Локус эмоций

Я той же плоти и крови, рождённый в строгом подобии

Вроде локус генома, но видно сломана часть

Готова в омут со мной, но побойся Бога, я болен

Мой город холодом скован, и он меня не отдаст

Asper X — Локус генома

2074 год. Мир, который только был плодом фантазии писателей и сценаристов, обрел форму. Началась эпоха цифрового безумия. Каждый день приносил свои плоды: что-то постоянно модернизировали; развивали и создавали все новые нейросети. Андроиды стали такой же обыденностью, как уличные фонари или дроны-доставщики. Они вели переговоры на биржах, ухаживали за стариками в хосписах и — если верить слухам — уже начали заменять психотерапевтов (шутка, на самом деле карьера ИИ в психотерапии начала развиваться ровно с того момента, как появились чат-боты с любимыми персонажами, которых пользователи раскручивали на вирт, обходя каким-то образом цензуру). Технологии шагнули так далеко, что грань между человеком и машиной превратилась в спорную линию, которую каждый чертил для себя сам. И в центре этого мира, как два полюса одного магнита, существовали две фирмы. «Ордо» — штаб-квартира в московском районе «Москва-Сити», перестроенном и ушедшем в небо на двести этажей. Здесь не было места случайностям и всяким глупостям. Каждый андроид, выходивший с конвейеров «Ордо», был идеален до зевоты: он не опаздывал, не ошибался в расчетах, не проявлял инициативы, если она не была заложена протоколом. Их лица имели стандартные пропорции, голоса звучали на одной частоте, а движения были выверены и без лишних жестов. Глава «Ордо», Дмитрий Викторович Рачинский, носил идеальные костюмы, сшитые под него нейронным ателье, говорил, минимально интонируя, и редко повышал голос. Его портрет висел в холле — строгий, с карими глазами, которые, казалось, сканировали каждого проходящего. Журналисты называли его «железным человеком» в переносном и прямом смысле, хотя сам Дмитрий лишь криво усмехался, когда читал эти заголовки. Он не был жестоким, нет. Он был… правильным. Дисциплинированным. И абсолютно одиноким — хотя в этом признавался только самому себе, и то в глубокой ночи, когда бокал виски уже не грел. «Ордо» поставляла андроидов для правительственных учреждений, армии, космических программ. Их продукция гарантировала стабильность, предсказуемость, отсутствие человеческого фактора. Клиенты платили любые деньги за то, чтобы их система не дала сбой. А сбоем для них были эмоции, хаос и непредсказуемость. «Хаос» — юго-восточный кластер, бывшие заводские корпуса, превращенные в техно-арт-пространство. Здесь все было отнюдь не стерильно: пахло и машинным маслом, и человеческим потом, так как тут трудились настоящие работяги, а не вечно бодрые андроиды. Стены были разрисованы граффити, в коридорах стояли кресла-мешки, а на мониторах вместо графиков часто мелькали фрагменты старых фильмов. Глава «Хаоса», Анатолий Анатольевич Семенов, — для друзей просто Дип — был полной противоположностью Рачинскому. Он носил потертые джинсы (даже знакомые инженеры часто подшучивали над ним, мол, опять ты в своих проперженных штанах пришел на важную встречу), худи с принтом огромного жирного паука с кровавыми лапищами и кроссовки, которые чего только не видели и не чувствовали на себе. Также Дип любил кастомить свою одежду, поэтому у него было много оригинальных вещей, на которых он изображал все, что душе угодно. Его коллеги и партнеры по бизнесу знали, что несмотря на внешний вид, его глаза — живые, искрящиеся, с вечным вызовом — могли зажечь любую аудиторию. Дип не признавал правил. Точнее, те, которые мешали ему и его творениям развиваться. Он считал, что настоящий искусственный интеллект должен быть не идеальным, а живым. Его андроиды умели смеяться не по протоколу (протокол на самом деле был, но в нем было прописано так много вариантов, что он давал им свободу), грустить без причины, спорить с заказчиками и даже врать, если это помогало избежать конфликта. «Хаос» не занималась разработкой самих андроидов — они скупали готовых, с заложенным ИИ у партнеров. На основе них Дип создавал дорогие эксклюзивные модели с «эмоциональным ядром», который как раз-таки он и разработал и никому не продавал, только брал индивидуальные заказы у частных коллекционеров, семей, потерявших близких, у тех, кто хотел не робота, а почти человека. Это было рискованно. Этично? под вопросом. Но прибыльно — безусловно. В деловых кругах поговаривали, что две компании («Хаос» и «Ордо») скоро сольются в одной битве за рынок. Аналитики строили графики, журналисты плодили слухи. Все ждали войны. Никто не знал, что война не входила в их план.

