Plus proches que jamais

      Аластор не перестаёт удивляться.       Раньше ему казалось, что отношения — невероятно долгая и отнимающая уйму сил бессмыслица, не стоящая ни секунды его времени, вдобавок сковывающая самыми крепкими цепями привязанности. Ему казалось, что отношения его попросту задушат, не позволят полностью раскрыть потенциал, что партнёр никогда не сможет понять его, камнем повиснет на шее и утянет на дно, читая морали. Казалось, нет такого человека, с которым он бы ощутил себя по-настоящему комфортно, который дарил бы ему необходимую ласку и которому было бы не страшно возвращать её в тройном объёме. Того самого, которому он смог бы открыться, не боясь, что информация обернётся против него.       Он оказался прав: такого человека не было.       Был Люцифер.       Отношения с ним были похожи на сказку. Одну из тех, которые Аластор так любил слушать в детстве. Одну из тех, в которые он давным-давно перестал верить. Это не была детская сказка, где герои «жили долго и счастливо» по воле сюжета после первого же поцелуя, нет. В их истории много скрытых смыслов, двойных значений, ещё не раскрытых тайн, чужой крови на руках и травм. О, как же много у его возлюбленного оказалось травм...       Самой тревожной из них было его вековое одиночество и отчуждение, выливающееся в панику. Иногда ангел цеплялся за него, как за спасательный круг, единственный тёплый объект в большой кровати; сжимал во сне так сильно, дышал в шею так громко и загнанно, что сам же просыпался, крупно дрожа в крепких объятиях и в бреду твердя что-то о бесконечно тёмном, пустом сне, и как ему там невероятно холодно, и как он виноват перед всеми. После секунд двадцати таких речей измотанное сознание просто отключалось, тело мгновенно обмякало, и первую минуту не было слышно даже дыхания и сердцебиения (что, на самом деле, очень пугало). Утром Люцифер долго не мог подняться, жаловался на головную боль и необъяснимый мандраж, не помня ничего из того, что произошло ночью, даже самого сна.       Это явно было ненормально, но помочь он ничем не мог, каждый такой раз лишь обвивая руками и мерно поглаживая трясущуюся спину. Конечно, он рассказал о проблеме после первого же случая, и Владыка даже обращался к каким-то знакомым медицинским работникам, на пару дней пропав из Круга Гордыни и вернувшись с не вызывающими доверия таблетками, но за прошедшие три месяца их использования они не заметили значительных изменений, кроме улучшения общего состояния и небольшого повышения работоспособности.       Три месяца... Они в отношениях уже три месяца, и с каждым днём чувства демона только крепчают, крылья его глупой влюблённости растут и медленно покрываются перламутровыми пёрышками. За это время они повидали многое: были громкие бессмысленные ссоры из-за накопленного стресса, почти доходящие до драк, но чаще заканчивающиеся жарким примирением под надёжной защитой выставленных падшим барьеров; были серьёзные конфликты, разрешающиеся тихими разговорами, полными сожаления и неприкрытой нежности, когда достаточно было всего одного прикосновения, переплетённых пальцев, чтобы услышать повисшее в воздухе: «Мы справимся».       Но больше было радостных моментов. Отель наконец-то работал, возвратив некоторым грешникам давно утерянную надежду, и Чарли, кажется, была искренне счастлива, своим неудержимым пламенем зажигая что-то внутри отца. Тот, вспомнив, что он не абы кто, а Владыка Преисподней, всё чаще наведывался в другие Круги к адорождённым или закапывался в какие-то, несомненно важные, бумажки, по вечерам неизменно возвращаясь в их общую кровать. Лилит от семьи не отставала, орудуя, однако, в пределах Пентаграммы: наводила порядок в иерархии грешников, созывала срочные собрания Оверлордов чуть ли не каждые два дня и откровенно гоняла их по всему городу.       