"Пятнадцать лет ожидания"

Дни тянулись медленно, словно вязкая смола, прилипая к сознанию, затягивая в монотонность. Сатору проводил их за набросками манги — карандаш скользил по бумаге с тихим шорохом, будто пытался вырвать из души то, что он не мог высказать вслух. Линии получались резкими, прерывистыми — отражение его внутреннего хаоса. Яширо то и дело подбирался ближе. Его тень падала на листы, когда он бросал косые взгляды на работу парня. Но Фудзинума неизменно прикрывал рисунки рукой — будто защищал последнюю крепость. — Пока не готово, — отрезал он, не поднимая глаз. Голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало. Гаку отступал, но взгляд — тяжёлый, пожирающий — продолжал скользить по нему, будто пытался проникнуть под кожу, прочесть то, что парень прятал даже от себя. Иногда «случайно» задевал плечом, касался пальцами запястья — мимолётно, но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок, а в груди что-то сжалось. Есть в присутствии Яширо было тяжело. Несмотря на то что блюда, которые он готовил, поражали изысканностью: идеально прожаренное мясо, овощи, выложенные с геометрической точностью, соусы, нанесённые тонкими линиями — каждая деталь словно часть тщательно продуманного ритуала. Красота без души. Совершенство без тепла. Яширо покидал дом ненадолго — максимум на шесть часов. — По работе, — бросал он, застёгивая пиджак. Движения были точными, выверенными, как у механизма. Сатору узнал, что он довольно известный депутат. Информация легла в сознание без эмоций — просто ещё один факт в мозаике его новой реальности. Ещё одна грань маски Гаку. Фудзинума не пытался сбежать. Смысла не было. Идти некуда. Да и куда бежать, когда даже собственное тело предавало его? По ночам его будили мысли о матери. Почему та до сих пор не ищет его? Ответ приходил холодный и резкий: а с чего бы? После того как с ним поступили друзья — предали, отвернулись, — удивляться уже не приходилось. Мир сжимался до четырёх стен, до присутствия Гаку, до его взгляда. Яширо окружил Фудзинуму заботой, но в этой заботе не было тепла. Скорее — контроль. Чёткий, выверенный, как в лаборатории. Он требовал, чтобы парень выполнял комплексы упражнений, назначенные врачами. Следил за каждым движением, отмечал прогресс в блокноте, словно вёл учёт ценному имуществу. — Ещё пять повторений, — говорил он, наблюдая, как Сатору сжимает кулаки от напряжения. В его голосе не было сочувствия — только холодная уверенность в собственной правоте. И вот однажды он встал. Сделал шаг. Второй. Без трости. Ноги дрожали, но держали — впервые за долгое время Сатору ощутил землю под собой, почувствовал, что тело снова немного принадлежит ему. Яширо замер в дверях. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение — не радость, а скорее подтверждение собственной правоты, как у учёного, получившего ожидаемый результат эксперимента. — Видишь? — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Ты можешь больше, чем думаешь. Сатору не ответил. Он смотрел на свои ноги, на пол под ними — твёрдый, надёжный. Свобода? Нет. Но хотя бы иллюзия того, что он снова может управлять своей жизнью. Хотя бы намёк на то, что тьма, поглотившая его, начинает рассеиваться. Дни тянулись однообразно, наполненные настороженной тишиной и невысказанными мыслями. Сатору всё чаще улавливал на себе взгляд Яширо — тяжёлый, изучающий, будто он пытался прочесть в его чертах то, что парень отрицал глубоко внутри. В один из таких дней Фудзинума сам подошёл к Гаку. Остановился в полушаге, посмотрел прямо в глаза — без вызова, но и без покорности. — Я заполнил твою пустоту, — произнес он тихо, но отчётливо. Его ладонь легла на грудь Яширо — туда, где билось сердце. Движение вышло почти непроизвольным, словно тело само нашло путь к этому жесту. — Так что же ты чувствуешь теперь? — спросил парень, не отводя взгляда. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, острый, требующий ответа. Но Яширо молчал. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не растерянность, нет, скорее… колебание. Затем он наклонился к Сатору. Движения были сдержанными, почти выверенными, но в них чувствовалось напряжение — словно он едва удерживал себя в рамках. Его губы коснулись губ парня — осторожно, почти невесомо, но в этом прикосновении таилась сила, от которой по спине пробежала дрожь. Сатору не отстранился. Он ощущал тепло его дыхания, едва уловимый запах кожи, биение сердца под своей ладонью. Поцелуй становился глубже, настойчивее — Гаку хотел взять, завладеть, подчинить. Но в последний момент Яширо отстранился. Слишком резко. Даже для него. Он отступил на шаг, голос прозвучал хрипло, с едва заметной надломленностью: — Ужин стынет. Сатору опустил руку, чувствуя, как холод заполняет пространство между ними. Он кивнул, не говоря ни слова, и направился к столу. В голове крутилось одно: он не ответил. Ни на вопрос, ни на прикосновение.