Постоянство Полярной.

*** Фил Ренье сидит в своей комнате на так и не прибранной кровати — сгорбившись, уставив взгляд в одну точку, уперев в колени руки, — и никак не может заставить себя двигаться. Он полностью одет, собран, а на лице его нет эмоций. Пожалуй, всё же усталость. Хотя откуда ей взяться, если день ещё не начался?.. А идти-то надо, так что Фил нехотя поднимается, тащит себя к столу, где на содранной местами полировке среди журналов и кассет вперемешку с остальным хламом, будто нечто обыденное, лежит восьмизарядный «Кольт», забирает со стула куртку и накидывает на плечи. К оружию Фил не притрагивается, хотя любит его, умеет с ним обращаться — он его в руках держит столько, сколько себя помнит, потому что с той жизнью, которой тут живут, по-иному нельзя, — а ещё его плюс в том, что оно делает Фила круче. А крутость — то, за чем он всегда гнался. Выглядеть крутым парнем, так действовать, таким быть… Пока что получается только первое. Но рано или поздно он доберётся и до последнего. Топая по дереву подошвами ботинок, он спускается на первый этаж, а затем и по ступенькам крыльца. Оставляет позади старые, возведённые из камня стены и ступает на землю, пока обводит взглядом семейное ранчо, границ которого отсюда не разглядеть. Сколько раз видел, а всё ж цепляет картина перед глазами — разросшийся на крутой холм лес с цепью гор где-то вдалеке, разбросанные среди сочной зелени постройки, гладь поля с пасущимся вдали бурым стадом, по холкам которого взбирается новорождённое солнце… Дом, милый дом — единственный, который у Фила есть. Место, которое им — Ренье — принадлежит не одно поколение. Из задумчивости его выводит голос отца: — Ты со мной. Разумеется. — Куда едем? — Фил поигрывает ключами от припаркованного поблизости жёлтого «Доджа». Сбоку пикап разделён болотно-зелёной, словно хвост выползшего на песок аллигатора, полосой. — Делаем свою работу дома. — Заученным жестом отец надевает свою неизменную ковбойскую шляпу. — Одна овца от стада отбилась — нужно втолковать, как у нас всё устроено. О, толковать с заблудшими овцами у Берта Ренье выходит лучше всего. Разговор происходит в пропитанной запахом дешёвой еды гостиной, совмещённой с кухней, мойка которой заставлена посудой явно не первый день. Фил со стороны входной двери смотрит на происходящее: на ёрзающего по дивану незнакомого парня, умудрившегося подвести, не выполнить как надо порученное ему дело, на невозмутимо втолковывающего ему что-то отца, на одного из людей шерифа, который ждёт рядом и в нужный момент обхватывает удушающим приёмом горло парня… Ясно, овцу — точней барана — надо проучить, плохо понимает. Зато после становится шёлковым, хоть и смотрит на гостей так, будто кишки через зад им готов вытащить. Зря бычится, пусть лучше спасибо скажет, что цел остался. В общем, обычный день, обычные дела. Кстати, сегодня вечером будут показывать любимое шоу — не опоздать бы. Но перед этим надо б подстричься, волосы совсем отросли и уже полезли с шеи вниз, так что вечером Фил заезжает в город. В салоне его обслуживает Эми — он её хорошо помнит, лицо по крайней мере, они вместе учились в школе, из которой Фил всего лишь пару лет как вылупился, только она на два класса старше. Она улыбается ему, пока снимает ножницами волосы, болтает, но за всем этим ощущается нечто стылое — отчуждённость. Её Фил начал чувствовать на себе тогда, когда мальчики стали вовсю гулять с девочками. Им девочки первое время интересовались, его смазливая внешность давала повод, но к концу школы всех будто выморозило. Просто к этому моменту они достаточно повзрослели, чтобы понять, каков его отец, да и сам Фил интереса к себе не поощрял (что казалось необычным и, что хуже, странным