Как итог — возвращались они с любимым один другого позже и сразу заваливались в постель. Аластор падал на спину, не способный больше пошевелиться, а Люцифер молча укладывал голову на полюбившуюся мягкую грудь, убаюкивая играющими с шёрсткой тонкими пальцами и переплетёнными с ногами грешника прохладными ступнями в совершенно глупых шерстяных носках. Оверлорд из последних сил поднимал руку, обнимая тонкие плечи, и они синхронно вырубались, вслушиваясь в ритм бьющихся в унисон сердец.       Но этой ночью Радио-демон не мог уснуть. Он устал — и довольно сильно, — но не покидающие головы мысли просто не давали уснуть, заставляя неровно дышать, возведя глаза к потолку. Любовник тихо сопел ему в ключицу, тонкие плечи изредка поднимались от глубокого дыхания, светлые волосы рассыпались по плечу демона. Он такой спокойный сейчас, такой невероятно безмятежный... такой ангельски прекрасный в своём разнеженном состоянии.       Люцифер, на удивление, оказался невероятно чутким и понимающим партнёром. Они никогда не ругались просто так: либо причина была реально серьёзной и требовала осознанного подхода, либо у грешника было настолько поганое настроение, что он не желал спокойно разговаривать, выплёскивая эмоции как умеет. Но даже в такие моменты Владыка не осуждал (хоть и кричал в ответ чуть ли не громче самого Аластора), понимал, что опыта в построении отношений у любовника явно меньше, что открываться он будет постепенно.       И он правда открывался. В основном незаметно для самого себя, но иногда — целенаправленно, полностью осознавая свои действия, перед этим с неделю подбирая нужные слова. Люцифер всегда по-доброму усмехается, ласково оглаживает щёку и называет его романтиком, в ответ получая раздражённое бурчание и поджатые в смущении ушки. Он отчасти прав: обычно для своих признаний демон создаёт максимально располагающую атмосферу, уводит их куда-нибудь в свой маленький лесок в радио-башне, колдует небольшой столик или покрывало на прохладной земле и только потом начинает разговор — но признавать это вслух Оверлорд не намерен.       Показывать кому-то ранее скрытые стороны всегда было трудно. Но Люцифер никогда не торопил, говорил, что будет ждать, как ждал сам Аластор, что понимает, насколько важно это ощущение свободы, самостоятельности в принятии таких решений. И это только подталкивало вперёд, заставляло всё чаще отпускать ситуацию рядом с любимым, давать ему контроль над своей душой и... телом.       О, как ему нравилось принимать ласку, нравилось выгибаться под умелыми руками, забывать обо всём на свете от движений ловкого змеиного языка. Всё внутри трепетало от желания большего, желания полностью отдаться любовнику, слиться телами совсем иначе, открыть ещё один маленький кусочек души и позволить довести себя до экстаза. Но вместе с тем где-то глубоко в груди поселился страх, совершенно иррациональный, непонятный даже ему самому. Он знал, что Люцифер не сделает ему больно ни физически, ни морально, но всё равно прерывисто дышал в светловолосую макушку от грядущей неизвестности, ладонью растирал белое плечо, скрытое под ужасно тёплым и объёмным розовым свитером; понимал, что уже всё для себя решил, и нервничал из-за этого ещё сильнее.       — Что-то не так, mon bon?       Чёрт, кажется, он всё-таки перестарался с поглаживаниями и разбудил правителя. Тот сонно приподнимается на локтях, заспанными глазами смотрит прямо на него и тяжело укладывает подбородок обратно на грудь, не сводя взгляда с лица напротив.       — Всё в порядке, chéri.       — Ты уже который час не спишь и нервно дёргаешься, — совершенно очаровательно зевает Дьявол и пальцем ласково оглаживает острый подбородок. — Тебя что-то беспокоит, — даже не спрашивает — утверждает, точно знает, что прав.       — Видимо, просто недостаточно набегался за сегодня, — он медленно поднимает руку, прочёсывая растрепавшиеся во сне пшеничные локоны. — Не переживай, mon ange, спи спокойно.       — Хорошо. Но ты же помнишь, что я всегда рядом?       — Конечно.       Люцифер снова засыпает, в собственническом жесте закинув ногу на него и обвив руками торс, и демон окончательно убеждается, что никакой страх не заставит его отступить и отбросить своё желание. Он отдастся возлюбленному без остатка.       Им бы всего один совместно проведённый день...