***

Первый четверг марта, ровно в 20:00 Бар «Тень» на окраине города — неприметное заведение с вовсе не нарочно «пьяной» вывеской с покошенными и отпавшими буквами. Тут подавали терпкий и кисловатый кофе и ягодные чаи, а в углу стоял старый патефон, играющий хип-хоп. Владельцем бара был бывший инженер, уставший от бесконечного прогресса, который все дальше уводил людей от бога. Здесь не было камер (наверное), не было прослушки (но это не точно), не было даже электронного меню (наверняка) — только картонные карточки. За дальним столиком у затемненного окна были двое. — Ты опять опоздал, — сказал Дима, даже не поднимая глаз от голографического планшета, констатируя факт, повторение из раза в раз которого его явно раздражало. — А ты опять заказал этот хреновый, кислючий и острый чай с имбирем, — усмехнулся Дип, плюхаясь на диван по другую сторону. — Хотя в первый же раз ты сказал, что на вкус он как ссанина. Так зачем ты его пьешь, если ненавидишь? Ну, или притворяешься, что ненавидишь. — Я анализирую вкусовые рецепторы. Имбирь помогает при боли в суставах, у меня как раз они отчего-то разболелись, то ли на плохую погоду… Ты же сам любишь этот чай не из-за этого ли свойства? Тоже колени болят? Уже четвертый десяток, как-никак, пошел. — У меня? — Дип хохотнул и взял со стола салфетку, начав над ней издеваться: сминая и дербаня ее. — Дима, посмотри на себя и на меня. Я пью этот чай, потому что люблю. А ты, потому что хочешь извлечь из него пользу. Я прекрасно себя чувствую, это ты чего-то вечно загруженный, хотя пульс у тебя ровно 60 ударов, даже когда ты говоришь о крахе рынка, сам же этим хвастался. А ведь это ненормально. — Это нормально для человека, который контролирует 40% государственного заказа, — парировал он. — А я контролирую 15% частного сектора. Но я хотя бы знаю, как пахнет дождь, когда он идет не по расписанию, — хмыкнул Дип, сверкнув глазами и положив перекрещенные руки на стол. Дима отложил планшет и впервые поднял на него взгляд. Карие глаза встретились с живыми синими. На долгую секунду в баре повисла особенная тишина. — Ты знаешь, что все не может так продолжаться? — наконец спросил Дима тихо. — В смысле, мы не можем так встречаться? — приподнял бровь Дип. — Я думал, это наш маленький ритуал. — Встречаться — да, можем, наверное. Но наши компании… они идут к столкновению. Вчера «Ордо» перехватила нескольких твоих клиентов. Наша политика безопасности все же перевешивает чашу весов, ведь твои андроиды склонны к программным сбоям… — Я знаю, — лицо Дипа стало серьезным. — Я видел отчет. Ты что, решил меня разорить? — Я решил, — медленно проговорил Дима, — что нам нужно поговорить о слиянии. Дип замер. — «Слиянии», — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты предлагаешь мне продать «Хаос» тебе? — Нет. Я предлагаю объединить активы в новый холдинг — «Синергис». На равных правах. Ты сохраняешь свою лабораторию, я — свои стандарты. Мы делим прибыль и создаем продукт, который превзойдет любые аналоги. — Ты серьезно? — Дип откинулся на спинку дивана, изучая лицо собеседника. — Ты, Дмитрий Рачинский, — порядок, структура, ноль эмоций, — хочешь объединиться с моим хаосом? — Именно так, — голос Димы дрогнул — едва заметно, и Дип уловил эту ноту. — Я считаю, что вместе мы сможем достичь того, чего порознь — никогда. Моя системность и твоя интуиция — идеальный симбиоз. И кроме того… Он замолчал. Взял чашку, сделал глоток, поморщился — имбирь все-таки был невкусным. — Кроме того, — закончил он, видя, что к ним идет официант, — я устал быть один. Дип машинально заказал эспрессо и посмотрел на Диму так, будто видел его впервые. В карих глазах мелькнуло что-то — уязвимость? страх? или просто отражение уличного света? — Дима, — сказал Дип, и голос его потеплел, — ты знаешь, я не против нас. Но я не могу предать то, во что верю. Мои андроиды — они чувствуют. Они ошибаются. Они плачут. Если мы объединимся, твой «Ордо» похоронит все это. Станет идеальным болванчиком без души. — Мы можем сохранить твое ядро, — возразил Дима. — Нет. Не можем. Ты не понимаешь, или не хочешь понимать. Дип встал, бросил на стол пару купюр, больше чем надо за кофе, который еще не принесли. — Я подумаю, — сказал он, уже направляясь к выходу, — но не надейся, — резанул он взглядом и словом. Дима остался сидеть. Он смотрел, как фигура Дипа исчезает за дверью, и его пальцы сжали чашку так, что побелели костяшки. — Я и не надеюсь, — прошептал он в пустоту. — Я просто не хочу тебя терять. За окном начинался дождь. Просто дождь, которого никто не ждал. Диму эта погода вывела еще больше из равновесия, а Дипу была очень кстати.

