Постоянство Полярной.

*** Фил лежит в темноте, пялится в чёрный квадрат потолка над собой и пытается изгнать из башки мерзкого червя мыслей, что влез в неё, копошится, но ни хрена не выходит. Сна ни в одном глазу. Сколько там?.. — на электронных часах высвечивается подсказка — три ночи. Ну зашибись. Червь устроился с комфортом, кормится, жиреет. Вечно так — самый трындец начинается ночью, когда б дрыхнуть без задних ног, а Фил валяется, вылупившись в бессоннице в темноту, будто там найдёт свои ответы и всё разрешится. Ага, само собой. Только не решится ж — прошлого не изменишь. Он о сегодняшнем, конечно же, думает, о соревнованиях этих долбаных: выходит, не выиграл он их честно, а второй раунд ему не светит. Так что проверить, на самом ли деле он так же хорош, как Мэдс, у него не выйдет. А ведь ответ ему известен. Не так же. Потому что тогда отец не стал бы делать то, что сделал — заботиться о том, чтобы младший Ренье не облажался, не опозорил его на глазах чужаков, когда это особенно важно, когда от этого зависит репутация семьи. Впрочем, Фил сам виноват — он недотягивает. Всегда. Проклятье, ну почему так? Почему он никогда не оправдывает надежд, что в нём такого, что мешает ему быть тем, что нужно, так важно для отца? Что за порча в нём, которая вечно его с пути сбивает? Сколько бы он ни старался, как бы ни пытался… Дело в нём, в Филе. Он не справляется. Он должен стараться лучше… Фил откидывает покрывало, поднимается, садится на край кровати. Замирает. Под ногами стыло, тут же тянет сквозняком, а он всё смотрит в окно, в котором чернота с одиноким фонарём возле одного из сараев, цепляется глазами за далёкий круг света, что уставился жёлтым о́ком в землю и ряд покрашенных белым досок. Фил вздыхает с усталостью и очень медленно поднимается с кровати. Нашаривает в темноте где-то на стуле брюки, натягивает на себя вместе с толстовкой. Спускается вниз. В доме тишина, отец давно спит и спит так, что пушкой не разбудишь, но всё равно Фил старается не шуметь, когда возится на кухне, наливает сначала в чашку воду, а потом открывает один из шкафчиков, роется в нём и после долгих поисков находит картонную упаковку с парой чайных пакетиков, вроде как ещё вполне годных. Оба засовывает в чашку, ставит её в микроволновку и разогревает до кипения. Чай так себе, но иного варианта нет, — да и пофиг, в общем-то. Фил непривередлив, а пить охота (после алкоты этой разбавленной, да и вообще), так что он отхлёбывает из горячей чашки, кривится — моча какая-то, не заварилось — и, пока ждёт, выходит на улицу. На крыльце темно, как и по всей округе, силуэты хозяйственных построек высятся чёрными валунами, приземисто жмутся к земле и лишь местами разбавлены пятнами света, маяками ориентиров в море но́чи. А ночь-то самая глухая, тёмная — тот самый «час волка», грешный час, когда сон глубок, а демоны господствуют в нём, — расплескалась с неба на землю, на весь этот простор бесконечных полей, покрыла её, впиталась. Сделала всё окружающее немым, застывшим. Будто времени нет. И правда — прикрой глаза, отрешись и ты легко представишь, как тут было сто, двести… тысячу лет назад. Бродили не быки, а бизоны, а люди охотились на них, чтобы принести в своё логово добычу, протянуть ещё немного. Выжить. В принципе, ничего не поменялось-то… Да что за мысли ему в голову лезут? Фил ведёт плечами, их стряхивая, полощет в чашке пакетики, стараясь выцедить из них побольше крепости, и пьёт чай мелкими глотками, постепенно опустошая чашку и проветривая собственную голову, — кажись, червь всё-таки уполз. По крайней мере, Филу уже не так паршиво. Только сна по-прежнему ни в одном глазу. Пальцы крутят теперь бесполезную