Последний лепесток

      В ту ночь Феликсу так и не удалось уснуть. Сама мысль о том, чтобы закрыть глаза и потерять контроль в одной комнате с Хёнджином, казалась безумием. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху с соседней кровати — к ровному, спокойному дыханию, которое, казалось, легко прорезало тишину. Каждый вздох Хёнджина был напоминанием о его близости и одновременно — о непроходимой пропасти между ними.       Но настоящей пыткой была необходимость сдерживать кашель. Першение в горле не уходило, оно было постоянным, глухим фоном, готовым в любой момент перерасти в спазм. Феликс кусал губу до боли, вжимался головой в подушку, задерживал дыхание на долгие, мучительные секунды, чувствуя, как в груди всё сильнее сжимается. Ему приходилось подавлять каждый позыв, превращая его в тихий, удушливый хрип, который, казалось, звучал в тишине громче любого крика. Это изнуряющее, круглосуточное напряжение высасывало из него последние силы, превращая ночь в бесконечную, молчаливую битву с собственным телом, где проигрыш означал бы раскрытие его смертельной тайны перед тем, кто, возможно, был её причиной и… единственным возможным спасением. Эта мысль кружилась в голове, не давая покоя, и к утру Феликс чувствовал себя не отдохнувшим, а разбитым и опустошённым, будто прошёл через долгую болезнь.       Как только первые бледные лучи солнца прокрались в щели между шторами, Феликс, не сомкнувший глаз, осторожно поднялся. Воздух в комнате казался спёртым и тяжёлым, насыщенным невысказанным. Он натянул на себя лёгкую зип-худи, и ткань с шуршанием скользнула по коже, звуча невероятно громко в предрассветной тишине. Каждое его движение было выверенным, плавным, как у вора в ночи. Он на цыпочках, замирая на каждом скрипе половицы, пересёк комнату, стараясь даже не смотреть в сторону второй кровати, где под одеялом угадывалась спящая фигура.       Приоткрыв и закрыв за собой дверь с почти бесшумным щелчком, он почувствовал облегчение, смешанное с новой волной усталости. Ему нужен был кофеин. Отчаянно, срочно. Его разум был затуманен бессонницей и страхом, тело — измотано постоянным напряжением. Горячий, горький кофе казался единственным якорем, способным хоть ненадолго вернуть ему ощущение реальности и сил для нового дня, который он уже боялся. В опустевшей, тихой гостиной, залитой холодным утренним светом, он надеялся найти хоть минуту покоя перед тем, как снова надеть маску и встретиться со всеми, и особенно — с тем, чьё присутствие стало для него теперь источником одновременно муки и болезненной надежды.       Сделав себе кофе на кухне с осторожностью сапёра, Феликс вышел на террасу. Утренняя летняя прохлада, ещё не успевшая смениться дневной духотой, обняла его, заставив вздрогнуть и по-настоящему проснуться. Воздух был чистым, пахнущим травой и влажной землёй, и каждый глоток казался целебным после спёртой атмосферы спальни.       Он присел за один из плетёных столиков, поставив перед собой дымящуюся кружку, и уставился на горизонт. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Вся природа вокруг просыпалась медленно, тихо, в поразительном контрасте с бурей, бушевавшей у него внутри. Феликс сидел неподвижно, пытаясь поймать эту иллюзию покоя, раствориться в ней, но его мысли, как назойливые мухи, возвращались к лепесткам на балконе, к лицу Хёнджина в полутьме, к сдавленному «Как скажешь». Кофе был горьким, но горечь в его душе была куда сильнее. Он наблюдал, как солнечный диск по миллиметру выплывает из-за холмов, и думал о том, что каждый новый восход приближает его к какому-то невидимому, страшному пределу, переступив который, пути назад уже не будет.       — Я думал, что это я — ранняя пташка, — неожиданно из-за спины послышался спокойный, чуть хрипловатый от сна голос.       Феликс вздрогнул, но не обернулся сразу, дав себе секунду, чтобы стереть с лица следы ночных терзаний. Минхо медленно приближался, его шаги были почти бесшумными по деревянному настилу. Он остановился рядом со столиком, тоже глядя на зарю, его лицо в мягком утреннем свете казалось менее закрытым, чем обычно.       — Но, видимо, конкуренция серьёзная, — добавил он, и в его тоне не было ни обычной холодности, ни шутки. Была просто констатация. — Не спится?       — Рано уснул и рано проснулся, — солгал Феликс, его голос прозвучал неестественно ровно. Он наблюдал, как Минхо, не спрашивая разрешения, присаживается на соседний стул, занимая место в его хрупком утреннем уединении. — А ты разве выспался? — спросил он, пытаясь перевести стрелки. — Почему оставил Джисона одного?       Минхо пожал одним плечом, его взгляд всё ещё был прикован к медленно светлеющему небу. — Выспался. Просто иногда нужно побыть одному. Даже когда рядом… тот, с кем хорошо. Чтобы собрать мысли. — Он сделал небольшую паузу и, наконец, повернул голову к Феликсу. Его взгляд был пронзительным, но не осуждающим. — Джисон это понимает. В отличие от некоторых, кто предпочитает не собирать, а закапывать свои мысли так глубоко, что сам потом не может откопать.       В его словах не было прямого намёка, но они повисли в воздухе между ними, как точная стрела, выпущенная в цель, о существовании которой Феликс старался забыть. Минхо редко говорил лишнего, но когда говорил — каждое слово имело вес.       — Между вами такое напряжение, что, кажется, если случайно оказаться между вами, то можно будет просто поджариться, — Минхо произнёс это ровно, без интонации, и снова отвернулся к восходу, как будто говорил о погоде. — Наверное, я уже не первый, кто говорит тебе об этом.       Его слова, такие простые и точные, снова вскрыли нарыв, который Феликс пытался игнорировать. Они не были вопросом, они были диагнозом, поставленным сторонним, но крайне наблюдательным врачом. Феликс ничего не ответил. Он просто сжал в руке кружку, чувствуя, как её тепло проникает в озябшие пальцы, но не может прогреть холод внутри. Признание Минхо, его прямота, были одновременно облегчением и новым грузом. Значит, это действительно видно. Значит, проблема настолько очевидна, что её уже невозможно прятать даже за общим смехом и игрой в бассейне. Он просто сидел и смотрел, как солнце, наконец, полностью выплывает из-за горизонта, заливая мир ярким, безжалостным светом, в котором не оставалось места для его тайны.       Феликс молчал. Что он мог ответить? Оправдаться? Согласиться? Его молчание было красноречивее любого слова.       Минхо не стал настаивать. Он поднялся со стула, и его тень на мгновение упала на Феликса. — Знаешь, — сказал он, уже собираясь уходить обратно в дом, но обернувшись для последней фразы. — Когда что-то сломано, это обычно видно. И все вокруг это видят. Но чинить это могут только те, кто сломал. Остальные могут только наблюдать и надеяться, что вы не поранитесь об острые края.       Он кивнул, коротко и как бы не ему, а самому себе, и тихими шагами удалился, оставив Феликса наедине с его кофе, восходом и тяжёлым грузом этой недвусмысленной истины. Мир окончательно проснулся, птицы запели в саду, но внутри Феликса по-прежнему была ночь, и тишина после ухода Минхо стала ещё громче, наполненная эхом его слов и назойливым, предательским першением в горле.       Постепенно дом наполнился звуками жизни: топотом босых ног по лестнице, смехом с кухни, где кто-то уже пытался приготовить завтрак, спором Сынмина и Чанбина о громкости музыки. Шумная, привычная реальность вернулась, но Феликс оставался в ней островком тишины. Он всё ещё сидел на террасе, теперь с пустой кружкой в руках, и его мысли застряли в петле между двумя разговорами.       Слова Минхо, точные и безжалостные, как скальпель, продолжали резать изнутри. «Чинить это могут только те, кто сломал». Это значило, что от него ждали действий. Что все ждут, когда он или Хёнджин сделают шаг. Но какой шаг он мог сделать, когда каждый взгляд в ту сторону вызывал спазм в горле? И фразы с балкона, оборванные его же собственной паникой, теперь казались не тупиком, а страшной, неразобранной загадкой.       Феликс чувствовал себя запертым в ловушке. С одной стороны — нарастающая физическая болезнь, с другой — давление ожиданий друзей и мучительная неопределённость в отношениях с Хёнджином. Он не мог чинить, потому что боялся разбить окончательно — и себя, и то хрупкое, что, возможно, ещё оставалось. А время, судя по лепесткам на балконе, работало против него. Шум вокруг был фоном, белым шумом, сквозь который пробивался только внутренний голос, требовавший решения, которого у него не было.       — Феликс! Эй, Феликс!       Сначала голос звучал где-то далеко, на задворках сознания, тону в водовороте его мрачных мыслей. Потом он стал чётче, настойчивее. И наконец, резкое покачивание за плечо вырвало его из ступора.       — Ты чего? Всё в норме? — Чанбин стоял перед ним, склонившись, с выражением лёгкой тревоги на лице. Его хватка на плече Феликса была твёрдой, почти болезненной. — Я тебя уже пять минут зову! Завтрак готов, все за столом. Ты прям… в нирвану ушёл, что ли?       Феликс моргнул, пытаясь резко вернуться в реальность. Солнце уже было высоко, терраса залита ярким светом, а он всё ещё сидел, словно прикованный к стулу и своим мыслям. — А… да, — прохрипел он, отводя взгляд. — Просто… задумался. Всё в порядке. Иду.       Он поднялся, почувствовав лёгкое головокружение от резкой смены позы и, возможно, от недостатка сна. Чанбин, всё ещё смотревший на него с подозрением, наконец отпустил его плечо. — Ладно, иди быстрее, а то Сынмин съест все оставшиеся блины, — сказал он, но его обычная весёлость звучала приглушённо. Он ещё раз окинул Феликса оценивающим взглядом, прежде чем развернуться и пойти к дому, явно не до конца убеждённый, что «всё в порядке».       Феликс потянулся за пустой кружкой, его пальцы дрожали. Он сделал глубокий, неуверенный вдох, собираясь с силами, чтобы снова войти в шумный дом и сыграть свою роль за завтраком, чувствуя, как трещины в его маске становятся всё заметнее для окружающих.       Феликс потянулся за пустой кружкой, его пальцы дрожали. Он сделал глубокий, неуверенный вдох, собираясь с силами, чтобы снова войти в шумный дом и сыграть свою роль за завтраком, чувствуя, как трещины в его маске становятся всё заметнее для окружающих.       Войдя в дом, его обдало волной тепла и запахов. На большом столе царил привычный хаос: тарелки с яичницей и блинами, разлитый сироп, общая тарелка с фруктами. Все уже расселись, передавая друг другу еду. Его место — рядом с Чонином и, по несчастью, прямо напротив Хёнджина — было свободно.       — Наконец-то наш философ присоединился! — крикнул Сынмин с другого конца стола. — Думал, ты медитируешь на просветление. Успел? Просветлился?       — Заткнись и ешь, — буркнул Минхо, не глядя ни на кого, но его фраза прозвучала скорее как защита, чем как грубость.       Феликс молча сел, кивнув Чонину. Он налил себе стакан апельсинового сока, но не притронулся к еде. Аппетит исчез бесследно ещё ночью. Он чувствовал на себе взгляд — не навязчивый, но постоянный. Подняв глаза, он встретился взглядом с Хёнджином. Тот смотрел на него не с холодностью прошлого вечера, а с какой-то новой, неразборчивой напряжённостью. Было видно, что и он не спал. Феликс быстро опустил глаза на свою тарелку, чувствуя, как в горле снова заскребло.       Завтрак продолжался под сопровождением привычных тем: планы на день, шутки, споры. Феликс вставлял односложные реплики, когда к нему обращались напрямую. Он ловил обрывки разговоров, улыбки, но сам оставался как бы вне этого. Его разум был разделён: одна часть механически следила за происходящим, другая — лихорадочно анализировала каждое слово Хёнджина с балкона, каждый взгляд и считала минуты до возможного нового приступа.       Когда Чонин тихо спросил, не болен ли он, раз он ничего не ест, Феликс лишь покачал головой и пробормотал что-то о том, что не голоден с утра. Но под столом его рука непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Он сидел среди самых близких людей и никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким и таким отчаянно больным. Призрак лепестков висел между ним и всем остальным миром, невидимый для других, но отбрасывающий на Феликса леденящую тень.       Завтрак подходил к концу, когда Чан, отодвинув тарелку, обвёл всех взглядом. — Итак, план на сегодня, — начал он деловито. — Пока не слишком жарко, можно прогуляться по тропинке к тому обзорному пункту. Вид, говорят, отличный. А после обеда — едем на пляж. Кто за?       Предложение было встречено единодушным одобрением. Все, кроме Феликса и, как показалось, Хёнджина, который лишь молча кивнул. Мысль о долгой прогулке, где нельзя будет незаметно отстать или скрыться, наполнила Феликса новой порцией тревоги. Но отказаться значило снова привлечь к себе внимание, вызвать вопросы.       — Отлично, — сказал Чан, его взгляд скользнул по Феликсу и задержался на секунду дольше, чем нужно. — Значит, через полчаса выдвигаемся. Не забудьте воду и крем от солнца.       Все начали расходиться, унося тарелки на кухню. Феликс медленно поднялся, чувствуя, как его тело противится любому движению. Он должен был пойти за солнцезащитным кремом и водой. И переодеться. И снова оказаться в той комнате. Эта простая последовательность действий казалась ему теперь непреодолимым испытанием.       Пока он стоял в нерешительности, к нему подошёл Чонин. — У меня есть лишний крем, — тихо сказал он, протягивая небольшую жёлтую тубу. — И вода у меня в рюкзаке будет. Если… если захочешь.       Феликс посмотрел на него и в глазах самого младшего снова увидел не детское любопытство, а ту же внимательную, взрослую заботу, что и утром. Он взял тюбик, кивнув. — Спасибо.       — Не за что, — тот улыбнулся, но улыбка была грустной. — Просто… береги себя, ладно?       И с этими словами, которые прозвучали как прямое попадание в самую суть его проблем, Чонин развернулся и убежал к остальным. Феликс остался стоять посреди опустевшей столовой, сжимая в руке тюбик крема и чувствуя, как стены снова смыкаются вокруг него. Он был окружён заботой, которую не мог принять, и пониманием, которого боялся. А впереди был целый день, который ему предстояло прожить, не развалившись на части и не выдав свою страшную, цветущую изнутри тайну.       Полчаса пролетели мучительно быстро. Феликс, поднявшись в комнату, обнаружил, что Хёнджина там нет — вероятно, он уже собрался и ушёл вниз. Это принесло облегчение, смешанное с новой, глупой обидой. Он механически переоделся в лёгкие шорты и футболку, сунул в маленький рюкзак крем от Чонина и, после секунды колебаний, пачку бумажных платков — на случай внезапного приступа.       Внизу все уже были готовы. Сынмин в развесёлой бандане и с огромной бутылкой воды выглядел как готовый к сафари гид, Чанбин что-то доказывал Чану, размахивая картой на телефоне. Хёнджин стоял чуть в стороне, поправляя ремешок часов, его лицо было непроницаемым.       — Все в сборе? — спросил Чан, делая перекличку взглядом. — Тогда пошли. Тропа начинается сразу за оградой.       Группа двинулась. Первые минуты Феликс шёл в середине, между Чонином и Джисоном, стараясь сосредоточиться на том, что говорит Джисон о какой-то новой музыкальной группе. Но тропа скоро пошла в гору, разговоры стихли, сменившись тяжёлым дыханием и шуршанием обуви по гравию. И в этой относительной тишине его сознание снова стало ускользать. Он отстал немного, притворяясь, что завязывает шнурок, а на самом деле чтобы перевести дух и проверить, не першит ли в горле. Когда он выпрямился, то оказалось, что он идёт почти в самом конце группы. А прямо впереди него, в паре метров, шагал Хёнджин. Его спина была прямой, шаг уверенным. Феликс невольно уставился на него, на то, как двигаются его плечи под тонкой тканью футболки, и почувствовал знакомый, сжимающий сердце спазм — на этот раз не физический, а чисто эмоциональный.       