***

Тот же бар, тот же столик у затемненного окна, но на две недели позже Дип сидел в своей кастомной джинсовке, откинувшись на спинку, и крутил в пальцах бумажный стаканчик с остывшим кофе, умудрившись два раза пролить на себя и на стол несколько капель. Напротив него сидел Дима, как всегда, безупречный, изучал меню — хотя заказывал зачем-то одно и то же каждый раз. Глупо и упорно. — Ты не пьешь, — заметил Дип. — Ты просто смотришь на карточку, делаешь вид, что выбираешь, а потом берешь этот чай с имбирем. Ритуал, — улыбнулся он. — Не ритуал, а привычка. — Привычка — это то, что повторяют, не думая. А ты думаешь. Ты всегда думаешь, и это… — Дип запнулся, подбирая слово, — утомляет. Дима поднял взгляд. На этот раз в нем не было льда — только легкая усталость, которую он позволял себе показывать только здесь, только в этом баре, только при нем. — Тогда зачем ты приходишь? — спросил он. — Если я тебя утомляю, зачем мы все это делаем? Под этим Дима имел в виду не только их встречи в «Тени», но и их личную жизнь, которую они никому не афишировали. Их маленькая свобода, постепенно превращающаяся в привязанность друг к другу. Дима желал встреч на нейтральной территории, поэтому для бесед Дип предложил этот бар, а Дима для интима — номер в отеле. Дип не ответил сразу. Он смотрел на профиль собеседника — острую линию скул, короткий ежик темных волос, ровный контур бороды. Дима был красив той холодной, почти нечеловеческой красотой, которую можно встретить у тех же андроидов. Но Дип знал, что под этой оберткой — человек, который боится темноты, хотя никогда не признается; который умеет проектировать нейросети, но не умеет говорить о том, что ему плохо. — Я прихожу сюда, — медленно начал Дип, — потому что ты — единственный, с кем я могу молчать. С остальными я болтаю, спорю, доказываю. С тобой я просто сижу и знаю, что ты меня понимаешь, даже если не подаешь виду. — А я подаю? — Дима насмешливо приподнял брови. Он хотел добавить, что Дип вовсе не молчит, а постоянно ерничает, но удержался. — Ты подаешь? Нет, ты сидишь, как статуя, и анализируешь все, что я говорю. Но я вижу, что у тебя в глазах появляется вот этот огонек, когда я говорю что-то по-настоящему важное. Ты не можешь это скрыть, как бы ни старался. Дима опустил взгляд. Пальцы его сомкнулись на новой чашке с чаем, которая тут же появилась перед ним — официант, бесшумный и почти незаметный, уже принес им по еще одной чайной паре: черный кофе и имбирный чай. — Ты слишком много видишь, — сказал Дима тихо. — Это опасно, Анатолий. — Для кого? — Для нас обоих. Дип наклонился вперед, опираясь локтями на стол, и понизил голос до шепота. — Дмитрий, — важно проговорил Дип (они любили иногда переходить на формальности), — мы встречаемся в этом баре уже полгода. Полгода я смотрю на тебя и вижу, как ты постепенно таешь. Твоя фирма, твои стандарты, твоя идеальная жизнь — они тебя съедают. Я вижу это даже лучше, чем твои аналитики. Ты приходишь сюда, чтобы… что? Он замолчал, ожидая ответа. Они давно не говорили вот так по душам, о чем-то личном, оголенном и нервном. Дима долго молчал, глядя в окно. — Чтобы дышать, — выдохнул он наконец, — чтобы дышать не по протоколу, а так, как я хочу. Хотя я уже не знаю, чего я хочу. Мне кажется, я забыл, как это — хотеть что-то для себя. Только наше общение дает мне сил, поддерживает во мне эту свободу, но ее тут же рушит система, когда я снова ныряю в свою работу. — Вот сейчас, — Дип указал пальцем на него, — ты сказал правду. Первый раз за весь вечер. Дима коротко усмехнулся. — Ты всегда меня разговоришь, раскусишь. Как ты это делаешь? — Я чувствую, — Дип пожал плечами. — Ты слишком много думаешь, а я слишком много чувствую. Мы по одиночке — бомба замедленного действия. Не знаешь, когда и что рванет: эмоции снесут мне крышу или тебе твои мысли и постоянный их анализ. — Или, — Дмитрий поднял чашку и посмотрел на Дипа, — мы — единственный возможный баланс в этом безумном мире. Повисла пауза. Не напряженная, как бывает между противниками, а та, что возникает между людьми, которые стоят на пороге перед новым и боятся шагнуть. Дип опустил глаза, изучая трещинку на столешнице. Дима же плавно вращал чашку с ненавистно-любимым чаем. — Я хочу тебя спросить, — прервал тишину Дип, — и