чашку, ловят остатки тепла, а когда его уже больше нет, отставляют в сторону на перила крыльца. По нему Фил неспешно спускается вниз, засунув руки в карманы, и в безделье бредёт вперёд, куда глаза глядят. Глаза, оказывается, глядят на тот самый дровяной склад. Фил останавливается возле своей позиции — там, откуда стрелял, — а потом подгребает ближе к огромному пню с воткнутым в него топором. Рассматривает расходящееся секирой лезвие, глубоко утопшее в щербатой поверхности, в бессмысленном котячьем любопытстве трогает пальцем древко, вынув из кармана руку, а потом снова в него её засовывает. Опускает взгляд под ноги, на поблёскивающие в тусклом свете осколки бутылок, шевелит их носком покрытого грязью ботинка, пинает, хоть они и не виноваты ни в чём — их просто пустили в расход, использовали, так же, как и… В нём что-то включается, резко щёлкнув — то, что заставляет захотеть вцепиться в «Кольт», нацелить его, пожалеть, что оставил в доме, в итоге просто замереть, — и всё это в долю секунды. Во тьме сложенной грудой брёвен стены возникает жёлтая точка, ярчеет, разгорается, а потом снова исчезает — прячется в ладони. С-сука. Удерживая руки в карманах, вроде как расслабленно, Фил склоняет набок голову, ведёт плечом и отчего-то точно знает, кому вежливо адресует: — Так и пулю словить недолго. Тишина тянется столько, что можно подумать, будто оно показалось, а потом из неё раздаётся хрипловатое: — М-гм. Оно ровное, спокойное — очевидно же, что Фил не вооружён. — Проблемы? — говорит он теперь гораздо громче. Темнота молчит, дышит, наблюдает… Пока из неё не подаёт наконец-то голос Мэдс: — Никаких. Он по-прежнему прячет сигарету, укрывает её в ладони, так что по огоньку не вычислить, где он точно находится. — Не спится, что ли? — спрашивает Фил в тщательно скрываемом нервяке, пытается поддержать беседу — это у него инстинкт, причём выживания. Ведь когда ты открыт, весь на ладони, а на тебя смотрит что-то из темноты — способное выпотрошить, зубастое, — то как минимум хорошо хотя б знать, где оно затаилось. Вместо ответа во тьме разгорается и снова тухнет тлеющий сигаретный кончик. — Хотел чего? — делает Фил ещё попытку. Мэдс как-то странно хмыкает, но не отвечает. — Слушай… — Слышь, давай сразу проясним, — перебивает Мэдс. — Я не мой отец, не надо передо мной стелить. Раздаётся шорох, хруст попавшей под подошву листвы вперемешку с разбросанными повсюду опилками, и в полутьме, а потом уже и на свету, постепенно проявляется Мэдс — сигарета в зубах, чёрно-белый абрис лица, хвост собранных на затылке кудрей, лёгших на ворот джинсовой куртки… Он идёт медленно, тяжело, каждым шагом попирая чужую землю, будто она его, будто он имеет на это полное право, а останавливается совсем рядом. Так близко, что приходится поднять лицо, — этот здоровяк гораздо выше Фила. На него он смотрит свысока, изучает вроде как, не выпуская изо рта сигареты, а потом улыбается — но так, что об улыбку эту порезаться можно: — Мне на сделку похуй, я её не заключаю, так что благие намерения оставь при себе. Фил почти впечатлён. И всё ж не отступает. — А ты охренеть дружелюбный, — растягивает он рот в ответной ухмылке. — Ты про вежливость-то вообще слышал?.. Есть такая штука, можно пользоваться. Мэдс поднимает руку к лицу, неторопливо затягивается, обхватывая фильтр указательным и большим пальцами, а потом по-драконьи выпускает через нос и рот дым, окружая им и Фила: — Не навязываюсь. Мэдс продолжает свои гляделки, и Фил не уступает несмотря на то, что младше, да и меньше намного, — встречает его взгляд, не отводит, держит. А взгляд-то смазанный, пьяный. Да и перегаром несёт так, что у самого Фила в глазах плывёт… Он