Якорь для паладина

Уилл Байерс абсолютно всегда был уверен, что их дружба закончится так же грандиозно, как финал долгой кампании в D&D, со взрывами и героическими жертвами. Но она просто на просто выцвела. Как тот старый никому не нужный полароидный снимок, оставленный на солнце: сначала исчезли детали, потом — лица, и в итоге осталась только белая пустота. В Нью-Йорке Уилл научился дышать по-новому. Как оказалось, что если не смотреть постоянно на Майка Уилера, пытаясь угадать его настроение по малейшему движению бровей, и по дергающимя уголкам губ, мир становится гораздо проще. В этом мире были выставки с его любимыми художниками, ароматный кофе из бумажных стаканчиков и люди, которые видели в Уилле настоящего художника, а не «мальчика, который выжил». Он практически убедил себя, что это и есть то счастье, о котором все говорят. А потом наступила ночь девятнадцатого января. Время, когда реальность становится тонкой и ломкой. Уилл стоял у окна своей студии, глядя, как хлопья снега ложатся на грязный асфальт. Так странно, ведь это его первая зима в Нью-Йорке и она ощущается совсем иначе. Он правда не понимает свои ощущения в этот момент, ведь это не зимний Хоукинс. Зима в Хоукинсе была осязаемой: тяжелые сугробы, запах дровяного дыма из труб и колючий мороз, который заставлял прятать нос в шарф. Там зима была временем тишины и ожидания. Он стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал, как город медленно растворяется в сумерках. В его студии пахло терпентином и одиночеством — привычная смесь, ставшая личной зоной комфорта Байерса. Он почти провалился в это стерильное, такое серое спокойствие, когда тишину комнаты внезапно распорол звук, которого здесь просто не могло быть. Уилл отказывался в это верить. Хотелось бы ему это все списать на усталось, галлюцинации, на что угодно, но только не на прошлое, которое снова дало о себе знать. Пять ударов. Те самые пять ударов. Ритм, который был впечатан в его подкорку намного глубже, чем инстинкт самосохранения. Уилл замер, не в силах обернуться. Этот стук не принадлежал Нью-Йорку с его безличными звонками и короткими гудками домофонов. Он принадлежал тому самому миру, где зима пахла дымом и хвоей. Это был звук из прошлого, настойчивый и требовательный, заставивший всё внутри Уилла сжаться в тугой неприятный узел. Он знал этот почерк. Знал силу удара. Знал те руки, которые за дверью отбивали этот ритм. В дверь его новой, тщательно выстроенной жизни стучал Майк Уилер. — Только не ты, — прошептал отчаянно Уилл в пустоту комнаты. Потому что он знал: если он откроет эту дверь, тот год, что он упорно потратил на строительство своей новой жизни, рассыплются в прах. Байерс не двигался с места еще добрых полминуты. Казалось он даже не дышал. Пять ударов эхом продолжали вибрировать в воздухе, смешиваясь с запахом краски. Он надеялся, что если не шевелиться, человек за дверью решит, что в студии никого нет. Но Майк Уилер никогда не уходил просто так. Он был из тех, кто достучится до самой бездны, если ему там что-то нужно. — Уилл, я знаю, что ты там, — голос Майка за дверью прозвучал приглушенно, но в нем отчетливо слышалась та самая наглая уверенность, которая всегда выбивала Уилла из колеи. — Открой. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» надломило решимость Байерса. Оно звучало не как просьба, а как капитуляция. Уилл медленно подошел к двери. Его рука, испачканная в темно-синей краске, замерла над замком. Один поворот — и жизнь в Нью-Йорке исчезнет. Один поворот — и он снова станет тем двенадцатилетним мальчиком, который безнадежно ждет знака от своего паладина. Щелчок. Дверь поддалась, впуская в теплую студию резкий поток ледяного воздуха. Майк стоял на лестничной клетке, и он выглядел… неправильно. На нем была дутая куртка, явно не по размеру, а лицо казалось блеклым и совершенно не живым в свете дешевых флуоресцентных ламп коридора. Но хуже всего был его взгляд — лихорадочный, дерганый, лишенный той привычной