Он замедлил шаг ещё больше, пытаясь увеличить дистанцию, но тропа была узкой, и скоро они снова оказались на опасной для его спокойствия близости. Каждый взгляд на спину Хёнджина, каждый звук его шагов были для Феликса пыткой, напоминанием о вчерашнем разговоре и о болезни, которая тихо цвела у него внутри, возможно, именно из-за этого человека, идущего сейчас впереди.       Тропа вилась всё выше, воздух становился прохладнее и разрежённее. Дыхание у всех участилось. Феликс шёл, уставившись в землю перед своими ногами, стараясь думать только о следующем шаге, о следующем вдохе. Но периферическим зрением он ловил каждое движение впереди идущего Хёнджина: как тот ловко перешагнул через упавшее бревно, как смахнул со лба прядь волос, как на секунду обернулся, словно проверяя, не отстал ли кто.       Именно в этот момент, когда их взгляды могли бы случайно встретиться, Феликс отвернул голову в сторону, делая вид, что очень заинтересован видом на сосну, растущую под странным углом. Сердце бешено колотилось в груди — уже не только от подъёма. Он чувствовал себя глупо, трусливо, но не мог заставить себя встретиться с тем взглядом.       — Эй, смотрите-ка! — крикнул впереди Сынмин, который, как выяснилось, уже достиг вершины. — Оно того стоило!       Все ускорили шаг, и вскоре группа вышла на небольшую скальную площадку. Вид и вправду захватывал дух: зелёные холмы, уходящие к горизонту, лента реки внизу и бескрайнее голубое небо. Все замолчали на мгновение, поражённые.       Феликс прислонился к холодному камню у края, стараясь держаться подальше от обрыва и от людей. Он сделал несколько глотков воды, но ком в горле не исчезал. Его восхищение видом было притворным — он не видел красоты, он видел только безграничное пространство, в котором чувствовал себя запертым в своей маленькой, ужасной реальности. Он смотрел на других: Сынмин уже щёлкал фото на телефон, Чанбин и Джисон что-то оживлённо обсуждали, Чан с Минхо стояли рядом, молча созерцая пейзаж. А Хёнджин… Хёнджин стоял чуть в стороне от всех, тоже глядя вдаль, и выражение его лица было задумчивым и отстранённым, будто он видел не холмы, а что-то внутри себя.       Феликс отвернулся. Ему вдруг стало невыносимо жаль — и себя, и Хёнджина, и всё, что сломалось между ними. И в эту секунду жалости в груди что-то ёкнуло — не больно, а странно, тепло и тревожно одновременно. Он сглотнул, ожидая першения, но его не было. Вместо этого было лишь это новое, смутное ощущение, которое пугало его ещё больше, потому что не было похоже на физический симптом болезни. Оно было похоже на что-то живое, что пыталось пробиться сквозь толщу страха и отчаяния.       Он стоял, уставившись вдаль, но на самом деле видел только профиль Хёнджина на фоне неба. Тот казался таким же одиноким в этой толпе, как и он сам. И это наблюдение, эта параллель подтолкнула его к необдуманному шагу. Прежде чем страх успел снова сковать его, он сделал несколько шагов, сократив расстояние между ними до пары метров, и остановился, тоже глядя в ту же сторону. Они стояли молча. Шум остальных — смех, щелчки камеры — отдалился, превратившись в фоновый гул. Феликс чувствовал, как каждое нервное окончание в его теле натянуто, ожидая… чего? Отвержения? Слова? Ещё одной ледяной фразы?       — Красиво, — наконец пробормотал он, больше в пространство, чем конкретному человеку. Его голос прозвучал тихо и неуверенно.       Хёнджин не ответил сразу. Он лишь слегка повернул голову, и его взгляд скользнул по Феликсу, но не задержался. — Да, — согласился он наконец, и в его голосе не было ни холодности, ни тепла. Была какая-то усталая нейтральность. — Пейзаж… открывается. Всё видно как на ладони.       Он сделал паузу, и Феликсу показалось, что в этих словах есть двойной смысл.       — Иногда только с высоты понимаешь, насколько всё… запутано внизу, — продолжил Хёнджин, уже определённо глядя куда-то в сторону далёких расплывчатых холмов.       Это был не разговор. Это были два монолога, брошенные в ветер. Но для Феликса это было больше, чем всё, что они говорили друг другу за последние дни. Хёнджин не ушёл. Он ответил. И его слова были не о быте, не о погоде, а о чём-то внутреннем, том самом «запутанном», что висело между ними. Феликсу захотелось сказать что-то в ответ. Что-то важное. Но слова снова застряли в горле, на этот раз не из-за болезни, а из-за простого человеческого страха — разрушить этот хрупкий, только что установившийся мост.       — Пора спускаться! — раздался голос Чана, нарушая момент. — На пляж ещё хотим успеть!       Хёнджин отряхнулся, как будто стряхивая с себя тяжёлые мысли, и, не глядя на Феликса, направился к тропе. Но на секунду, проходя мимо, его плечо слегка задело плечо Феликса. Лёгкое, случайное касание. От него по спине Феликса пробежали мурашки — уже не от страха, а от чего-то острого, почти болезненного осознания близости. Он замер на месте, чувствуя, как тот самый странный, тёплый комок в груди снова ёкнул, и на этот раз ему показалось, что это было похоже не на начало болезни, а на её… сомнение.       Спуск оказался быстрее, но не легче. Феликс шёл, всё ещё чувствуя на коже призрачное тепло от того мимолётного касания. Его мысли метались, как пойманная в банку муха. Что означали слова Хёнджина? Просто философское наблюдение или намёк? А этот взгляд, этот неслучайный, как теперь казалось, поворот головы?       