не хочет, но чувствует укол вины, хоть он и не сделал ничего. А вина всё равно скребёт чёрными ногтями нутро — нечестно оно вышло. Нельзя так, не до́лжно было так поступать, обманом опоить того, кто пришёл к тебе в дом, но «с волками жить — по волчьи выть» всегда повторял отец, а этот точно волчара. И глазами, и повадками своими: то и дело огрызается. И всё равно Фил чувствует, что смягчается, — ох уж эта дурацкая тяга к справедливости, которую он до конца из себя так и не вытравил. — Ты чего здесь делаешь? — достаёт он руки из карманов, укладывает на бёдра, интересуясь: — Нужно что? Мэдс приподнимает брови якобы в скуке: — Я те уже сказал — сам разберусь. Чё мне нужно сам возьму. Тебя забыл спросить. — Вообще-то следовало бы — ты в моём доме, — напоминает Фил. Что тому явно до одного места. — И чё ты мне теперь предъявляешь — нехер было пускать, — хмыкает он с видом «сам виноват». — Здесь ты прав, учту, — соглашается Фил. — Больше никаких приглашений на нашу частную вечеринку. — Как будто я жаждал на неё попасть, — тянет Мэдс, вновь окутывая их обоих едким дымом. В его тоне слышится ровно тот же энтузиазм, с которым Фил участвовал в их вынужденном противостоянии. Чёрт, а он прав-то… Мэдс вдруг отступает, разворачивается и начинает куда-то идти, обозначая таким макаром конец их крайне содержательной беседы. Фил не успевает задуматься — что-то толкает его вслед: — Эй!.. Он говорит себе, что просто присмотрит за этим придурком без тормозов в башке. Мало ли, куда его занесёт: в загон к рогатым завалится, где его пырнут, иль свалится где, сломав себе шею, а потом поминай как звали — и тут тёрки с «Сынами», накроется всё дело тазом медным, не хватало ещё с ними быть в контрах… Н-да-а, знатно обработала его батина выпивка — вон до сих пор шаг чеканит, будто всё ещё штормит. Хотя так-то удивительно, что Мэдс вообще на ногах держится: Фил знает парней, которых от трёх рюмок срубало, а этот выжрал в два раза больше, ещё и препирается с ним тут. — Ты куда? — Да чё ты доебался-то? — оборачивается к нему Мэдс в бухом раздражении. Пыхает сигаретой, пускает в его сторону струю дыма и кидает: — А, я догнал — твой папаня приказал следить за мной. — Пф-ф… самомнение у тебя — можно питать планету. Мэдс хмыкает, ни капли не смущаясь: — Ага — рекомендую взять пример. Есть такая штука, самооценка выше уровня дна, можно пользоваться. Не, реально — этому хоть ссы в глаза, всё божья роса. — Да нахер ты кому сдался… больно много чести, — бурчит Фил, всё равно плетясь позади. И, если честно, уже жалея — на кой ляд оно ему надо? По-хорошему надо развернуться и свалить, кинуть этого мудака бодучего. А сам продолжает идти, потому что… Да, за этим нужен глаз да глаз. Мало ли куда запрётся в слабоумии и отваге алкашной — вон как шурует вперёд, попробуй догони. Иль останови, если шлея попадёт под хвост и на подвиги потянет. Фила, кстати, тянет. Он всегда для храбрости пьёт — когда нужно делать то, чего не хочется, от чего воротит. Тогда выпивка помогает. Делает всё проще, легче, выносимей… — Ты всё ещё здесь? — Мэдс спрашивает, как будто не знает, что Фил за ним хвостом следует. Н-да, не получается у них разговора, это и дураку понятно. Держится он до сих пор только на чувстве вины Фила вкупе с долгом — как бы Мэдс не выпендривался, он всё же сынок лидера ополченцев этих галимых, так что, как ни крути, а имеет влияние. Он фигура, которую следует учитывать. Берт Ренье учёл бы, вот и Фил так делает. — Привыкай, — бросает он в ответ. — Не понял… — Должен же кто-то за тобой присматривать, — говорит он чистую правду. И на удивлённый взгляд Мэдса выдаёт уже не так честно: — Я не за тебя переживаю, губу не