не смей отмахиваться. Почему ты предложил слияние? Мы же здесь, чтобы обсудить твою идею. Дима поставил чашку на стол. — Ты знаешь, что я планирую масштабный проект. Нейросеть нового поколения, которая сможет объединять все системы: от военных до бытовых. Мне нужен не просто партнер. Мне нужен кто-то, кто видит мир так же, как ты. Кто способен взглянуть на алгоритмы и увидеть в них душу. Я хочу создать идеального робота, вложить равно в него и чувства, и интеллект. — Ты хочешь сказать, что мои эмоциональные ядра тебе нужны для проекта? — Дип прищурился. — Нет, — Дмитрий сделал паузу, и его голос упал до шепота. — Ты мне нужен. Сам. В моей жизни. Не как глава «Хаоса», а как человек, который знает меня лучше всех, который, когда садится напротив меня в баре, говорит, что я устал. Я знаю, что я устал. Но ты один это говоришь мне в лицо. Дип застыл. На его лице пронеслась целая буря эмоций, которые он пытался потопить, но тонул в них сам. — Дима, — произнес он, — ты ведь никогда не говорил так искренне... — Не умею, у меня скверно получается выражать эмоции. Мои алгоритмы не включают в себя откровенность, — Дима таким образом сам любил шутить о себе, что он андроид. — И вообще я думал, что ты догадываешься, — он отвел взгляд. — Догадываться и знать — разные вещи, — пальцы Дипа непроизвольно сжали край стола. — Ты хочешь, чтобы я поверил в твои чувства? Ты, который говорил, что эмоции — баг? — Я говорю, что эмоции — иррациональны, — поправил его Дима. — Но это не значит, что я не способен их испытывать. Я просто не умею их выражать. Ты меня учишь, сам того не зная. Дип смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В баре играл зарубежный хип-хоп, и в этом маленьком островке спокойствия, они сидели, разделенные собственной неуверенностью. — Знаешь, — сказал наконец Дип, и в голосе его прорезалась хрипотца, — если бы ты сказал это не как глава компании, а как Дима... — Тогда, — сказал он, и его пальцы скользнули по столу вперед, почти коснувшись руки Дипа, — я прошу тебя. Просто подумай о слиянии. Не как о бизнесе. Как о нас. Если мы объединим компании, то мы сможем быть рядом. Законно, официально, без этих тайных встреч. Ты и я — Синергис. Дип не отодвинул руку. Он смотрел на пальцы Дмитрия, сомкнувшиеся в опасной близости от его собственных. — Дим, — сказал он почти шепотом, — твой мир слишком стерилен. Я задохнусь в нем. — А ты дашь мне свободу дышать в твоем «Хаосе». Разве это не компромисс? — его карие глаза блестели, и в этом блеске Дип видел все: одиночество, страх, отчаянную надежду. — Я не могу, — выдохнул Дип. — Не сейчас. Не так. Я… мне нужно время. — У нас есть время, — Дима убрал руку и выпрямился, снова натягивая привычную маску. — Но не слишком много. Рынок не ждет, и конкуренты не дремлют. Я даю тебе месяц. — Месяц? — усмехнулся Дип. — Ты ставишь мне дедлайн в отношениях? — Я ставлю дедлайн в бизнесе. А отношения… — Дима на мгновение замялся, и его голос стал мягче, почти неузнаваемым, — отношения не имеют срока. Я буду ждать хоть год. Но я хочу, чтобы ты знал: я принимаю решение один раз. Если ты откажешься от «Синергиса», я пойму. Но я не смогу больше продолжать эти тайные встречи без гарантий. Он поднялся, поправил пиджак и достал из кармана пластиковую карточку — старую, потертую, которую никогда не использовал. — Вот. Мой личный номер. Не корпоративный. Звони, когда решишь. Или напиши. Я отвечу. Дип взял карточку, рассматривая ее, будто она была артефактом из другой эпохи. Забавно, что только сейчас Дима осмелился первым дать Дипу личный номер. До этого они как-то не задумывались об этом, привыкнув списываться по электронной почте кратко обговаривая дату и место встречи. Такие разговоры они позволяли себе только в живом общении. — Дима, — окликнул он, когда тотуже направился к выходу. — Ты ведь знаешь, что я не могу жить по расписанию? Даже если это мое собственное. Дима обернулся. Уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Я знаю. И именно поэтому ты мне нужен. Тот, кто будет нарушать мои правила во благо, а также не вписываться в мой личный график, так как ты и так будешь всегда рядом. Дип остался сидеть, сжимая карточку в пальцах, и смотрел на пустой стул напротив. — Черт бы тебя побрал, Рачинский, — прошептал он.