Он так углубился в себя, что не заметил, как отстал. Когда он очнулся, то обнаружил, что идёт по тропе совсем один. Впереди слышались отдалённые голоса, позади — только шелест листьев. Паника, холодная и знакомая, схватила его за горло. Он ускорил шаг, и в этот момент тропа под ногой предательски дрогнула — камень под слоем гравия съехал в сторону. Феликс поскользнулся, неуклюже пытаясь удержать равновесие, и резко, всем весом приземлился на одно колено. Острая боль пронзила сустав, но хуже было другое — от неожиданного рывка и удара в груди что-то ёкнуло, и в горле снова, настойчиво и неумолимо, запершило. Он замер, сжавшись, ожидая приступа. Но вместо кашля из его губ вырвался тихий, сдавленный стон от боли в колене и от этого внутреннего спазма. Он сидел на тропе, чувствуя себя беспомощным и разбитым, когда услышал быстрые шаги, возвращающиеся назад.       Из-за поворота появился Хёнджин. Он шёл быстро, его лицо было напряжённым, без обычной маски равнодушия. — Что случилось? — спросил он, опускаясь на корточки рядом, его взгляд бегло оценивал ситуацию: растерянное лицо Феликса, грязное колено. — Упал?       Феликс мог только кивнуть, боясь открыть рот. Его пальцы впились в землю по сторонам. Хёнджин внимательно посмотрел на него, и его взгляд на секунду задержался на его лице, на сжатых губах. — Нога? — уточнил он, и в его голосе снова появились те же нотки, что наверху — не холод, а какая-то сдержанная, но живая озабоченность.       Феликс снова кивнул, на этот раз указывая на колено. Это была не ложь, боль была реальной, но она стала удобным щитом, чтобы скрыть настоящую причину его состояния.       — Дай посмотреть, — Хёнджин потянулся, его пальцы осторожно коснулись края порванной ткани на шортах. Прикосновение было лёгким, профессиональным, но для Феликса оно горело, как раскалённое железо. Он вздрогнул. Хёнджин тут же отдернул руку, как от огня, и его лицо снова стало непроницаемым. — Кажется, просто содрал. Можешь встать?       Феликс попытался, опираясь на здоровую ногу, но боль в колене отдалась резким спазмом. Он пошатнулся. И в этот момент Хёнджин, не говоря ни слова, подставил ему своё плечо для опоры. Это было не объятие, не поддержка друга — это был жёсткий, функциональный жест помощи попавшему в беду. Но для Феликса даже это было слишком много. Он опёрся, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы под футболкой, и его голова на секунду закружилась — от боли, от близости, от всего.       — Спасибо, — прошептал он едва слышно.       — Ничего, — коротко бросил Хёнджин, не глядя на него. — Идём медленно. Остальные недалеко.       Они двигались медленно. Каждый шаг отдавался болью в колене Феликса, но это было ничто по сравнению с внутренней бурей. Опора на Хёнджина была одновременно пыткой и спасением. Он чувствовал тепло его тела через тонкую ткань, слышал его ровное, немного учащённое дыхание, и эта физическая близость после недель ледяной дистанции сводила с ума. Он боялся кашлянуть, боялся сделать лишнее движение, боялся, что Хёнджин почувствует, как он дрожит.       — Чан! — крикнул Хёнджин, когда остальные, наконец, показались впереди. — Феликс поскользнулся.       Все мгновенно обернулись. На лицах промелькнула тревога, которая сменилась облегчением, увидев, что ничего серьёзного.       — Боже, как же так! — воскликнул Сынмин, уже доставая телефон. — Нужно запечатлеть этот героический момент спасательной операции! «Друг выносит друга с поля битвы с горной тропы!»       — Заткнись, Сынмин, — тихо, но твёрдо сказал Чан, подходя ближе. Его взгляд оценивающе скользнул по опирающемуся на Хёнджина Феликсу, по его бледному лицу. — Серьёзно? Можешь идти?       — Да, просто… Растянул, наверное, — пробормотал Феликс, стараясь говорить ровно. Он почувствовал, как Хёнджин слегка напрягся, готовый, видимо, в любой момент отстраниться, как только помощь больше не понадобится.       — Ладно, — Чан вздохнул. — Тогда идём до дома медленно. Остальные могут идти вперёд, подготовить аптечку. Феликсу нужно колено обработать.       Сынмин хотел было остаться «для моральной поддержки и чёрного юмора», но взгляд Минхо заставил его передумать. Вскоре на тропе остались только они трое: Чан, Хёнджин и Феликс, который всё ещё опирался на последнего. Молчание снова стало тяжёлым, теперь отягощённое присутствием Чана, который шёл чуть впереди, но, Феликс был уверен, ни на секунду не упускал их из виду.       Этот последний отрезок пути до дома стал для Феликса одним из самых долгих в его жизни. Боль, стыд, страх и это невыносимое, обжигающее тепло в точке соприкосновения с Хёнджином смешались в один клубок. А когда они наконец вышли к дому, и Хёнджин, аккуратно высвободив своё плечо, отступил на шаг, Феликса охватило странное чувство опустошения — будто его лишили костыля, на который он только что научился опираться, и теперь он снова должен был стоять на своих собственных, шатких ногах, имея подорванное и колено, и душевное равновесие.       Дом встретил их не тишиной, а организованным хаосом. Сынмин, вопреки ожиданиям, не шумел, а вместе с Чонином уже раскладывал на столе в гостиной содержимое аптечки: зелёнку, бинты, пластыри. Джисон грел воду, а Минхо молча принёс таз и положил рядом чистое полотенце. Вся эта молчаливая, слаженная забота тронула Феликса до глубины души и одновременно заставила почувствовать себя ещё более виноватым за свой обман.       — Садись сюда, — указал Чан на диван. — Давай посмотрим, что там у тебя.       Феликс опустился на мягкую обивку, чувствуя, как все взгляды прикованы к его содранному колену. Хёнджин отошёл к стене, прислонился к ней и скрестил руки на груди, наблюдая отстранённо, но Феликс поймал, как его взгляд на секунду задержался на его лице, а не на ране.       Чан, присев на корточки, осторожно завернул край шорт. — Неглубоко, но грязно. Нужно промыть. Будет щипать.       Феликс кивнул, стиснув зубы. Когда прохладная, а затем и тёплая вода коснулась ссадины, он вздрогнул, но не от боли — от внезапного, резкого першения в горле, которое всегда приходило в самые неподходящие моменты. Он подавил кашель, превратив его в сдавленный хрип, и закрыл глаза, делая вид, что это реакция на жжение.       — Всё нормально? — тихо спросил Чонин, который держал бинт.       — Да, — выдохнул Феликс. — Просто… неожиданно.       Процедура заняла не больше пяти минут. Когда Чан заклеивал ссадину большим пластырем, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием упаковки.       — Спасибо, — тихо сказал Феликс, глядя на аккуратно перевязанное колено. Он чувствовал себя ребёнком, о котором все заботятся, в то время как он носит в себе взрослую, страшную тайну.       — Не за что, — отозвался Чан, вставая и убирая аптечку. — Главное — чтобы не воспалилось. Отдыхай сегодня. О пляже, думаю, можно забыть.       В этот момент Хёнджин оторвался от стены. — Я пойду в душ, — произнёс он безлично и, не глядя ни на кого, вышел из гостиной, поднимаясь по лестнице.       Его уход, как всегда, оставил после себя тяжёлый след. Все переглянулись. Феликс потупил взгляд, чувствуя, как настроение в комнате снова натянулось, как струна. Он хотел просто исчезнуть. Лечь в своей комнате, закрыть глаза и на время забыть обо всём: о боли, о заботе друзей, о ледяном уходе Хёнджина и о болезни, которая тихо ждала своего часа в его груди.       — Вы можете съездить и без меня, — произнёс Феликс, глядя на своё перебинтованное колено, а не на друзей. Его голос звучал приглушённо, но в нём слышалась твёрдая решимость. — Не страшно, ещё впереди много времени. Не нужно менять планы из-за такой ерунды.       Он не хотел портить всем отдых. Не хотел, чтобы они отказывались от пляжа, солнечного дня и веселья только потому, что он сидит тут со своей болью, которую они не могли видеть целиком. Это чувство вины стало почти физическим — тяжёлым камнем на шее. Чан покачал головой, но не стал спорить. Он понимал, что настаивать — значит давить, а Феликс и так выглядел на пределе.       — Хорошо, — сказал он, обводя взглядом остальных. — Поедем ненадолго, пару часов. Феликс, ты точно будешь в порядке один? Еду оставим, телефон под рукой.       — Конечно, — поспешно кивнул Феликс, почти радуясь возможности остаться в одиночестве. — Я просто полежу, почитаю.       Остальные, хоть и с некоторым нежеланием, согласились. Через полчаса дом опустел, наполнившись той тишиной, которой Феликс так жаждал. Но когда гул машин затих вдали, тишина внезапно стала не успокаивающей, а давящей. Он остался один на один со своими мыслями, со своей болью и со страхом, который теперь не нужно было скрывать. Он поднялся по лестнице, волоча ногу, и, войдя в пустую комнату, где пахло Хёнджином, почувствовал новый приступ тоски. Теперь у него было несколько часов. Несколько часов, чтобы решить, что делать дальше, пока его секрет не съел его заживо.       Тишина в доме была звенящей. Феликс лежал на своей кровати, уставившись в потолок, но не видел его. Он слышал только биение собственного сердца и лёгкий свист в ушах. Страх был рациональным, методичным: он мысленно перебирал симптомы, пытался вспомнить, как быстро прогрессировала болезнь в статьях, которые читал. Время казалось одновременно тягучим и стремительно ускользающим. Его прервал звук ключа в замке входной двери внизу. Лёгкие шаги в прихожей. Феликс замер. Все только что уехали. Кто это мог быть? Грабитель? Нереалистично. Он прислушался. Шаги были уверенными, знакомыми. Они поднялись по лестнице и остановились прямо перед дверью их комнаты.       Дверь открылась. На пороге стоял Хёнджин. В одной руке он держал небольшой пластиковый пакет из аптеки, в другой — бутылку воды. Он выглядел немного запыхавшимся, как будто торопился.       — Ты… — начал Феликс, поднимаясь на локте, его сердце заколотилось с новой силой. — Ты забыл что-то?       — Да, — коротко ответил Хёнджин, заходя в комнату. Его взгляд скользнул по перебинтованному колену Феликса. — Забыл, что у нас в аптечке нет нормальных обезболивающих, только пластыри от синяков. — Он протянул пакет. — Купил. И воду. На случай, если разболится сильнее. — Он поставил бутылку на тумбочку рядом с кроватью Феликса и положил пакет сверху. Его движения были деловыми, но в них не было прежней ледяной отстранённости. Была какая-то сосредоточенная, даже немного неловкая забота. — И… я решил не ехать, — добавил он, отводя взгляд к окну. — Там и без меня хватит народа. Да и… — он сделал паузу, подбирая слова, — неудобно как-то оставлять тебя одного, если ты не можешь нормально ходить.       