раскатывай, а за нашу собственность — с тебя станется скот увести или лошадь спереть. Мэдса перспектива стать конокрадом даже впечатляет: — Серьёзно? — Какие могут быть шутки, когда дело касается нашего стада? Мэдс кривится и кидает брезгливый взгляд: — Да нафига мне тёлки ваши? Фил шмыгает носом, слегка щурится, рассматривая сквозь деревья проступающий силуэт зданий, мимо которых они идут, и небрежно бросает: — Так мне сказал Гордон Маккалистер перед выпускным. А потом пошёл на него с Холли Локлер из моего класса, которую я был не прочь пригласить. Кажется, вот сейчас Мэдс по-настоящему удивляется — так, что гонор теряет: — Ты съюморить щас пытался? Фил тянет вниз уголки рта и дёргает плечом, признавая: — Типа того. Они сейчас там, где нет никакого света, так что лица Мэдса не разглядеть, когда он поворачивает его к Филу, снова затягивается. — Да я понял, — произносит он, а потом бросает с указкой: — Не делай так больше. И тем не менее ощущается не таким ершистым. Они прошли хозпостройки, амбар для хранения сена и теперь всё ближе к загонам — от жилого дома всё дальше. Хрен знает, что они тут делают, но ведёт их не Фил, а Мэдс, а тот здесь ваще не ориентируется. Ещё и темнота, и мозги его поплывшие после лютого первача — чёрт, Фил верно поступил, решив присмотреть за своим бывшим соперником. Это правильно вроде как, благородно, а благородство отец всегда ценил, хоть и проявлял выборочно. Зато в нужный момент и по делу. Умел он выглядеть к себе располагающе — за это его уважали. Пора б им направление, кстати, сменить. — Далеко собрался-то? — рубит тишину Фил. — Как будто тебя ебёт, — несмотря на посыл, в этот раз в тоне Мэдса меньше яда. — А если мне и правда не похер? — С чего бы? — С… Ага, ну давай, скажи этому придурку, как тебе стыдно за подставу, что устроил твой батя. Извинись ещё тут, как ссыкло. — Я ж сказал — это мой дом, — выдвигает Фил вперёд челюсть на отцовский манер, только с его мягкостью и проклятыми родинками это не выглядит так внушительно. — Что хочу, то и делаю. Кажись, Мэдс именно на них и смотрит, пока мажет вскользь взглядом. — Ясно… — проговаривает он, вытягивая последний дым из окурка. Долго выдыхает, травя никотином и Фила, а потом интересуется: — До порога меня провожать будешь? — А если и так? Мэдс рассматривает жёлтый фильтр в пальцах, будто прикидывает, может ли он ещё чего из него выцедить, а потом кидает под ноги, тушит на ходу подошвой. — Дохуя борзый ты. И упёртый, — констатирует он. — Таким морду часто чистят. — Не упёртей тебя. Да чего они закусились-то?.. Фил уже сам не понимает почему тащится за Мэдсом, почему препирается, бодается в ответ, — не спишешь всё на долг и вину-то. Чего ему от него вообще надо? Бред какой-то… — Ох ты ж… у вас и церковь своя есть, — голос Мэдса вырывает его из размышлений. Фил смотрит на небольшое строение, около которого они оказались: сплошь из покрашенных белым деревянных панелей, с узкими стрельчатыми окнами, треугольной крышей и накрепко сколоченным крестом, венчающим самый её верх. — Её ещё прадед мой построил, — поясняет он. — Ему весь округ помогал — дело ж праведное. Фил запинается, прикидывает продолжать ли, а потом решает сказать, как оно есть: — Он говорил, что так «выполняет свой долг перед Господом», отдаёт дань за то, что от него получил. И, похоже, правильно всё сделал — мы эту землю уже много лет держим. И держать будем. Так и есть — это их право кровью написано. Собственной и чужой. Свет одинокой лампы над тяжёлой дверью церкви достаточно яркий, чтобы Фил увидел, как коротко дёргается уголок рта Мэдса. — Ты ещё скажи, что веришь в Иисуса, — светло-голубые глаза замирают на кресте. — А если и