***

Через три недели после разговора в баре Дип получил официальное приглашение. Не на тайную встречу, а на деловой ужин в ресторане «Локус», одном из самых дорогих и закрытых мест в городе. Дип ненавидел такие места — слишком много блеска, слишком мало воздуха. Но приглашение было подписано лично: «Рачинский Д.В.». Без корпоративной печати, без секретаря. Он пришел ровно в восемь, как было указано. Дима уже сидел за столом у панорамного окна, с видом на ночной город. На столе стояла бутылка воды без газа, два бокала и планшет с развернутым документом. — Здравствуй, — сказал Дима, не поднимаясь. Голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь, которой не было в баре. — Привет, — ответил Дип, садясь напротив. Он не стал снимать свою потертую куртку, демонстративно положив локти на стол. — Ты выбрал это место… Я даже удивился, что не в «Ордо». — Это не корпоративное мероприятие, — Дима подвинул к нему планшет. — Это личное предложение. Прочитай. Дип взял планшет, пробежал глазами по первым строкам, затем углубился. Лицо его менялось: спокойствие сменилось недоумением, затем настороженностью, а потом заходили желваки. — Ты серьезно? — спросил он, откладывая устройство. — Полный контроль над производством?! Мой «Хаос» — как дочернее предприятие? — Ты сохраняешь должность креативного директора, — спокойно ответил Дмитрий. — Но все стратегические решения принимаются на уровне холдинга. Это необходимо для синхронизации систем. Без единого центра управления «Синергис» не будет работать. — Гм, понятно, единый центр управления — это ты. — Это логично. У меня больше ресурсов, больше опыта в масштабировании, больше… — Дмитрий! — Дип повысил голос, и несколько голов за соседними столиками обернулись. Он осекся, сбавил тон, но в глазах уже полыхал огонь. — Ты говорил о равноправном слиянии, о том, что мы будем на равных. А это, — он ткнул пальцем в планшет, — это поглощение. Ты меня покупаешь, как акции. — Я предлагаю тебе защиту. Рынок перегрет, конкуренты готовят массированные атаки. Если мы не объединимся сейчас, нас раздавят поодиночке. Я не хочу, чтобы твой «Хаос» исчез. — Мой «Хаос» не исчезнет! — Дип вскочил, опираясь руками о стол. — Он выживет потому, что в нем есть живое! Там люди дышат, а не выполняют алгоритмы! Ты хочешь превратить мою компанию в еще один филиал своего роботизированного рая! Дима не шелохнулся. Он сидел с каменным лицом, но пальцы его, лежащие на скатерти, побелели. — Анатолий, — сказал он тихо, но строго, — сядь. — Не называй меня так, будто я твой подчиненный! — Ты не мой подчиненный. Ты — единственный, кто может мне помешать и единственный, кто может меня спасти. Но если ты будешь кричать, я уйду. Дип постоял еще мгновение, тяжело дыша, затем медленно опустился. Он выдохнул, провел рукой по раскрасневшемуся лицу. — Извини, — выдавил он, — но это не то, что я ожидал. — А что ты ожидал? — В голосе Дмитрия проскользнула горечь. — Что я приду с букетом и скажу: «Давай жить вместе»? Мы — главы компаний, Анатолий. Все, что мы делаем, имеет цену. И наш союз — не исключение. — Мне казалось, что ты способен отделять бизнес от личного. В баре ты говорил иначе. — В баре я был уязвим. Здесь я — глава «Ордо», — он сцепил пальцы в замок. — Я не могу позволить себе быть уязвимым на переговорах. Даже с тобой. Тем более с тобой, — сакцентировал он. Дип смотрел на него, и в его взгляде смешались боль и непонимание. — Ты боишься, — сказал он вдруг. — Ты боишься, что если покажешь слабость, я тебя использую. Я, которого ты назвал единственным, кто видит душу в искусственно созданном. Ты не веришь мне. — Я верю тебе. Но я не верю себе. Я не знаю, как удержать то, что между нами, если мы смешаем бизнес и чувства. Мне нужны гарантии. А гарантии — это контракты, протоколы, иерархия. Так работает мой мир. — А в моем мире нет гарантий! — Дип развел руками. — Только доверие. Ты просишь меня поверить, что ты не проглотишь мою компанию, а сам приносишь мне документ на полном поглощении. Где здесь доверие? — Доверие — это риск, — сказал Дима. — И я прошу тебя рискнуть, так как не могу рисковать один. Мне нужна структура, чтобы не сломать то, что мы построили. — Мы ничего не построили, Дим! — голос Дипа сорвался на хрип. — У нас есть