для парней его возраста), потому тот сменился безразличием, а затем и опаской, с какой люди относятся ко всему, что не вписывается в известную им картину мира. И хорошо. Так и надо — нечего к нему лезть. Дом встречает его темнотой, тишиной и пустой кухней. Фил достаёт из холодильника что-то типа замороженной лазаньи, скептически смотрит на неё и ставит обратно, вместо неё беря остатки рагу, после чего заваливается на диван в гостиной, врубая телек. …новости, любимая реклама Stimorol с копами, затем шоу с известным ведущим, где какая-то очередная звезда в приглашённых, растянутые в белозубой улыбке пластиковые лица, снова реклама, череда мелькающих ярких картинок… Спустя час и пару бутылок пива голову наполняет приятная пустота и болотная вязкость мыслей. Зря он так парится — всё идёт как надо. У него есть всё, что нужно — отец дал — для того, чтобы быть вполне довольным своей жизнью. Для полного счастья не хватает совсем чуть-чуть, и он это сделает: заработает себе авторитет, станет достойным сыном своего отца, и тот будет говорить о нём с гордостью. Смотреть с гордостью. Ведь Фил — его единственный наследник. В итоге ему достанется всё: ранчо, построенный поколения назад дом, сохранённый с таким трудом скот и земля, за которую уплачено не столько деньгами, сколько по́том и кровью… Да, кровью. Кровь Ренье здесь повсюду. Она — цемент, на котором возводились эти стены, тот плодородный корм, которым удобрена земля. И отдать её, продать — вот уж нет. Ни за что. Ни банкам, ни капризным богатеям — никакая сила, никакой закон не отберёт то, что их по праву. На этой земле у них — у Ренье — свой закон, на том всё держится. Он есть основа порядка, который Фил призван сохранять, служа отцу, наследию семьи. Во что бы то ни стало. Во что бы то ни стало… Пульт управления мягко выскальзывает из руки на диван, и Фил, как сквозь зыбучий песок, проваливается в мерно покачивающий сон, который он потом не вспомнит и в котором забытый голос поёт ему старую колыбельную, а лицо обнимают тёплые женские руки. *** Пиппа всегда была очень послушной девочкой. Спокойной, тихой. Её постоянно хвалили за послушание, поощряли, ставили в пример другим детям, чем она очень гордилась — она чувствовала себя тогда взрослой, совсем большой. Только секрет был в том, что никаких усилий ей это не стоило, оно выходило само собой. Просто мама болела — часто, подолгу, — и оттого Пиппа получилась не как остальные. Иногда они, все эти дети, казались ей совсем сумасшедшими — мотались, как оглашенные, могли кричать, плакать. Делали всякое. А Пиппа — нет. Она привыкла к созданной тишине. Молчанию. Быть самой по себе. Она была этаким старичком, мудрым старцем, только без бороды. И без колпака. И без синего плаща со звёздами, а ей очень хотелось и того и другого. Она видела их на картинке в одной из своих книжек. Книжек у неё было много — красивых, разноцветных. Они тоненькими линиями корешков стояли на полках рядом с пластинками мамы — ви-ни-ло-вы-ми (она гордилась тем, что запомнила это трудное слово). На пластинках было разное — сказки, детские песенки, — но больше взрослой музыки. Мама её любила, много слушала. Они слушали музыку вместе с папой. Было грустно, когда Пиппе пришлось поехать на какое-то время к бабушке — кажется, мама тогда снова заболела, — и пластинок там не было. Но они оказались у соседки — маленькой женщины с серыми волосами и плоским круглым лицом. Она забирала свои волосы назад, носила голубой халат в мелкий цветочек с крохотными пуговицами, а ещё не приглашала к себе гостей — её муж был очень болен, выглядел всегда усталым и дышал тяжело, рядом с ним постоянно была какая-то штука с маской, которую он часто прикладывал к лицу. Но