так? Мэдс сохраняет молчание, а после отводит взгляд и произносит чуть тише, с уступкой: — Да ничего. Дело твоё. — А ты веришь? Молчание длится дольше, рука рассеянно лезет в карман джинсовки, нащупывает там вроде что-то, и уже после Мэдс произносит: — Верю. Только не в него. В себя, — расползшаяся по его лицу ухмылка кладёт на него печать силы. — Это чаще помогает. Рука покидает карман куртки, что-то держит в пальцах, крутит, и это оказывается бензиновая зажигалка — серебристая, потёртая, с массивной крышкой. Мэдс возится с ней, щёлкает пару раз, откидывая туда-обратно, мажет подушечкой большого пальца по колесу прокрутки, но огонь не извлекает: так — искрит, балуется, гася те же искры пальцами, накрывая их. В то же время он ведёт взглядом по округе, осматривается, будто только сейчас замечает, куда они в итоге пришли. — А там что? — вдруг спрашивает он, ведя подбородком. Фил смотрит в указанном направлении и отвечает: — Конюшня. — А… Мэдс рассматривает вытянутое здание с проходом ворот, будто пастью — вечно раскрытой. — Зря сказал, теперь точно лошадей недосчитаемся, — говорит Фил. Ну не может не стебануть. — Это вряд ли, — захлопывает Мэдс крышку на зажигалке, сжимает ту в руке. Он что, порядочного из себя строит? Типа слишком хорош для мелочного воровства? Или просто в пику, чтоб досадить… Чё-ё-рт, не может быть! — Только не говори, что ты… — когда до Фила доходит, он не может удержаться от самодовольства: — Да ладно. Мэдс коротко дёргает крыльями носа (очевидно, что это привычка, причем не с хорошим связанная) недовольно щурится, вновь прячет зажигалку в карман. — Мы не скотоводы, — бросает он. — Мне и на тачке нормально. Ах вот оно как… Не, ну Фил просто обязан теперь провернуть эту шнягу. — Пошли покажу, — кивает он. — Зачем? — Мэдс сводит брови, отчего выглядит хмурым и озадаченным одновременно. — Всё равно делать нехер. Фил отворачивается, двигается вперёд, идёт первым, а Мэдс… Ага, он всё-таки за ним следует, и раньше Фил, может, этому и удивился бы, но не теперь — после того, как сам побывал на его месте. Странно оно всё, конечно — разговор их и прогулка глухой ночью посреди вымершего ранчо, — ну дак и жизнь у них тоже такая, не вписывается в уклад большинства. Разинутый провал входа встречает их, проглатывает, чернеет темнотой, но Фил знает, как её отогнать: жмёт выключатель на стене, и внутри тут же загорается приглушённый свет. Одна лампа как раз над воротами, загибается вниз кованой шеей, высветляет ровный круг на полу, а вдаль не светит — чтоб не пугать лошадей. Они сейчас дремлют, закрыты в своих стойлах, всё погружено в тишину, — только солома ломко шуршит под ногами, когда на неё наступаешь. — И чё мы тут делать будем? — говорит Мэдс, но гораздо тише. Фил впереди, так что его ухмылка остаётся в тени: — Хоть лошадь живую вблизи увидишь. — Да чего я там не видел? — сварливо бормочет Мэдс. — Ох уж эти мне городские. — Залупаешься. — Как будто я не прав… Ты ж всю жизнь в городе прожил, так? — Не так, — возражает Мэдс. — Ещё где был? Мэдс делает паузу, будто решает отвечать ли, а потом неохотно произносит: — У океана жил одно время. Давно. — Сёрфил? В этот раз Фила отрубают: — Не твоё дело. «Ой, да и катись!» — думает он, но как-то беззлобно, продолжая идти вперёд. Они движутся по полутемному коридору, с одной стороны которого стена с развешанными на ней сёдлами и инвентарём, а с другой установлены в ряд стойла. В них сейчас спят лошади — стоя, прикрыв глаза, расслабив спину и шею, некоторые сунув морду к прутьям. — А ты у нас великий наездник, что ли? — подначивает Мэдс. — По крайней мере давно в седле, — сообщает Фил, а потом признаётся: — В общем-то, других