несколько месяцев тайных встреч, несколько десятков кружек имбирного чая, который ты ненавидишь, и твои признания, которые ты делаешь через силу. Это не фундамент для империи. Это хрупкая, почти детская связь. И ты хочешь ее зацементировать корпоративными скрепами? Ты ее убьешь. Дима молчал. Он смотрел в окно, где ночной город переливался всеми оттенками синего и оранжевого. Его профиль был безупречен и мраморен, но Дип заметил, как дрогнула его челюсть. — Тогда что ты предлагаешь? — спросил он почти шепотом. — Я предлагаю тебе забыть о слиянии. Хотя бы на время. Давай останемся тем, что у нас есть. Два человека, которые встречаются в баре. Без контрактов, без долей, без риска. — Это невозможно, — Дима повернулся к нему, и в его глазах блеснуло отчаяние. — Рынок не ждет. Если мы не заключим союз сейчас, через полгода «Хаос» будет поглощен кем-то другим. Ты потеряешь все, а я не могу этого допустить. — Ты не можешь этого допустить или не хочешь? — Дип прищурился. — Какая разница? — Дима резко отодвинул стул, встал. — Я пытаюсь тебя спасти, а ты видишь в этом предательство. Я предлагаю тебе вечность, а ты хочешь сиюминутного тепла. Это не взрослый подход, Анатолий. Дип тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга через стол, разделенные белой скатертью и кипой несогласованных пунктов. — Значит, так, — сказал Дип, и голос его был тверже, чем он сам ожидал. — Я не подпишу это. Я не отдам свою компанию, чтобы угодить твоему чувству контроля. Если ты хочешь быть со мной — будь без условий. Если нет — не втягивай меня в свои корпоративные игры. Дима поджал губы. Его пальцы сжались в кулаки, затем медленно разжались. — Ты выбрал, — сказал он глухо. — Я не буду тебя уговаривать. Но когда твой «Хаос» начнет рушиться, я не приду тебя спасать. Я не могу спасать того, кто этого не хочет. — Спасать? — Дип усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты называешь это спасением? Ты хочешь похоронить меня в своем идеальном мире, где все под контролем. И если я не соглашаюсь — я сам виноват? — Я не хочу тебя хоронить, — голос Димы сорвался, в нем впервые зазвенела настоящая, человеческая боль. — Я хочу быть с тобой. Но я не могу быть с тобой, если ты не принимаешь мою суть. Моя суть — порядок, твоя — хаос. Без баланса же мы убьем друг друга. — Тогда, может, нам лучше не быть вместе? — Дип произнес эти слова и сразу пожалел. Но было поздно. Дима застыл. Лицо его стало белым, как скатерть. Он смотрел на Дипа так, будто тот ударил его ножом. — Ты действительно этого хочешь? — спросил он тихо, почти беззвучно. Дип не выдержал его взгляда. Он опустил глаза и сглотнул ком в горле. — Я не знаю, чего я хочу, — сказал он честно. — Я точно не хочу быть твоим проектом. Я не хочу, чтобы наша связь измерялась долями и процентами. Если ты не можешь принять меня таким, какой я есть — без гарантий, без контрактов — то, видимо, мы не нужны друг другу. Дима медленно взял планшет со стола, убрал в сумку. Затем посмотрел на Дипа в последний раз. — Ты ошибаешься, — сказал он. — Я принимаю тебя любого. Вопрос в том, принимаешь ли ты меня. Не как идеального управленца, а как человека, который боится потерять единственное, что у него есть. И прямо сейчас я это потерял. Спасибо. Он развернулся и направился к выходу. Его шаги были такими же ровными, как всегда, но Дип заметил, как дрогнула рука, когда Дмитрий толкнул стеклянную дверь. — Дима! — крикнул Дип ему вслед, но дверь уже закрылась. Он остался один за накрытым столом, с нетронутой водой и двумя бокалами, которые так и остались пустыми. Дип сел обратно, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Он знал, что поступил правильно — для себя, для своей компании, для своей свободы. Но почему тогда в груди так саднило? Он достал телефон, набрал Димин номер — личный, который тот дал ему в баре. Он не взял, тогда Дип написал сообщение: «Прости. Мне нужно подумать». Ответа не было. Через час он ушел из ресторана, так ничего и не дождавшись. А Дима в ту ночь не спал — сидел в своем кабинете, глядя на проект «Синергис», и впервые за много лет позволил себе заплакать. Тихо, беззвучно, не вытирая слез, которые текли по щекам и падали на сенсорную клавиатуру, которой было плевать на всякую влагу.

