Он вернулся ко всем, и мир снаружи оказался прежним, ярким и шумным. Чанбин, получив ответ, уже уплыл на надувном матрасе в центр бассейна, о чём-то споря с Сынмином. Кто-то загорал на лежаках, кто-то лениво болтал ногами в воде. Жизнь шла своим чередом, не подозревая о маленькой трагедии, только что разыгравшейся в санузле.       Феликс, с ещё дрожащими внутри коленями, прошёл мимо стола с едой, кивнув на какой-то вопрос Чана, и направился к свободному шезлонгу в дальнем углу террасы, в тени. Ему нужно было не есть, не говорить, не улыбаться. Ему нужно было просто полежать, прикрыть глаза и попытаться собрать в кучу рассыпавшиеся осколки своего спокойствия и мыслей, которые теперь метались, как испуганные птицы, ударяясь о стены его черепа.       Он растянулся на лежаке, положив руку на лоб, закрывая глаза от слепящего солнца и — что более важно — от необходимости встречаться взглядом с кем-либо. Но даже сквозь веки он видел пятна света, и в их мельтешении снова проступали очертания лепестков. Глубокий вдох. Выдох. Он должен был успокоиться. Должен был думать. Но единственной мыслью, которая настойчиво возвращалась, был страх нового приступа кашля — здесь, на виду у всех. И тихий, чёткий голос внутри, который нашептывал уже не о чувствах, а о выживании: «Сколько времени у тебя есть?»       Неожиданно лежак рядом с Феликсом мягко скрипнул под весом другого тела, заставляя его открыть глаза. Рядом, свесив ноги с шезлонга и глядя не на него, а куда-то в сторону бассейна, сидел Чонин. В его руках он лениво вертел две нераспечатанные бутылки с холодной водой. Он не смотрел на Феликса, но его присутствие было ощутимо — тихое, но настойчивое.       — Кажется, ты забыл взять воду, — произнёс Чонин наконец, его голос был спокойным, без обычной для него шумной энергии. Он протянул одну из бутылок, не поворачивая головы. — На солнце лежать и не пить — не лучшая идея. Даже если тебе вдруг захотелось превратиться в вяленую рыбу.       Он произнёс это без насмешки, скорее как констатацию факта. И в этой простой, бытовой заботе, исходящей от самого младшего, всегда такого открытого, было что-то, от чего комок в горле Феликса снова напомнил о себе. Возможно, Чонин ничего не знал. А возможно, видел больше, чем показывал. Феликс медленно поднялся на локте и взял бутылку. Пластик был холодным и мокрым от конденсата.       — Спасибо, — тихо сказал он.       — Не за что, — Чонин наконец повернул к нему голову и коротко улыбнулся, но в его глазах была не детская беззаботность, а какая-то тихая, взрослая внимательность. — Просто полежи. Всё нормально.       И он снова отвернулся, оставив Феликса наедине с бутылкой холодной воды и с тяжёлым пониманием, что его попытка скрыться и успокоиться, возможно, не осталась незамеченной. В этой компании тишина иногда говорила громче любых слов.       Время до ужина растянулось для Феликса в странную, полусонную агонию. Он лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим, но каждым нервом ловил звуки вокруг: всплески в бассейне, отрывки смеха, лёгкие шаги по плитке. Особенно он вслушивался в один голос — низкий, спокойный, раздававшийся нечасто. Хёнджин, казалось, оставался в стороне от самых активных игр, но его присутствие в общем пространстве было постоянным. Он то помогал Чану накрывать на стол, то коротко перекидывался фразами с Чанбином, и каждый раз, когда он говорил или смеялся, Феликс чувствовал в груди глухой, болезненный толчок.       Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая небо в тёплые тона, но Феликсу было холодно, несмотря на жару. Он сделал несколько глотков воды из бутылки Чонина, и ледяная жидкость ненадолго приглушила неприятное ощущение в горле, но не смыла его полностью. Мысли метались по кругу: от панических до отстранённо-практичных и снова возвращались к самому страшному — образу лепестков в раковине.       