ясности, которую Уилл вс еще помнил. — Ты долго открывал, — вместо приветствия бросил Майк. Его голос был севшим, сухим. Он прошел внутрь, демонстративно отодвигая рукой Уилла с прохода, не спрашивая разрешения, и замер посреди комнаты. — Красиво устроился. Запах краски, вид на кирпичные стены… Ты что, правда думал, что если уедешь за сотни миль, то перестанешь быть тем, кто ты есть?,—его слова будто отпечатывались на стенах квартиры. — Что ты здесь делаешь, Майк? — Уилл не пошевелился. Он чувствовал, как заслон, который он строил месяцами, дает предательскую трещину. — Приехал посмотреть, как ты тут «спасаешься», — Майк горько усмехнулся, пнув ногой пустой подрамник. — Знаешь, это забавно. Все думали, что ты уехал учиться. А ты просто решил стать призраком. Тебе тут, в Нью-Йорке, не сказали, что друзья так не поступают? — Друзья? — Уилл наконец обернулся. Его голос был почти сорвался на крик, — Друзья не замолкают на девять месяцев, Майк. Друзья не делают вид, что тебя не существует, как только им становится неудобно о тебе помнить. Зачем ты здесь?—казалось, что прямо сейчас из глаз начнут литься слезы, и тогда это можно официально считать концом света, ведь сейчас расплакаться перед Майком Уиллером было равносильно большой атомной бомбе, которая способна стереть всю планету. Майк резко сократил расстояние между ними. Он пах холодом и тем особенным, злым отчаянием. — В Хоукинсе всё стало… ненастоящим, — выплюнул Майк, и его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Я просыпаюсь утром и не понимаю, зачем мне выходить из комнаты. Я смотрю на Оди, на Дастина, и мне кажется, что я смотрю на фотографии. Я украл машину у отца и гнал всю ночь, потому что ты — единственный, кто еще ощущается как что-то живое. Всё остальное — это просто шум. — Ты приехал, потому что тебе страшно, — спокойно констатировал Уилл. — Тебе страшно, что ты теряешь связь с реальностью, и ты решил, что я — твоя спасательная веревка. Снова. Тебе нужен не «я», Майк. Тебе нужно, чтобы кто-то подтвердил, что ты всё еще существуешь. Майк замер. Его лицо на мгновение исказилось. Он открыл рот, чтобы выдать очередную колкость в привычном стиле, но вместо этого лишь судорожно выдохнул. — Я просто… я не знаю, кто этот парень в зеркале, Уилл, — прошептал он, и его агрессия внезапно сменилась пугающей пустотой. — Я смотрю на свои руки и не чувствую их. Я приехал, потому что… потому что я боюсь, что если я останусь там еще на день, я просто исчезну. Уилл смотрел на него, и внутри всё переворачивалось. Это было именно то чувство, которого он боялся больше всего: Майк, лишенный своего щита из самоуверенности и сарказма. Майк, который пришел к нему не как герой, а как обломок кораблекрушения. Казалось, что они снова на тех качелях в детском саду и Майк, такой по-детскому наивный подошел к нему с предложением стать друзьями. Это было сном, скорее кошмаром для Уилла, но он не выдержал первым. Он сделал шаг вперед — тот самый шаг, который обещал себе никогда не делать, который обрушит все новое и вернет старое. То старое, которое все еще неприятно саднит где-то в районе груди. Пропасть между ними, заполненная девятью месяцами молчания и тысячами невысказанных обид, внезапно сузилась до расстояния вытянутой руки. — Ты приехал ко мне, Майк, — тихо произнес Уилл, и его голос больше не дрожал. — Но ты даже не поздоровался. Ты вошел сюда и начал рушить всё, что я здесь построил, просто чтобы убедиться, что я всё еще реагирую на твою боль так же остро, как раньше. Майк поднял на него взгляд. В этом взгляде было столько изломанного, детского горя, что Уиллу на секунду стало физически больно дышать. Уиллер выглядел так, будто он действительно бежал от чего-то, что невозможно увидеть, но что было настолько страшным и что вцепилось ему в горло, и не отпускало. — Прости, — это слово вылетело из Майка вместе с облачком пара, хотя в комнате было тепло. — Прости, я… я не знал, что еще сказать. Я ехал сюда девятнадцать часов и всё время репетировал речь. О том, как я злюсь, что ты не писал и не звонил мне.