"Пятнадцать лет ожидания"

Яширо чётко очерчивал границы — невидимые, но ощутимые, как натянутая струна. Он определял, куда Фудзинума может пойти, что может делать, о чём может говорить. В этих рамках ему дозволялось многое: Гаку покупал парню вещи, книги, альбомы, краски — всё, что, казалось, могло унять его внутреннюю тревогу. Но Сатору не хотел вещей. Он хотел прикосновений — мимолётно, случайно, будто бы без умысла. Хотел почувствовать, как дрогнет рука Яширо, когда он коснётся плеча парня. Хотел увидеть, как потемнеют глаза Гаку, если парень наклонится к нему чуть ближе, чем следует. — Я всего лишь хочу проверить, что произойдёт, — шептал Фудзинума себе, будто оправдываясь. Но каждый раз он натыкался на стену. Яширо держал себя в руках — с холодной, почти пугающей выдержкой. Он мог стоять рядом, почти касаясь его, мог смотреть так, что внутри всё сжималось, но никогда — никогда — не переступал черту, которую сам же и установил для себя. Сатору видел, как он борется. Видел, как напрягаются его пальцы, когда парень невзначай задевает его руку. Как на миг темнеет взгляд, прежде чем он отступает на шаг. Как стискивает зубы, будто сдерживая что‑то дикое, рвущееся наружу. Однажды Сатору остановился перед ним — слишком близко, так, что мог разглядеть мельчайшие трещинки в его зрачках. — Почему? — спросил он тихо. — Почему ты не позволяешь себе прикоснуться ко мне? Гаку не ответил сразу. Только сжал кулаки, потом медленно разжал. — Потому что если я начну… — голос звучал низко, почти шёпотом, — я не остановлюсь. В этом признании не было угрозы. Была только правда — тяжёлая, неумолимая. Сатору не отступил. — А если я хочу, чтобы ты не останавливался? Яширо закрыл глаза. На миг показалось, что он дрогнул — едва заметно, почти неуловимо. Но когда он снова посмотрел на парня, в его взгляде не осталось ни тени слабости. — Это не меняет правил. И снова отступил. Снова оставил его одного — с желанием, которое нельзя было утолить, и с вопросом, на который не было ответа. Следующим же днём Яширо повёз Сатору к мосту. К тому самому, где когда‑то пытался убить его — а потом сам вытащил из ледяной воды. Ветер трепал волосы Сатору, играл с прядями его чёлки. Они стояли у края, глядя вниз, на бурлящую реку. — Я напомню тебе, Фудзинума, то, что ты, кажется, забыл, — произнёс Гаку ровным, почти бесстрастным голосом. — Я — тот, кто обрек тебя на пятнадцать лет комы. Я — тот, кто хотел тебя убить. Сатору медленно повернулся к нему. В его глазах не было страха — только холодная, острая ясность. — И ты — тот, кто не может без меня жить, — закончил он. Яширо замолчал. Просто смотрел на парня — долго, неотрывно, словно пытался прочесть в его чертах то, что не решался назвать вслух. Вдруг Сатору резко кинулся к перилам моста. Движения его были ловкими, несмотря на не полное восстановление: он легко вскочил на ограждение, одной рукой ухватившись за металлический трос над головой. Яширо дёрнулся — едва заметно, почти непроизвольно. Но тут же замер, сжал кулаки, сдерживая порыв. — Хватит валять дурака. Ты ничего этим не докажешь, — произнёс он, доставая сигарету. Пальцы чуть дрогнули, когда он чиркнул зажигалкой. Пламя на миг осветило его лицо — жёсткое, напряжённое. Сатору посмотрел вниз, на воду, потом снова на него. — А что, если я хочу проверить, спасёшь ли ты меня на этот раз? — Спасу, — отрезал он, не поднимая взгляда. — Не потому, что должен. А потому, что не могу позволить тебе умереть. Фудзинума усмехнулся — горько, почти насмешливо. — Ты всегда находишь оправдания. — Это не оправдания, — он затянулся, выпустил дым в холодный воздух. — Это правила. Мои правила. Молчание повисло между ними — тяжёлое, колючее. Ветер усиливался, трепал одежду, путался в волосах. — Что, если я больше не хочу играть по твоим правилам? Яширо не отступил. Только взгляд его потемнел, пальцы крепче сжали сигарету. — Тогда ты проиграешь. Как и я. Он бросил окурок, раздавил его каблуком и, не говоря больше ни слова, направился к машине. Сатору стоял, глядя ему вслед. В груди что‑то сжималось — не страх, не боль, а странное, горькое понимание: он никогда не отступит. Ни от своих слов. Ни от своих правил. Ни от него. И парень выпустил трос из руки, полетев вниз с моста. Ветер свистнул в ушах, мир перевернулся, а время словно растянулось в бесконечность. Холодная высота поглотила его, и лишь мимолетная мысль пронеслась в сознании: «Так вот как всё закончится?» Но прежде чем страх успел сковать его, Фудзинума увидел Гаку. Яширо прыгнул следом — стремительно, без колебаний, будто сам воздух подчинялся его воле. Его рука метнулась вперёд, схватив парня за запястье с такой молниеносной точностью, что Сатору даже не успел испугаться. Он рванул его к себе, прижав к груди железной хваткой. Сердце Фудзинумы бешено колотилось, сливаясь с его — таким же неистовым, таким же безудержным. Они врезались в воду. Сатору пришёл в себя в больничной палате. Белый потолок, монотонный писк аппаратуры, запах антисептиков — всё это резануло по сознанию, будто он только что вынырнул из глубокого сна. Парень попытался приподняться, но тело отозвалось тупой болью. Дверь скрипнула. Фудзинума повернул голову и увидел его. Яширо стоял в проёме, опираясь на трость. Его лицо было в ссадинах, под глазами — тёмные круги. Рука в гипсе, на шее — повязка. Каждый шаг давался ему с трудом, но он всё же подошёл к кровати. Его взгляд — тяжёлый, злобный — упёрся в парня. Но за этой злостью он уловил то, чего Гаку не хотел показывать: облегчение. — Ты… — его голос звучал хрипло, с надрывом. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Сатору молчал. В памяти вспыхнули обрывки: мост, ветер, падение, его рука, схватившая его в последний момент. — Я мог умереть, — продолжил Яширо, и в его тоне не было жалости к себе, только гнев. — Но хуже того — ты мог умереть. Парень сглотнул. — Ты спас меня. — Конечно, спас! — Гаку резко наклонился к Фудзинуме, забыв о боли. — Потому что ты — мой. И я не позволю тебе уйти. Ни так. Ни когда‑либо вообще. Сатору закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Почему? Почему ты не можешь просто… отпустить? Яширо замер. Потом медленно, с трудом, опустился на стул рядом с кроватью. Его пальцы, свободные от гипса, сжали край простыни. — Потому что, я не хочу тебя снова потерять. В его голосе не было ни пафоса, ни красивых слов. Только голая, неприглядная правда. Гаку закрыл глаза, словно пытаясь унять боль — не физическую, а ту, что терзала его изнутри. — Когда ты прыгнул… я думал, что опоздал. Что в этот раз это конец. И это было… хуже смерти. Сатору посмотрел на него — на его израненное тело, на лицо, искажённое болью, но всё ещё не отступившее. Он буквально закрыл парня собой. Плыл, из последних сил греб к берегу, таща их обоих сквозь ледяную воду. — Ты мог погибнуть, — прошептал Фудзинума. — И погиб бы, — ответил он без колебаний. — Если бы это означало, что ты останешься со мной. Тишина повисла между ними — тяжёлая, пропитанная болью, страхом и чем‑то ещё, что они оба боялись назвать. Наконец Сатору протянул руку — осторожно, будто проверяя, разрешит ли он. Яширо сжал его пальцы. Крепко, до боли, но так, как будто это был единственный способ убедиться, что Сатору всё ещё здесь. — Больше не делай так, — прошептал он. — Никогда. В его «никогда» было всё: угроза, мольба, признание. Сатору кивнул. Потому что знал — теперь уже не сможет. Немного помолчав, он вдруг приподнял бровь и с едва заметной усмешкой произнес: — Знаешь, если бы ты не был таким… непроницаемо‑холодным всё это время, я, может, и не решился проверить, есть ли у тебя вообще предел выдержки. Теперь‑то я вижу: под этим ледяным фасадом всё‑таки бьётся сердце. Хотя, признаюсь, метод проверки вышел экстремальным. Яширо на секунду замер, потом коротко усмехнулся — без привычной жёсткости, почти по‑человечески. — Мой «ледяной фасад» остаётся при мне. Но впредь… давай обойдёмся без экспериментов на прочность. Он сжал пальцы Фудзинумы чуть крепче, и в этом жесте больше не было отчаянной хватки — только тихое, осторожное «ты здесь». Затем мужчина наклонился к уху Сатору и добавил едва слышно, так, что слова обожгли кожу лёгким дыханием: — Как только нас выпишут и мы окажемся дома, я накажу тебя. Сатору едва заметно вздрогнул, но не отстранился. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не страх, скорее настороженное любопытство. Он медленно повернул голову, встретив взгляд Гаку. — И что же ты собираешься сделать? — спросил парень, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Яширо чуть отстранился, но в его глазах уже разгорался знакомый неистовый огонь. — Узнаешь. Когда придёт время. Сатору глубоко вздохнул, пытаясь унять странное волнение, поднимающееся изнутри. — Ты всегда любил держать всё под контролем, — прошептал он, скорее себе, чем ему. — Не всё, — возразил Яширо тихо. — Только то, что имеет значение. И в этой фразе было больше правды, чем он готов был признать вслух. Гаку коснулся губ Фудзинумы — нежно, словно боясь навредить. Лёгкое прикосновение, в котором читалась невысказанная тревога и хрупкая нежность, противоречившая его недавним словам. — И выпорю, — добавил он почти шёпотом, но в голосе уже не было угрозы — лишь тень усмешки. Сатору рассмеялся — неожиданно звонко, искренне, будто сбросил с плеч невидимый груз. Он притянул мужчину к себе, обвив руками его шею, и прижался крепче, чувствуя, как напряжение покидает его тело. — Тогда, может, начнём прямо сейчас? — прошептал Сатору с вызовом, глядя Гаку в глаза. Яширо замер на миг, а потом тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в его плечо. — Бессовестный, — произнёс он беззлобно. — Даже в больнице не даёшь мне покоя. — А ты и не хочешь, чтобы я давал, — парировал парень, улыбаясь. Их пальцы переплелись, и на мгновение всё вокруг перестало существовать — только тепло его рук, дыхание Сатору у щеки Гаку и тихая радость, пробивающаяся сквозь страх и боль.