Он стоял посреди комнаты, будто не зная, что делать дальше. Воздух снова наполнился тем самым напряжением, но теперь оно было другого качества — не враждебным, а тревожным, полным невысказанных вопросов и, возможно, таких же невысказанных ответов. Хёнджин вернулся. И для Феликса это значило гораздо больше, чем просто слова.       Феликс смотрел на пакет с таблетками и на бутылку воды, затем поднял взгляд на Хёнджина. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Почему? После всего — после стены, после холодности, после вчерашнего — он вернулся. Лично. С таблетками.       — Спасибо, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал хрипло. — Но… зачем? Ты же мог просто позвонить. Или вообще ничего не делать.       Хёнджин вздохнул, опускаясь на край своей кровати напротив. Он не смотрел на Феликса, а разглядывал узор на покрывале. — Мог, — согласился он. — Но это было бы… нечестно. По отношению к себе. И, наверное, к тебе. — Он замолчал, и тишина снова стала плотной, но на этот раз она была не пустой, а наполненной чем-то важным, что вот-вот должно было вырваться наружу. — После вчерашнего… после того, что я сказал на балконе, и после ухода, — Хёнджин начал снова, медленно и с трудом, — я понял, что мы оба делаем одну и ту же ошибку. Пытаемся говорить, но не договариваем. Отворачиваемся, когда нужно посмотреть в глаза. И я устал от этого, Феликс. Устал от этой стены, которую сам же и построил.       Он наконец поднял на него взгляд. И в его глазах не было больше ни маски равнодушия, ни холодной вежливости. Там была усталость, боль и что-то ещё — решимость.       — Я вернулся, потому что не хочу, чтобы всё так и осталось. Даже если это будет больно. Даже если ты снова скажешь «хватит». Но я должен это сказать. Должен спросить.       Он сделал паузу, собираясь с духом, и Феликс почувствовал, как всё внутри него замерло в предчувствии. Хёнджин собирался задать вопрос, на который у него не было безопасного ответа. И в этот момент страх перед болезнью, перед удушьем, перед смертью вдруг отступил на второй план перед другим, более простым и человеческим страхом — страхом потерять этот шанс, который, возможно, выпадал ему в последний раз.       Феликс сидел, не дыша, его пальцы впились в край матраса. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Он видел решимость в глазах Хёнджина, и это было страшнее любой его холодности. Это был момент истины, которого он одновременно и боялся, и ждал все эти долгие недели.       — Что ты должен спросить? — прошептал он, почти не узнавая собственный голос.       Хёнджин глубоко вдохнул, как пловец перед самым длинным и опасным заплывом в жизни. — Что было тогда, два месяца назад? Настоящая причина. И… что происходит с тобой сейчас? — Его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. — Ты не просто устал от работы, Феликс. И дело не только в нашей ссоре. Ты… ты угасаешь на глазах. Кашляешь, когда думаешь, что никто не видит. Прячешься. И сегодня на тропе… это было не только из-за колена. Я видел твоё лицо. Ты боишься. Боишься чего-то конкретного. И я хочу знать, что.       Каждое слово било точно в цель, снимая слой за слоем с его тщательно выстроенной защиты. Хёнджин видел. Видел больше, чем кто-либо другой. И теперь он требовал правды. В груди у Феликса что-то дрогнуло — то самое «что-то», что пробивалось сквозь страх. Это был шанс. Последний, страшный, единственный. Признаться сейчас — значило обнажить перед ним свою самую уязвимую, самую больную часть. Рисковать быть окончательно отвергнутым. Но и молчать дальше… Молчать значило смириться с медленной смертью в одиночестве.       Слёзы, которых он не мог пролить всю ночь, внезапно подступили к глазам, застилая всё пеленой. Он опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд. — Я… я не могу, — выдохнул он, и его голос сломался. — Ты не поймёшь. Это… это слишком…       — Попробуй, — тихо, но настойчиво сказал Хёнджин. Он не подошёл, но его присутствие, его внимание было теперь полным, без остатка. — Я устал от непонимания, Феликс. Устал гадать. Скажи мне. Что бы это ни было.       И в этот момент, под давлением этой просьбы, под грузом собственного страха и этой новой, безумной надежды, плотина внутри Феликса рухнула. Он больше не мог держать это в себе. Слёзы, наконец, потекли по его щекам, тихие и горькие.       — Я… Я просто не могу без тебя, — вырвалось у него сдавленно, между прерывистыми всхлипами. Он не смотрел на Хёнджина, уставившись в свои колени. — Эти два месяца… Они были адом. Потому что я думал, что ты ненавидишь меня. Что для тебя я ничего не значу. А для меня ты… Ты значил всё. И когда ты пришёл с ней тогда… Мне показалось, что мир рухнул. — Он говорил быстро, путано, слова вылетали, как из рваной раны, обнажая всё, что он так тщательно скрывал. — А потом ты отдалился. И я понял, что был прав. Что для тебя это действительно было ничем. И от этой мысли… Мне стало физически плохо. Настолько плохо, что я начал бояться задохнуться. Бояться, что однажды просто не смогу сделать вдох. И сейчас… Сейчас этот страх со мной всегда. Он внутри, и я не знаю, как от него избавиться. Не знаю, как дышать, когда ты рядом, но будто за стеклом. И как дышать, когда тебя нет.       Он замолчал, дрожа всем телом, чувствуя себя опустошённым и невероятно уязвимым. Он не сказал про лепестки, про болезнь. Он сказал про боль, про страх, про невозможность дышать. И это была та же самая правда, просто в других словах. Теперь всё зависело от того, что скажет Хёнджин. Примет ли он эту странную, пугающую исповедь или отшатнётся окончательно.