Тем временем компания постепенно перемещалась из воды. Сынмин и Чанбин устроили импровизированный турнир по настольному теннису на открытом столе, их азартные крики и стук шарика отдавались эхом. Минхо с Джисоном ушли в дом, чтобы начать готовить ужин, утащив с собой в качестве «помощников» протестующего, но сдающегося Чонина. Чан, как всегда, выступал в роли координатора, незаметно направляя общую энергию в мирное русло.       Феликс так и не смог расслабиться. Каждая минута ожидания ужина, когда все соберутся за одним столом, казалась ему последним отрезком тишины перед неизбежной бурей. Он представлял, как будет сидеть напротив Хёнджина, пытаясь есть, и боялся, что в любой момент новый приступ кашля предательски выдаст его. Когда Чан наконец позвал всех к столу, Феликс поднялся с лежака, чувствуя себя не отдохнувшим, а будто прошёл через долгую, изматывающую битву. Ему предстояла ещё одна — на этот раз за собственное самообладание.       Но пока всё ещё не успели окончательно рассесться за столом, Феликс, выждав момент, быстро прошмыгнул наверх, чтобы переодеться в сухую одежду. Ему нужно было хоть на минуту сбежать от всеобщего внимания, от необходимости держать лицо. Он почти бегом поднялся по лестнице, толкнул дверь в комнату — и замер на пороге. Хёнджин был там. Он стоял спиной к двери, снимая через голову светло-серую футболку, на животе которой расплылось тёмное влажное пятно, вероятно, от пролитого сока или соуса. Он услышал шаги, обернулся, и на мгновение их взгляды встретились в зеркале, висевшем над тумбочкой. В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь шорохом ткани. Хёнджин первым отвёл глаза, достав из шкафа чистую футболку. Его движения были спокойными, будто присутствие Феликса его не касалось.       — Запачкал, — коротко пояснил он, не глядя натягивая новую вещь. — Ты тоже переодеться?       Вопрос был чисто формальным, без интереса. Феликс, всё ещё стоя в дверях, кивнул, хотя тот вряд ли видел этот жест. Он чувствовал, как подступает знакомая паника — от этой близости, от этого молчания, от невозможности ничего сказать. Он рванулся вперёд, к своему чемодану, стараясь не смотреть в сторону Хёнджина, но краем глаза видел, как тот, закончив переодеваться, вышел из комнаты, даже не кивнув на прощание, оставив за собой лишь лёгкий запах стирального порошка и тяжёлую, давящую пустоту, в которой снова запершило в горле у Феликса. Он ухватился за край шкафа, подавив первый порыв кашля, и с отчаянием подумал, что эти случайные встречи в четырёх стенах становятся для него самой настоящей пыткой.       Если бы была воля Феликса и будь он на своей машине, он бы уже давно сорвался с места и уехал, бросив всё — и этот дом, и компанию, и потраченные деньги. Ему было плевать на всё, кроме одного инстинктивного, животного желания: остаться в живых. Паника, холодная и рациональная, грызла его изнутри. Он не знал, как быстро развивается ханахаки. Статьи говорили по-разному: у кого-то месяцы, у кого-то недели. А если у него тот самый стремительный случай? Каждый новый час здесь, в непосредственной близости от причины своей болезни, казался ему игрой в русскую рулетку.       Но машина была у Сынмина, ключи — в его кармане. Сбежать пешком в неизвестность было ещё большим безумием. Сжав в карманах кулаки так, что ногти впились в ладони, Феликс заставил себя вернуться на первый этаж и занять своё место за общим столом. Ужин был в разгаре. Воздух наполнился запахами жареного мяса, чеснока и специй. На столе стояли бутылки с пивом, соджу, газировкой. Все уже расслабились, щёки порозовели от выпитого и смеха. Чанбин и Сынмин о чём-то горячо спорили, размахивая руками. Джисон, привалившись к Минхо, что-то шептал ему на ухо, вызывая у того редкую широкую улыбку. Чан наливал всем, подливая и себе. Даже Чонин пригубил немного пива, поморщившись, но стараясь выглядеть взрослее.       