***

      Кажется, удача всё-таки умеет поворачиваться к нему не только спиной, потому что его законный один выходной в месяц (на который Чарли каждый раз отпускала так, будто без управляющего Отель тут же рухнет) как раз совпал с днём, на который Люцифер запланировал отоспаться сразу за несколько месяцев, не выбираясь из кровати ни на минуту. Но узнав, что любимый в эти же сутки полностью свободен, Владыка великодушно изменил формулировку с «буду спать целый день» на «буду спать полдня, так уж и быть».       Стоит заметить, свои обещания правитель и правда сдерживал. Поэтому, когда ангел сонно разлепил веки уже после полудня, Аластор успел проснуться, начать и завершить эфир, закупить всё необходимое для запланированного вечера, успешно проигнорировав брошенный в спину лукавый взгляд Рози, и даже отчасти подготовиться к этому же вечеру. Оставалось только ждать, пока любовник соизволит подняться...       — М-м-м, у нас какой-то праздник? — потянувшись до хруста в спине, замечает Серафим его влажные после недавнего душа волосы, у лица закручивающиеся в мелкие непослушные кудряшки. — И мне о нём даже не сообщили?       Люцифер опускает ноги на пол, подкрадывается к разместившемуся в кресле с книгой спутнику совсем тихо из-за толстых полосатых носков и смазанно целует его в висок, придерживая прохладными пальцами подбородок.       — То есть для тебя моя помытая голова — символ праздника?       — Неприлично отвечать вопросом на вопрос, petit cerf, — Дьявол отбирает тонкую книгу в мягком переплёте, кладёт её на стол страницами вниз, чтобы ненароком не навлечь на себя гнев главного книголюба Отеля, а потом берёт его ладони в свои, отходя назад и заставляя Аластора встать. — Ну так? Чем займёмся?       Больше, чем свои абсолютно плоские шутки над демоном, Люцифер любил только вальсировать. Он при любом удобном случае кружил грешника в каком-нибудь глупом, не имеющем чётких движений, но от этого ещё более искреннем танце. Сегодня его настроение, видимо, было особенно игривым, судя по крадущимся вдоль спины чёрным ладоням и тому, как уверенно ангел перемещает чужие руки на свою талию, покачивая бёдрами в известном ему одному ритме.       — Как насчёт тихого вечера за бокалом хорошего вина? — Аластор перехватывает инициативу, заставляет любовника отступать, глядя на задорную улыбку сверху вниз. — Только ты, я и тёплая лоджия радио-башни.       — О-о-о, это приглашение на свидание? — Люцифер скользит руками по скрытой домашней рубашкой груди, обхватывая его плечи, усмехается так заигрывающе, даже соблазнительно.       — Если хочешь, назовём это свиданием.       — Нашим первым, кстати. Обычно отношения строятся по немного другому сценарию, ты знал?       — Всё у нас не как у нормальных людей...       — Ты знал, с кем имеешь дело, — тонкие пальцы путаются во влажных волосах, подталкивают затылок, и Оверлорд уже почти чувствует на языке сладкий привкус бледных губ, как оказывается обманут, получая лишь быстрый поцелуй в кончик носа. — Не сейчас, Бемби, я только проснулся. И я принимаю твоё приглашение!       И с громким смехом убегает в ванную, скрытую за не заметной на фоне стены небольшой дверью.       А пальцы Аластора мелко подрагивают от ожидания назначенной только что встречи.

***

      Этот вечер оказался даже лучше, чем он ожидал. Они говорили так много, как не говорили уже очень давно, рассказывая то, что все эти пару месяцев опускали в быстрых разговорах перед сном. Люцифер объяснял ему устройство Ада, вспоминал интересные истории, связанные со Смертными Грехами, подметив, что они были рады его возвращению; Аластор докладывал обстановку в Пентаграмме, рассказывал, над чем они с остальными Оверлордами сейчас работают, и даже делился некоторыми сплетнями.       Они пили с трудом добытое грешником вино — и правда неплохое, к слову, — танцевали под тихую музыку из специально переставленного ближе к лоджии радиоприёмника, потом снова разговаривали, шутили, заигрывали, танцевали и опять наполняли бокалы. Аластор всё не решался перевести тему, уже которую порцию выпивал «для храбрости», но дрожь внутри только усиливалась.       Когда ангел после завершающей ноты очередного танца затягивает любовника в неторопливый поцелуй, он, наконец, отпускает себя: кладёт похолодевшие от стресса ладони на слегка жёлтые щёки, прижимает ушки к голове и отступает назад, упираясь ногами в изножье кровати. Люцифер смотрит недоуменно, стоя между разведённых бёдер и разглядывая порозовевшее лицо опустившегося на покрывало демона, читает в глазах его неприкрытое желание.       — Аластор? — обращение выходит совсем тихим, но таким сокровенным. Они редко обращаются друг к другу по имени, предпочитая ласковые (или не совсем) прозвища, но сейчас это неуверенное «Аластор» так правильно слетает с чужих губ...       Он смотрит на Дьявола, не произнося ни слова, надеясь, что тот поймёт всё по его лицу, потому что в ином случае просто сгорит со стыда, неспособный озвучить свою маленькую просьбу. Люцифер улавливает в его взгляде что-то, подталкивающее к новому успокаивающему поцелую, чувствует несмелое прикосновение подрагивающих пальцев к ладоням, направляющее графитно-чёрные руки ниже, вплоть до обтянутых тёмной тканью бёдер, и наклоняется, немного поворачивает голову, исследует приоткрывшийся рот языком.       Аластор ощущает себя таким грязным, но таким живым (с губ от придуманного каламбура срывается нервный смешок), когда обвивает руками белую шею и откидывается, позволяя чужому телу оказаться между пригласительно раздвинутых ног. В низ живота утыкается пока совсем незаметное возбуждение, Серафим опирается локтями о покрывало по обе стороны от его головы и целует абсолютно крышесносно, переплетая языки в новом танце, заставляя обхватить светлый затылок обеими руками, сжать в пальцах локоны и притянуть ещё ближе, удерживая голенями чужие бока.       Люцифер отстраняется. Растрёпанный, шумно дышащий, с зацелованными губами и расширившимися до предела змеиными зрачками он ещё великолепнее...       — Что это всё значит?       — Мне тебе прямо в подробностях объяснять? — наружу вырывается сарказм — его маленькая защитная реакция, последняя ниточка ускользающего контроля.       — Ты пьян.       — Я планировал это почти две недели, petit canard idiot, и если я сейчас пьян, это не значит, что я не хочу... — глупые оленьи уши прижимаются к макушке, улыбка искажается, и он мелко толкается бёдрами вверх, задевая уже более ощутимую выпуклость в районе чужого паха. Падший рвано усмехается, склоняется, целуя шею и щёки, тазом имитирует поступательные движения и шепчет совсем тихо:       — Какой же ты придурок...       — От придурка слышу.       Глаза закатываются от получаемого наслаждения, активное трение сквозь несколько слоёв ткани заставляет вскидывать бёдра быстрее и громко выдыхать любовнику в висок. Аластор направляет чужие губы всё ближе к своим, сжимает пшеничные волосы в кулаке и оглаживает напряжённую спину над собой. Ангел в ответ негромко постанывает, снова целует, не церемонясь — сразу пуская в ход ловкий язык.       Кажется, ещё чуть-чуть — и он кончит, даже не начав раздеваться. Какой позор.       — Погоди-погоди, — разрывает поцелуй демон, уже протягивая пальцы к воротнику белой рубашки, расстёгивая пуговицы слишком медленно из-за непрекращающейся дрожи — на этот раз предвкушающей. Люцифер не отрывает взгляда от его лица, не двигается, дышит тяжело и часто.       — Не торопись, mon trésor, — Серафим садится поудобней, отрывает руки от покрывала, гладит ими скрытое красными одеждами тело, улавливая каждую, даже самую крошечную, реакцию. Потом склоняется, мягко касается губами одной щеки, после — другой, перебирается на кончик носа, закрытые веки, лоб, возвращается через щёки к подбородку и, наконец, целомудренно целует губы. В каждом его движении — полное принятие, неописуемая нежность, но глупая смертная оболочка жаждет большего: хочется соприкоснуться голой кожей, слиться воедино, обвить ногами чужую талию и оставить на спине золотые полосы от когтей. Хочется почувствовать Люцифера каждой клеточкой тела.       Демон справляется с последней маленькой пуговицей, распахивает рубашку, скользит горячими ладонями по белой груди, выступающим рёбрам, поджавшемуся животу, потом возвращается обратно, забираясь руками на спину: точёные лопатки, подобные шрамам следы на местах, из которых растут крылья, ровный позвоночник.       Когда он сжимает обтянутые белыми штанами округлые ягодицы, толкая чужой таз на себя, Владыка крупно вздрагивает и разрывает поцелуй, нависая.       — Ты уверен?       — Ты издеваешься? — ещё один подобный вопрос — и он просто загрызёт любимого. — Мне тебя на коленях умолять нужно? — пальцы перебираются на противную пуговицу чужих штанов. Она каждый раз его раздражает — слишком уж туго расстёгивается, не подпуская к желанному телу, — но сегодня, видимо, всё-таки его день, потому что даже эта преграда преодолевается довольно легко.       — Я понял, — Люцифер отводит его ладони от молнии, оставляет на каждой ласковый поцелуй и прижимает к кровати над головой, — вокруг запястий мгновенно закручиваются появившиеся из ниоткуда золотые змеи, закрепляя на месте.       Ангел бросает взгляд из-под прикрытых век, подкидывает под голову нижнего подушку и касается губами открытой части шеи, пока пальцы неторопливо расстёгивают верхние пуговицы и оглаживают вздрогнувший кадык. Тёплый язык медленно скользит по серой коже, оставляя за собой влажный след, Дьявол губами обхватывает отдельные участки, втягивая, совсем немного прикусывая и тут же отпуская — на шее расцветают розоватые следы.       Аластор откидывает голову, когда чувствует забравшиеся в короткую шёрстку на груди прохладные пальцы. Люцифер не перестаёт исследовать ещё более открывшуюся шею, расстёгивает последние пуговицы и поднимает рубашку до предплечий, заполучая в свои владения новые территории. Мягкая ладонь опускается с груди на кромку брюк, кончиками коротких когтей забираясь под неё и оцарапывая низ живота. С серых губ срывается первый рваный стон.       Тем временем Владыка расцеловывает грудь, языком проходится по длинному шраму, оставшемуся от залеченной им раны, легко кусает границу грудной клетки и спускается ниже, со смешком чмокая пупок. Пальцы быстро расправляются с застёжкой брюк, одежда слетает вместе с нижним бельём и обувью, подрагивающие бёдра оказываются на молочных плечах, и губы перемещаются на влажную от смазки головку члена.       Оверлорд выгибается, стонет громче, толкается в податливый рот и теряется во времени от ощущения удерживающих его ноги на месте тонких рук. Каждый минет от Люцифера — что-то кардинально новое, срывающее крышу и заставляющее кричать от удовольствия снова и снова. Обычно Серафим позволяет ему руководить процессом, управлять движениями сжимающими волосы руками, но сегодня... сегодня падшему можно всё, Аластор передаёт ему полный контроль над своим телом.       — Не торопись, mon cher.       И тот, видимо, решает воспользоваться этим контролем сполна.       Аластор не совсем понимает, что происходит, но ясно чувствует, как касается живота выпущенный изо рта с невероятно пошлым звуком член, и разочарованно выдыхает, тяжело сглатывая. Он был так близок...       — Прости, — Люцифер приподнимается, ласково целует бёдра, ладонями скользит по тонкой талии вверх, к излюбленной груди, обводит подушечками пальцев тёмные соски. — Ты хочешь...       — За приёмником.       — Что?       — Смазка за радиоприёмником, — по щекам разливается еле заметный стыдливый румянец, он сжимает руки в кулаки и отворачивается, надеясь, что вопросов больше не будет.       Любовник опускает его ноги, ползёт к краю кровати и тянется к тумбочке, где за небольшим радио и правда притаился ещё не начатый ими флакончик.       — И когда только успел? — возвращается на покинутое место ангел и целует искажённую от смущения улыбку.       — Пока ты высыпался на год вперёд, mon chéri.       — Похвальная предусмотрительность...       — Я же сказал, что планировал.       — То есть наше свидание только ради того, чтобы затянуть меня в постель? — нарочито возмущённо спрашивает Владыка, прикладывая руку с зажатым в ней лубрикантом к груди. — Твои слова разбивают моё сердце.       — Смотри не рассыпься.       Ладно, этот абсолютно бессмысленный разговор немного успокоил его. Видимо, Люцифер каким-то образом научился чувствовать чужое настроение, раз так мастерски вкидывает свои глупые шуточки в самый нужный момент. Но вот приставленный ко входу («Или выходу?» — задаётся вопросом внутренний голос) смазанный палец уже никакого успокоения не приносит. Мышцы рефлекторно сжимаются, он пытается свести ноги, остановленный расположившимся между них телом, и Серафим понимающе усмехается, склоняясь и затягивая в медленный поцелуй.       Палец внизу скользит по кругу, проникает буквально на фалангу, когда чувствует, что тело расслабляется, мягко оглаживает изнутри теми же круговыми движениями и выходит, чтобы в следующий миг войти чуть глубже. Вторая рука тем временем подхватывает одну из ног, отводя в сторону, чтобы раскрыть грешника сильнее.       Это сумасшествие.       Когда первый палец погружается внутрь полностью, Люцифер отстраняется, тянется за ещё одной подушкой, подкладывает её под выгнувшуюся поясницу. Потом выпрямляется, поднимает отведённую ранее ногу, закидывает голень себе на плечо, заставляя немного согнуть колено, и начинает медленно двигать рукой, пристально следя за реакцией нижнего. Тот поначалу хмурится от не самых приятных ощущений, сжимается, из-за чего приходится останавливаться, но скоро входит во вкус, позволяя так же постепенно добавить второй палец.       — Ты как? — растягивая упругие стенки изнутри и потираясь о них костяшками, оставляет быстрый поцелуй на щиколотке старший.       — Пока не понимаю, от чего тебя так гнёт обычно, — отвечает, до сих пор немного хмурясь, Аластор, тем не менее, двигая бёдрами навстречу чужой руке.       — Скоро поймёшь...       Через некоторое время демону становится даже немного скучно, и он прямо говорит об этом любовнику, иронично изгибающему бровь. Тот совсем чуть-чуть меняет угол проникновения, входит резче, разводит пальцы, кладёт вторую ладонь на заинтересованно дёрнувшийся член — и сквозь тело проходит мощный импульс. Он похож на тот самый удар током, пропущенный Воксом через пленника во время очередной нарциссической песни, но этот раз... не заставляет его сжимать зубы от боли, даже наоборот. Он закатывает глаза в удовольствии, тихо мычит, выгибается и требовательно произносит:       — Ещё...       — Уже не засыпаешь от скуки?       — Тебе сейчас прилетит, — и срывается на стон, откидывая голову назад от повторного движения.       Он даже не замечает, как внутри оказывается уже три тонких пальца, выбивающих из него один позорный звук за другим. Член в чужой ладони дёргается, сочится смазкой, готовый излиться в любой момент, но Люцифер убирает руку, заставляя унизительно заскулить от пропавшей ласки, и глубоко целует, ускоряя движения внутри.       Всё это так грязно, пошло и невероятно богохульно, но вместе с тем так прекрасно, что Аластор даже радуется своему пребыванию в Аду, кончая на впалый живот с совершенно неуместно вырвавшимся оленьим блеянием и последовавшим за ним глупым фырканьем.       — Дьявол... — он утыкается носом любовнику в шею и шумно дышит, молясь всем существующим и несуществующим богам, чтобы ангел просто списал услышанные звуки на галлюцинацию. Тот в шоке замирает, переводит взгляд широко раскрытых глаз на красноволосую макушку с поджавшимися ушками и мягко проводит между них ладонью.       — Это... был ты?       — Да, блять, это был я, — на этот раз защитная реакция совсем другая, она кричит ему: «Беги», — и заставляет вырвать руки из захвата золотых рептилий. Люцифер отзывает змей, но с кровати слезть не позволяет, обхватывая руками быстро вздымающуюся грудь.       — Успокойся, я не имел в виду ничего такого.       — Молчи, — сердце замедляет ритм так же резко, как только что ускорило его, тело расслабляется после недавней разрядки, руки обвивают чужие плечи. — Просто молчи, Люцифер. Мы не будем сейчас это обсуждать.       — Хорошо, не будем, — беспрекословно соглашается Владыка и поднимает взгляд. Аластор перемещает ладони на румяные щёки, гладит пальцами розовые круги на них, целует каждый и прижимается влажным лбом ко лбу. — А потом?       — А потом отвечу на один любой вопрос. Продолжим?       — Но ты ведь уже...       — И что? — даже не слушая возражений, спрашивает грешник. — Я не собираюсь ждать следующего раза ещё месяц-другой, чтобы ты снова довёл меня одними руками. Я готов.       Решимость толкает его вперёд, заставляет упрямо откинуться на подушки и ногами притянуть Люцифера, прижать его до сих пор скрытое возбуждение к растянутому входу и мелко потереться, окончательно срывая с себя единственный оставшийся элемент гардероба. Одежда улетает куда-то на пол, за ней следует белая рубашка, снятая с Серафима, и руки снова устремляются к ширинке, завершая начатое.       — Какой ты сегодня настойчивый, mon petit cerf, — правитель помогает ему избавить себя от надоевшей ткани, пополняя образовавшуюся у изножья кровати горку своими вещами, а потом, наконец, берёт управление ситуацией в свои руки: давит Аластору на грудь, укладывая на постель полностью, подхватывает чужие ноги под коленями, разводя их в стороны и подтягивая разнеженное тело к себе, пальцами оглаживает заново приподнимающийся член. Потом переплетает пальцы с пальцами демона, прижимает руки к съехавшему покрывалу, быстро целует в щёку и концентрируется на неторопливо обхватывающих его мышцах.       С каждым мелким поступательным движением Оверлорд выгибается всё сильнее, последний дюйм принимая уже с откинутой головой и раскрытыми в беззвучном стоне губами. Тихий шлепок и замершее тело над ним дают понять, что Люцифер вошёл полностью, громкое прерывистое дыхание смешивается с таким же рваным, когда они сливаются в поцелуе, и Аластор чуть крутит бёдрами, давая понять, что привык.       — Не больно? — змеиные зрачки затопили почти всю радужку, но падший всё ещё заботится о его состоянии, двигается совсем медленно, не выходит даже на половину.       — Нет, — он сжимает пальцы, ощущая под подушечками чужие холодные костяшки. — Это приятней, чем я представлял.       — А ты представлял? — игривая улыбка зацелованных губ, новое, более резкое движение, вырывающее звонкий стон.       — Предполагал...       — Ну-ну, — Люцифер утыкается лбом в серое плечо, целует всё, что попадёт ему под губы, специально понижает тембр голоса. — И как же ты это... предполагал? Быстрее? Или, может, в другой позе?       — В первую очередь, без твоих похабных разговорчиков. Искуситель хренов...       — Тебе нравится, mon doux petit cerf, просто ты почему-то не хочешь этого признавать.       — Ради всего святого, закрой рот, — сквозь громкие выдохи и редкие стоны продолжает возмущаться он. — Оставь эти клишированные грязные фразы фильмам Валентино. Ему же нужно на чём-то поднимать бизнес.       — Когда это тебя стал волновать чужой бизнес, mon cher?       Издевается, рожа дьявольская. Снова подключает своих магических змей, чтобы не давать дёргать руками, коготками скользит по мелко опушённым бёдрам, очерчивает каждое еле заметное светлое пятнышко, а потом поднимает одну из ног, прижимая к светлой влажной от пота груди. Такое небольшое изменение заставляет прогнуться в пояснице ещё сильнее, подобно актёрам банальных картин похотливого Валентино, и от подобранного неудачного сравнения улыбка раздражённо искажается.       — Тебе больно? — любовник тут же останавливается, успокаивающе гладя мягкой ладонью острую коленку, прижатую к груди.       — Нет... Tu es magnifique, mon ange, продолжай, — он старательно выкидывает из головы все мысли о шлюхах и трахающих их «папочках», возвращаясь в реальность. Люцифер не берёт его силой, не выбивает душу и не вставляет инородные предметы во все щели — между их сексом и больными фантазиями мотылька нет ничего общего.       — Ты точно в порядке, милый? — на щёку ложится отрезвляюще прохладная ладонь, ангел опускает мягкое бедро на кровать и смотрит так серьёзно и взволнованно. — Ты очень напряжён. Не молчи, если что-то не так, пожалуйста.       — Если бы что-то было не так, ты бы уже лежал в кровати один, petit canard, — он приподнимается, насколько может в своём обездвиженном положении, одним взглядом заставляет Владыку наклониться и утягивает в поцелуй, быстро двигая языком и иногда даже кусая чужие губы. Между ними из маленькой искорки разгорается страсть, Аластор оборачивает ноги вокруг тонкой талии, как и хотел, за каждый правильный толчок вознаграждая Серафима звонким стоном, прижимает оленьи уши к голове и встаёт на лопатки, подставляя грудь под жаркие поцелуи. Но даже этого недостаточно, нужно больше, сильнее, резче... — Быстрее...       Люцифер покорно ускоряется, руками оглаживает его талию, зубами впивается в открытую шею и расцеловывает ключицы — двигается так правильно, вальсирует на грани между грубостью и лаской так искусно, что бешеный стук сердца отдаётся в ушах, и он уже почти не слышит вырывающихся из груди один за другим стонов, вскриков и даже ненавистных животных фырканий. Падший над ним тихо постанывает, вбивается резче, но не причиняет боли, каждый раз задевает заветную точку внутри, и через несколько минут кладёт руку на истекающий смазкой напряжённый член.       — Не надо, я долго не продержусь...       — Думаешь, я продержусь? — и мягко целует кадык, рукой подстраиваясь под общий ритм.       — Подожди, давай по-другому.       Запястья в тот же момент оказываются освобождены от оков, член выскальзывает из продолжающего сокращаться входа, и Аластор быстро переворачивается на живот, вскидывая таз. Пальцы не находят занятия лучше, чем перебирать складки на простыни, пока Люцифер пристраивается сзади, входя до упора.       — Дьявол! — грешник с длинным стоном прогибается, грудью ложится на кровать, выкидывая абсолютно бесполезную теперь подушку под головой в гору одежды, и подаётся назад, будто пытается насадиться ещё сильнее. — Ну же, не заставляй меня просить...       Серафим с громким мычанием впивается пальцами в ягодицы, разводит их в стороны, открывая себе вид на слившиеся тела, выходит почти полностью и тут же толкается, выбивая вскрик наслаждения. Каждое новое движение сжимает пружину внутри всё сильнее, заставляет в беспамятстве целовать раскинувшуюся под ним спину, покрывать линию позвоночника ярко-красными засосами, вслушиваясь в каждый чарующий звук снизу.       