Пиппа, когда увидела его сквозь распахнутую в дом дверь, подумала, что он красивый и сказала ему об этом. Она правда так думала — в нём было что-то сияющее, мерцающее особым светом, как ночью звёзды, только спрятанное под пергаментной кожей и впалыми глазами. Мужчина очень странно посмотрел на неё в ответ и улыбнулся. Потом закашлялся. А потом его жена — та женщина в халате — разрешила Пиппе остаться и более того: взять любую пластинку, которая ей понравится. Пиппа выбрала, и остаток вечера она просидела в кресле, слушала… Потом та соседка о чём-то тихо говорила с бабушкой, и Пиппа стала почти каждый день приходить в чужой дом. Сидеть в кресле. Молчать и слушать. А рядом сидел тот мужчина, тоже слушал. Иногда дышал через маску. Им было хорошо вдвоём, он ей нравился. Вот только в следующий раз, когда Пиппа гостила у бабушки, его уже не было. Ей сказали, что он уехал. Пиппа подумала, что это правда: он отправился в путешествие. Это то, что она чувствовала рядом с ним, — что он был готов уплыть туда, куда собирался, и там ему будет лучше, не понадобится маска. Она так и сказала его жене, женщине с чёрным платком в серых волосах, а та расплакалась и сказала, что Пиппа чудесная девочка. Чудесная. Это лучше, чем послушная, наверняка. Хотя она никогда не была против быть «хорошей» — называя её так, взрослые же её хвалили, хотели сделать приятное. Хитрили, правда, немного — ведь когда ты кого-то хвалишь, тебе проще получить от него то, что хочешь, но Пиппа на них не злилась. Все так поступали. Мама, папа… дядя-фотограф, к которому её как-то привели, перед этим красиво одев. Он тоже назвал её хорошей, и она не возражала. Она знала — так он успокаивал её, чтобы сделать свою работу как можно быстрее, ведь у него были ещё дети, которых нужно было сфотографировать. Они капризничали, сопротивлялись, некоторых пришлось уговаривать — но не её. Она стояла в своём жёлтом платье ровно, не шелохнувшись. Все девочки были с причёсками и бантами, похожими на большие разноцветные одуванчики, но у Пиппы волосы были аккуратно подстрижены и слишком коротки, чтобы заплести их в косу, как у других. Зато у фотографа был бант (наверное, именно на такой случай), и он просто положил его ей на макушку — тот так и держался, пока Пиппа замерла, по чужой указке аккуратно придерживая пальчиками юбку. Держала её в полусолнце и впрямь была как оно в своём ярко-жёлтом платье с тонким пояском, на конце которого висели завязки — почти до колен, длинные и тонкие. А фотограф всё снимал, нависал сверху. Был большой, настоящий великан, а она такая маленькая, пока стояла перед ним в своих туфельках со слишком длинными перемычками, которые немного болтались на ногах, и белых гольфиках, подтянутых до самого колена… А ещё Пиппа имела привычку прятаться. Затаиться. За шторами, за диваном, за высокими ножками кресел, но её всегда находили — в том и была суть игры. Чтобы её нашли. А потом почему-то перестали. И она осталась предоставленной самой себе. Теперь уже не пряталась, а просто уходила в другую комнату, в укромный уголок и там читала — ну как читала, рассматривала картинки или водила пальцем по строчкам, произнося вслух ту сказку, которая была в них запрятана. Иногда она откладывала книжку в сторону и просто сидела. Мечтала о всяком. Создавала в своей голове картинки, которые цеплялись одна за другую, словно паровозики, бежали и складывались во что-то целое. Длинный состав. Историю. Их она, конечно же, никому не рассказывала. Да и забывала сразу — они улетали из её головы так же быстро, как воздушный шарик от того милого и глупенького героя мультика, который она любила. Но она не горевала по ним, по своим историям. Никогда. Она тут же выдумывала новые. ***