Только Феликс сидел как инородное тело в этой картине всеобщего веселья. Перед ним стояла полная тарелка, но вид еды вызывал у него лёгкую тошноту. Каждый кусок, который он пытался запихнуть в себя, казался безвкусным и вязким, застревая комом в горле, прямо над тем местом, где таилась болезнь. От алкоголя он отказался наотрез, сославшись на усталость и головную боль, и пил только воду — маленькими, осторожными глотками, боясь спровоцировать кашель.       Он делал вид, что слушает общие разговоры, кивал, иногда пытался улыбнуться, но его внимание было приковано только к одному человеку. Хёнджин сидел напротив. Он пил не много, но и не отказывался, его лицо было спокойным, иногда он вставлял в разговор короткие реплики, которые вызывали смех. Он выглядел… нормально. Совершенно нормально. И эта его нормальность на фоне внутреннего ада Феликса была самым невыносимым мучением. Феликс ловил себя на том, что считает его глотки, следит за движением его рук, и с каждым таким наблюдением страх внутри него рос, а ком в горле становился плотнее и горше. Он сидел в самом центре шумного, тёплого круга друзей и чувствовал себя абсолютно одиноким, запертым в стеклянном колпаке собственной смертельной тайны, сквозь который доносился лишь приглушённый гул чужого счастья.       Парни, несмотря на своё увлечение спорами и общим весельем, всё же замечали необычную тишину Феликса и пытались вовлечь его в общий поток.       — Феликс, а как там твоя последняя съёмочная группа? — спросил Чанбин, отрываясь от спора с Сынмином о футболе. — Тот фотограф, который всё время требовал «больше ауры страдания»? Ты так и не рассказал, чем всё кончилось.       Все с интересом повернулись к нему. Феликс почувствовал на себе взгляды и заставил себя оторваться от созерцания своего стакана. — Кончилось… тем, что он сам в итоге встал в позу, чтобы показать, что хочет, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Получилось ещё смешнее. В общем, съёмки закончили.       — Надеюсь, он хотя бы платил хорошо за эти страдания, — фыркнул Сынмин. — А то можно и по-настоящему загрустить от такой работы. Кстати, о работе! — Он повернулся к Феликсу, и в его глазах блеснула знакомая искорка. — У меня для тебя есть идея для следующей фотосессии. Ты и стая голубей. Обдумай, это гениально!       Все засмеялись. Даже уголок рта Хёнджина дрогнул в полуулыбке, которую Феликс поймал краем глаза, и от этого в груди снова ёкнуло.       Чонин, сидевший рядом, тихо ткнул его локтем и прошептал:       — Не слушай его. У него ещё была идея сфотографировать меня в окружении трёх кошек и назвать это «властелином мурчания». Я сбежал.       Это вызвало новую волну смеха. Феликс попытался улыбнуться в ответ, чувствуя, как мускулы на лице напрягаются. Он коротко перекидывался репликами, отвечал на вопросы, но его участие было механическим, будто он читал заученные строки из чужой пьесы. Его мысли витали где-то далеко, в области медицинских статей и страха перед следующим приступом. И каждый раз, когда в разговоре наступала пауза, его взгляд против воли тянулся через стол к тому, кто был причиной всех его бед, и кто сейчас так спокойно доедал свой ужин, будто между ними не лежала целая пропасть из невысказанных слов и лепестков, смытых в унитаз.       Едва закончился десерт и разговоры начали терять энергию, Феликс первым поднялся из-за стола. Его движение было резковатым, выдавленным наружу внутренним напряжением. — Простите, ребята, я… Я просто выжат как лимон, — сказал он, избегая встречных взглядов и делая жест рукой к виску. — После дороги и этих съёмок голова гудит. Пойду, пожалуй, прилягу. — Его бледность, тени под глазами и тихий, надтреснутый голос делали отговорку безупречно правдоподобной. Чан кивнул с понимающей, но слишком пристальной серьёзностью, Сынмин не забыл крикнуть вслед что-то вроде «Спи, красавец, восстанавливай силы для завтрашних подвигов!», и Феликс, не оглядываясь, почти бегом ушёл вверх по лестнице, чувствуя на спине тяжесть множества взглядов — один из которых, как ему казалось, он узнавал безошибочно.       