О том, как всё изменилось. Но когда я увидел тебя… Майк мгновенно замолчал, не договорив. Эти слова остались висеть в воздухе. Он протянул руку, словно хотел коснуться плеча Уилла, проверить, не галлюцинация ли он, не очередной ли это «призрачный» снимок, но вовремя одернул себя. — Уилл, там, в Хоукинсе, время замерло, — продолжил он тише. — Все делают вид, что мы победили. Что всё закончилось. Оди строит планы на колледж, Дастин по уши со своей Сьюзи… А я просто стою посреди этой комнаты и жду, когда стены начнут плавиться. Потому что они всегда плавились, понимаешь? И только ты… только ты никогда не делал вид, что всё в порядке, когда всё шло к черту, ты слышишь меня, Уилл?,—он обращался к нему, будто проверяя общается ли он с настоящим Уиллом или это лишь голограмма. Он боялся, что вдруг это все сейчас исчезнет без следа. — Слышу, Майк, — выдохнул Уилл, и в этот раз ответ прозвучал как та бомба, которая детонировала в итоге, потому что по щеке покатилась предательская слеза— Я здесь. Нью-Йорк за окном продолжал жить своей суетливой жизнью, но внутри студии время завязалось в тугой, пульсирующий узел. Уилл сделал еще один шаг — последний, разделяющий их жизни. Тот шаг, который точно и намертво перечеркнет нового его и жизнь в Нью-Йорке, оставив «мальчика, который выжил», Хоукинс и стоявшего рядом Майка Уиллера. Свет лампы упал на его руки, и Майк вдруг замер, его взгляд приковало к запястьям Уилла. Там, где рукава старого свитера немного задрались, кожа была испачкана темно-синей краской. В полумраке студии этот ультрамарин казался глубоким, почти черным, и Майк рвано выдохнул, подаваясь вперед. Его пальцы, такие холодные и дрожащие, осторожно обхватили ладонь Уилла. Это было прикосновение, в котором была вложена та годовая тоска, та боль, те недосказанности, которые все это время парировали между ними. — Уилл… — голос Майка был едва слышным. — Ты весь в этом. Он не спрашивал, он констатировал факт, глядя на синие разводы так, словно это были следы не от краски, а от самого космоса, который Уилл пытался изобразить на своих холстах. Майк медленно провел большим пальцем по внутреннему сгибу запястья Уилла, стирая край подсохшего пятна. Его касания были лишены прежней резкости; теперь в них сквозило что-то пугающе нежное. Он стирал синеву, пачкая собственные пальцы, принимая этот цвет на себя, словно это было клеймо их общего прошлого. — Это «полуночный синий», — тихо пояснил Уилл, все еще заикаясь, не пытаясь высвободить руку. — Он не отмывается с первого раза, Майк, он въедается намертво. — Ну и пусть… — Майк поднял на него глаза, и в них, помимо боли, блеснуло что-то еще, что-то, что светилось на все помещение и освещало их обоих — Пусть останется. Хоть какая-то краска в моем мире. В Хоукинсе всё стало серым, Уилл. А здесь я вижу тебя, и мне кажется, что я снова начинаю различать детали. Майк не отпускал его руку. Он прижал испачканные пальцы Уилла к своей щеке, закрывая глаза. Этот жест был настолько отчаянным и одновременно кричаще нежным, что у Уилла перехватило дыхание. — Я не могу быть твоим единственным цветом, Майк, — прошептал Уилл, хотя его пальцы сами собой ласково коснулись виска Уиллера. — Это слишком большая ответственность для одного человека. — Ты не единственный цвет, Уилл, — Майк открыл глаза, и его глаза сейчас полностью описывали ту полуночно синюю краску, этот взгляд был настолько глубок, что казалось, будто они вместе сейчас тонут, — Ты — единственный свет, при котором я вообще вижу эти цвета. За окном снег продолжал укрывать Нью-Йорк белым саваном, стирая границы между улицами и домами. Но здесь, в маленькой студии, девятнадцатого января, два обломка одного целого наконец-то перестали дрейфовать в пустоте. Уилл понял: как бы он ни старался выстроить новую жизнь, она всегда будет лишь эскизом до тех пор, пока этот невыносимый, сломленный и такой нужный паладин не найдет дорогу к его двери.