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Феликса. Он боялся поднять глаза, боялся увидеть в глазах Хёнджина отвращение, жалость или, что было бы хуже всего, полное непонимание. Но когда он всё же рискнул взглянуть, то увидел не это. Хёнджин сидел на краю кровати, его лицо было бледным, а в глазах бушевала буря эмоций — шок, боль и что-то ещё, что Феликс не сразу смог распознать. Казалось, слова Феликса физически ударили его.       — Ты… — начал Хёнджин, и его голос сорвался. Он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Ты действительно так думал? Что для меня это было ничем? — Он замолчал, и это молчание было мучительным. Потом он покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая, редкая для него ярость, направленная, казалось, не на Феликса, а на себя самого. — Боже, какой же я идиот. Какой слепой, эгоистичный идиот. — Он резко встал и сделал шаг к окну, отвернувшись, но Феликс видел, как напряглась его спина. — Я отгородился не потому, что ты для меня ничего не значил, Феликс. Я отгородился, потому что ты значил для меня слишком много. Слишком. И я испугался. А когда привёл Сону… это была глупая, трусливая попытка проверить. Увидеть твою реакцию. И когда ты отреагировал так, как отреагировал… мне показалось, что мои худшие страхи подтвердились. И тогда я решил, что лучше самому уйти в тень, чем ждать. — Он обернулся, и теперь его лицо было полностью открытым — без масок, без стен. На нём была та же боль, что и у Феликса. — А эта «физическая невозможность дышать»… — он произнёс это медленно, вдумываясь в каждое слово. — Я когда вижу тебя и понимаю, что потерял то, что даже не успел по-настоящему получить. Эта боль здесь, — он приложил ладонь к своей груди, — она была со мной каждый день. И сейчас, слушая тебя, я понимаю… Мы оба душили себя одним и тем же. Из-за одних и тех же страхов.       Он сделал шаг ближе, но не касаясь Феликса, просто сокращая расстояние, которое так долго разделяло их. — Ты для меня не «ничто», Феликс. Ты — всё, из-за чего эта штуковина внутри, — он снова коснулся груди, — начинает бешено колотиться. И из-за чего она же замирает от страха. Я не знаю, что с нами будет. Не знаю, как убрать этот страх. Но я знаю одно: я больше не хочу от тебя отгораживаться. И не хочу, чтобы ты задыхался. Ни в прямом, ни в переносном смысле.       Слова висели в воздухе — искренние, сырые, открытые. Это было не признание в любви в классическом смысле. Это было признание в общей боли, в общем страхе и, наконец, в общем желании перестать причинять эту боль друг другу и самим себе. Для Феликса, чьё сердце готово было разорваться от переполнявших его чувств, этого было больше, чем достаточно. Это был первый, настоящий, долгожданный глоток воздуха после долгого удушья.       И тогда, в этой новой, хрупкой тишине, Хёнджин осторожно присел рядом на край кровати. Он не смотрел на Феликса, а глядел куда-то перед собой, как бы давая ему пространство. Но затем, медленно, почти нерешительно, он обнял его за плечи, мягко притягивая ближе к себе. Движение было не резким, а скорее вопросительным, оставляющим Феликсу возможность отстраниться.       Но Феликс не отстранился. Он замер на миг, чувствуя, как по его телу, привыкшему лишь к собственному холодному напряжению, разливается долгожданное, почти забытое тепло. Внутри что-то дрогнуло и рухнуло — последний, незаметный барьер страха. Он позволил своей голове упасть на плечо Хёнджина, закрыл глаза и просто существовал в этом моменте. Это был не порыв страсти, а тихое, глубокое облегчение. Прикосновение, которое не жгло, а согревало; объятие, которое не ограничивало, а давало опору. Как же давно, бесконечно давно он не чувствовал ничего подобного — этого простого, человеческого принятия и близости, в которых больше не было места для лжи или отчаяния.       — Прости меня, — шепотом промолвил Хёнджин, его губы почти коснулись волос Феликса.       В этих двух словах не было уточнений — за что именно. За холодность, за стену, за два месяца молчания, за ту самую Сону, за всю причинённую боль. В них было всё сразу. И в них не просилось прощение как формальность, а звучало тяжёлое, выстраданное признание своей вины.       — И ты меня прости, — тихо, но чётко ответил Феликс, его голос слегка дрожал, но звучал твёрдо. Он не отрывался от плеча Хёнджина, говоря это прямо в ткань его футболки. — За мою злость. За то, что сбежал тогда и все эти два месяца. За то, что не нашёл в себе смелости сказать… что-нибудь. Раньше.       В его словах тоже не было конкретики, но была та же горечь сожаления. Он просил прощения за свою панику, за свои выстроенные стены, за ту боль, которую причинил своим молчаливым отступлением, не менее мучительным, чем холодность Хёнджина.       Этот простой обмен — два коротких, выстраданных «прости» — стал тем самым цементом, который начал скреплять трещину в их отношениях. Это было не прощение в полном, завершённом смысле, но взаимное признание: да, мы оба накосячили. Да, мы оба причинили боль. И теперь мы оба здесь, готовые попытаться всё исправить. В этой тишине, наполненной лишь их дыханием и тяжестью сброшенного груза, начиналось что-то новое.