Аластор срывается, насаживается на твёрдый член беспорядочно, поджимает ушки, тянет простыни на себя, оголяя матрас, и когтями разрывает их на лоскуты. Тонкая чёрная рука путается в растрёпанных волосах, из-за стекающего ручьями пота завившихся на концах, и вжимает его щекой в кровать, но это заставляет прогнуться только сильнее, до хруста в многострадальной пояснице, до салютов под закрытыми веками, до громких криков удовольствия.       Люцифер же не забыл поставить шумоподавление, да?       Каждый шлепок выстрелом отпечатывается в черепной коробке, каждый толчок убивает и воскрешает его заново, пальцы на ногах поджимаются, бёдра дрожат так, что ангелу приходится поддерживать их рукой, комната расплывается перед глазами в одно тёмно-красное, будто густая грешная кровь, пятно.       — Я сейчас... — срывается с уст тихий всхлип. Будь он чуть трезвее или не на грани, ни за что не допустил бы такого жалкого звука, но сейчас ему всё равно. Член совсем немного потирается о подушку, но даже этого, вкупе с трахающим его Дьяволом, хватает для того, чтобы в один момент забиться в экстазе, выкрикивая имя возлюбленного и оставляя на бедном матрасе дыры. Люцифер кончает следом, доведённый быстрыми сокращениями мышц вокруг его возбуждения, и падает сбоку, громко дыша через открытый рот.       — Боже...       — Нет, это всего лишь я, — откидывая в сторону поддерживающую бёдра подушку, растягивается на животе Аластор. Руки всё ещё крупно дрожат, в щёку впивается выпущенная из матраса пружина, и это вызывает тихий искренний смех.       — Сам пошутил — сам посмеялся.       — Мы окончательно разнесли мне кровать.       — Она тебе больше не пригодится, — Серафим оглаживает ладонью его щёку, стирает покатившуюся капельку пота и принимается за традиционное накручивание на палец передних прядок.       — Перенесёшь нас в нашу спальню?       Нашу спальню... Фраза слетает с губ совершенно неожиданно, но так обыденно, правильно, и Люцифер улыбается в ответ так ласково, влюблённо, что сомнений не остаётся: спальня и правда их, и всё в ней общее.       — Конечно. Только дай мне минутку...       — Могу пока ответить на обещанный вопрос.       Глаза напротив очаровательно загораются. Ангел широко улыбается и буквально подпрыгивает на месте, садясь. Удивительно, как падший, ещё минуту назад грубо вколачивающий его в постель, может так нарочито невинно хлопать светлыми ресницами, радуясь, подобно ребёнку.       — Эти милые звуки... Ты издаёшь их исключительно неосознанно или можешь и целенаправленно?       — Во-первых, они не милые, — он закатывает глаза в притворном раздражении, не показывая, как такая характеристика ему нравится. — А во-вторых... Могу и специально похрюкать тебе в ухо, если ты так этого хочешь. Но большая часть вырывается сама собой.       — Похрюкать? Ты и такое умеешь?       — Конечно, mon cœur.       Люцифер удивлённо замирает, спустя мгновение набрасываясь на него и расцеловывая лицо. Они сплетаются конечностями, катаются по уничтоженной постели и в итоге падают с неё, Серафим заливается задорным смехом, Оверлорд пытается сбросить его с себя, но тот цепляется только крепче, прижимается грудью к груди, сердца ловят общий ритм через все преграды между ними — идиллия, не меньше.       Владыка открывает портал под его спиной, перебрасывает их в тёмную королевскую спальню и утыкается носом в грудь, разнеженный мягкими поглаживаниями по волосам. Аластор кое-как вытягивает из-под себя одеяло, поворачивается на бок, накрывая маленькое жмущееся к нему тело, уже слыша утренние жалобы на невозможный холод и непонятно куда закинутый свитер, предчувствуя собственную боль в пояснице и чужое: «Прошу, просто найди мои тёплые носочки!»       Но всё это будет утром. Сейчас любимый тихо сопит ему в грудь, прижимается к разгорячённому телу и так правильно обнимает за шею, закинув холодную ногу ему на бок... Тело просит отдыха, завтра их обоих ожидает тяжёлая работа, но сейчас... сейчас засыпать не хочется совершенно. Хочется слушать глубокое дыхание, хочется видеть нежную улыбку на зацелованных губах, хочется утопать в мягких объятиях, подбородком прижимаясь к светловолосой макушке. Глаза закрываются, ушки сонно прижимаются к волосам, и губы напоследок целомудренно касаются белого лба.       Сон таки забирает его.