Но вместо того чтобы лечь, он, оказавшись в комнате, направился к распахнутой балконной двери. Ночной воздух был прохладным и влажным, пахнущим хвоей. Он сел на холодный бетонный пол балкона, прислонившись спиной к стене, и уставился в тёмную пропасть сада, уходящую в глубь леса. Здесь, в одиночестве, он не должен был ни улыбаться, ни поддерживать разговор, ни следить за взглядом Хёнджина. Но и покоя это не принесло. Тишина лишь дала простор его мыслям, которые теперь кружили вокруг одной точки с пугающей настойчивостью. Он сидел, обхватив колени руками, и слушал своё тело, пытаясь уловить малейший намёк на першение, на спазм, на приближение нового приступа. Каждый звук снизу — смех, звон бокалов — казался ему доносящимся из другого измерения, где люди живут обычной жизнью, не зная, что у них в лёгких могут цвести цветы. А он сидел здесь, на краю этого мира, со своей смертельной тайной, чувствуя, как страх и одиночество медленно, но верно сжимают его горло плотнее, чем любая болезнь.       — Я так и знал, что ты не спать собрался, — тихо произнёс голос из темноты комнаты. Дверь балкона бесшумно отъехала в сторону, и знакомый до боли тембр заставил Феликса вздрогнуть всем телом, как от удара током. Он резко обернулся, сердце забилось где-то в горле.       Хёнджин вышел на балкон. Он не подходил близко, просто облокотился на косяк двери, его силуэт вырисовывался на фоне тёплого света комнаты. Его лицо было в тени, и невозможно было разобрать выражение. — Ты как открытая книга, Феликс, — продолжил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Была какая-то странная, уставшая ровность. — Всегда, когда тебе плохо, ты либо уходишь в тишину, либо делаешь вид, что всё прекрасно, но глаза у тебя при этом… как у загнанного зверя. Как сейчас. — Он сделал небольшую паузу, дав словам повиснуть в прохладном ночном воздухе. — Вот только раньше ты приходил ко мне с такими глазами. А сейчас — прячешься на балконе.       — Наверное, потому что мы уже как два месяца не созваниваемся и не списываемся, — вырвалось у Феликса, и в голосе его, обычно таком мягком, зазвенела неожиданная, острая злость. Она поднялась из самой глубины, сметая на своём пути страх и отчаяние, и оказалась такой жестокой и искренней, что он сам испугался её силы. Он резко отвернулся, уставившись в тёмный провал сада, чтобы не видеть даже силуэт Хёнджина. — Или ты это уже забыл? Твоё право, конечно. Тебе ведь, судя по всему, всё равно.       Слова, горькие и обжигающие, повисли в ночи. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы — не от страха теперь, а от гнева, который был лишь другой стороной той же невыносимой боли. Это была первая за всё это время прямая, не замаскированная вежливостью отсылка к их разрыву. И она прозвучала как обвинение.       Наступила тяжёлая, давящая пауза, нарушаемая лишь стрекотом ночных насекомых где-то внизу. Злость так же внезапно отхлынула, оставив после себя лишь леденящую пустоту и стыд за свою вспышку.       — Да, — наконец, очень тихо ответил Хёнджин. Его голос потерял всю свою ровность, в нём проступила усталость, настоящая и глубокая. — Два месяца. Я не забыл. — Он оторвался от косяка и сделал шаг на балкон, но не приближаясь, а как будто просто выходя из рамки двери в общее пространство ночи. — И нет, Феликс, — продолжил он, и теперь в его тоне слышалось что-то кроме усталости — что-то трудное, натянутое. — Мне не всё равно. Если бы было всё равно, я бы не заметил, что ты сбежал сюда. И не пришёл бы следом.       — Тогда почему ты ведёшь себя так? — вопрос вырвался у Феликса следом, тихо, но с такой сконцентрированной болью, что каждое слово будто обжигало губы.       Он всё ещё не смотрел на Хёнджина, его взгляд был прикован к темноте, но всё его существо было обращено к тому, кто стоял сзади. В этом вопросе спрессовались все два месяца молчания, все взгляды, отведённые в сторону, все ледяные интонации и та самая невыносимая нормальность, с которой Хёнджин существовал в мире без него.       — Почему ты… будто я стал для тебя невидимкой? Будто мы не… — голос Феликса дрогнул, он не смог договорить «не были самыми близкими». Вместо этого он закончил сдавленно: — Будто мы даже не друзья, а просто случайные знакомые, которых свела одна компания. Почему, Хёнджин?       Хёнджин не ответил сразу. Тишина между ними сгустилась, стала почти физической преградой. Слышно было, как он медленно выдыхает, и этот звук в ночной тишине казался невероятно громким. — Потому что иначе было невыносимо, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал приглушённо, словно он говорил больше сам с собой. — Потому что каждый раз, когда я видел тебя, я помнил тот вечер. И каждое твоё слово, даже самое простое, я начинал воспринимать… не так. Искать в нём то, чего там не было. Или, наоборот, боялся услышать то, чего боялся. Это сводило с ума. — Он сделал паузу, и Феликс, к своему ужасу, услышал в его голосе не холодность, а ту же самую, знакомую до боли растерянность и боль. — Проще было отстроить стену. Глухую и высокую. Чтобы не слышать и не видеть.       Феликс слушал, и каждое слово Хёнджина падало в его сознание, как камень в стоячую воду, поднимая муть из противоречий. Болезнь в его груди, физическая и реальная, кричала об одном. Слова Хёнджина, его боль, его «стена» — указывали на другое. Эта нестыковка, эта невозможность свести концы с концами, вызвала в нём не просветление, а новую волну паники. Его разум, уже перегруженный страхом и усталостью, не мог это переварить. Ему нужно было не разбираться, а бежать. Чтобы не закашляться здесь, сейчас, прямо перед ним, и не выдать свою ужасную тайну.       — Хватит, — резко оборвал он, поднимаясь с пола. Его голос прозвучал грубо, почти враждебно. — Я не могу… Я не хочу это сейчас слушать. Всё слишком запутано. И слишком поздно. — Он отстранился, делая шаг назад, к двери в комнату, создавая между ними физическую дистанцию.       Хёнджин смотрел на него, и его лицо, освещённое теперь светом из комнаты, стало каменным. Тот миг уязвимости исчез, снова скрывшись за привычной маской. Он медленно кивнул, один раз, коротко и отстранённо. — Как скажешь, — произнёс он, и его голос снова стал ровным, пустым, как в первые дни этой поездки. — Значит, таки зря пришёл. Спокойной ночи, Феликс.       Он развернулся и ушёл с балкона первым, не оглядываясь, оставив Феликса одного в ночи с его болезнью, с его неразберихой и с леденящим душу ощущением, что он только что оттолкнул что-то важное, возможно, единственное, что могло бы его спасти. Ответ Хёнджина был неоднозначен ровно настолько, чтобы посеять ещё больше сомнений и страха.       И тогда напряжение, копившееся весь вечер — страх, непонимание, этот душераздирающий разговор, — достигли критической точки. В горле резко запершило, знакомое и ужасающее. Феликс инстинктивно схватился за перила балкона, судорожно пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие ворвался спазм. Приступ накатил стремительно и жестоко. Он согнулся пополам, беззвучно открывая рот в немой гримасе, а потом наружу вырвался сдавленный, хриплый кашель, сотрясающий всё его тело. Он закашлялся, уже не в силах сдерживаться, и каждый толчок отдавался острой болью в груди. Слёзы выступили на глазах от усилия и удушья.       На этот раз лепестки не заставили себя ждать. С третьим, особенно глубоким спазмом, на холодный бетон пола балкона упало несколько маленьких, ярко-красных, влажных лепестков. Они выделялись на тёмной поверхности, как капли свежей крови. Феликс, едва переводя дыхание, с ужасом смотрел на них. Они были доказательством. Доказательством того, что болезнь не ждёт. Доказательством того, что его время тает, как эти лепестки на ночном воздухе, и что страшный выбор — признание или смерть — уже стучится в его дверь, и откладывать его нельзя.