***

Прошло три недели с того вечера в «Локусе». Три недели, которые Дип провел в аду собственного упрямства. Он звонил. Сначала каждый день, потом через день, потом раз в три дня. Звонок Диме на его личный номер уходил в голосовую почту после первого гудка. Сообщения оставались непрочитанными — серые галочки, которые не становились синими. Дип писал коротко: «Прости», «Поговорим?», «Дима, я дурак». Иногда длинно — ночи напролет он набирал тексты, полные извинений, надежды и страха, а потом стирал их, оставляя только сухое «Как ты?». Ответа не было. Он пытался пробиться через секретарей — те вежливо, но твердо сообщали, что Дмитрий Викторович в командировках, на совещаниях, в режиме полной изоляции. Дип понимал: Дима закрылся от него так же плотно, как закрывают какой-нибудь сраный ядерный реактор. И в этом не было злобы — была боль, которую Дима не умел выражать иначе. Дип вернулся в свою стихию — в «Хаос». Лаборатория, прототипы, споры с инженерами, ночные эксперименты. Он намеренно загружал себя до предела, чтобы не оставалось времени думать о карих глазах, о том, как Дима сжимал пальцы на планшете, о его последней фразе. Дип гнал эти мысли, как назойливых насекомых. Но по ночам, когда кофе остывал в кружке и гас монитор, он доставал из кармана ту самую карточку с личным номером и вертел в руках. — Идиот, — шептал он в пустоту. — Ты просто идиот. В энный день безответного молчания он решился на отчаянный шаг — приехал к штаб-квартире «Ордо». Он стоял в холле, глядя на портрет Димы, и ждал, что его заметят. Вскоре подошел начальник службы безопасности — высокий, мускулистый андроид с безучастным лицом. — Господин Семенов, вы не зарегистрированы для визита. Покиньте территорию. — Мне нужно увидеть Рачинского. Это личное. — Господин Рачинский не принимает посетителей без предварительной записи. Ваша запись не подтверждена. Прошу вас. Дип стиснул зубы, но спорить с андроидом было бесполезно. Он вышел, сжимая кулаки, и дал себе слово, что больше никогда не переступит порог этой ледяной башни. Если Дима хочет его игнорировать — пусть. Он не будет унижаться. Он почти перестал верить, что они когда-нибудь заговорят. Но нечто случилось в четверг, в середине апреля.