вариантов у меня и не было — на ранчо тебя туда сажают в то же время, как ты ходить начинаешь… О, пришли. Фил подходит к одному из отсеков, почти в самом конце коридора. Здесь совсем мало света, сумрак, и в этой темноте стоит палевый конь с длинной светлой гривой — крупный, высокий. Он дремлет, но, заслышав людей, открывает глаза, а, почувствовав рядом Фила, так и вовсе приободряется, тянется мордой наружу. — Это Фрам. Мой конь, — представляет его Фил. Впечатленным Мэдс не выглядит: — Личный, что ли? — Типа того. — Ну, поздравляю, — звучит скептически. Фил смотрит на Мэдса спокойно, долго, а потом переводит взгляд на Фрама. — У тебя тачка есть? — вдруг спрашивает он. — Есть, — отвечает Мэдс как-то осторожно. — И ты, небось, холишь ее, лелеешь, привязан. Бабки в нее вкладываешь, не позволяешь никому трогать… — Рука поднимается, укладывается на голову коня. — Так вот это — круче. Фрам замирает, чувствуя на себе руку хозяина. Тихо фыркает, трётся об неё. Фил улыбается, гладя песочно-жёлтую шерсть: — Тачку можно заменить, а живое — нельзя. Пальцы мягко потирают сбоку морду, тихонько почёсывают. — Я его всю жизнь знаю. Видел, как он родился — слабый, едва на ногах стоял, — упросил отца отдать мне. Кормил его, выхаживал, тренировал. Лечил. Навернулся с него пару раз, думал, шею сломаю, — но ничё, жив остался. — Конь подставляет голову ближе к уху, дёргает им, когда там чешут. — Мы с Фрамом через многое прошли. Фил не смотрит на Мэдса, продолжает трогать большую морду животного, когда — фиг пойми с чего — предлагает: — Хочешь на нём прокатиться? В ответ молчание, а потом резкое: — Мне чё, пять лет? — Не пять. Но когда ещё возможность будет? Мэдс молчит, очевидно напрягается, а потом выдаёт с запинкой: — Да с чего мне… Делать мне больше нечего!.. Фил продолжает гладить Фрама, не глядя на Мэдса: — Так и скажи, если стремаешься. Лошадей многие боятся. — Чего? Я?.. — фырканье Мэдса громче, чем у Фрама. — Не боюсь я. — Ну тогда попробуй. — Слышь, ты меня на слабо не бери. Фил поворачивается к нему, изображая саму невинность: — А я не беру. Ты ж сам сказал, что не боишься. Мэдс смотрит на него, потом на Фрама, переминается с ноги на ногу, вороша тяжёлыми ботинками солому, а потом выпячивает вперёд челюсть и с пьяной бравадой произносит: — Ладно, хуй с тобой. Залезу на твою кобылу. — Это жеребец. — Без разницы. О, разница очень даже существенная. Объяснениями себя Фил не утруждает — он уже идёт к стене с развешенным на ней инвентарём, снимает с нее седло и тащит обратно. Отворяет стойло, выводит оттуда Фрама, и после нужных для дела манипуляций седлает его — застегивает поочерёдно все замки, подтягивает ремни, опускает стремя. Проверяет ещё раз и тогда указывает: — Подходи с этой стороны. Мэдс раздумывает, прикидывает и только потом начинает обходить коня, медленно приближаться. Прежде чем что-то делать, он бросает: — Если я в итоге сломаю себе шею, я тя с того света достану. — Не сомневаюсь. Мэдс поначалу не двигается, примеряется вроде как, а потом всё-таки спрашивает: — Ну и чё делать? Фил про себя улыбается: а это, оказывается, очень приятное чувство — быть в чём-то круче Мэдса. — Вставляй ногу в стремя, — показывает он. — Держись за луку седла, вот тут, и поднимай себя, перекидывай сзади ногу, усаживайся в него. Мэдс слушает, потом повторяет и пытается взгромоздиться на лошадь — резко сиганув наверх, подтянув себя на руках. Силы у него немало, но эта сила и резкость движений напрягает Фрама и тот начинает перебирать ногами, пытается двинуться вперёд. — Эй, чё не так? Как залезть-то на него? — Мэдс возвращается на землю, прикрывает растерянность грубостью: — Бешеный, что ли… Фил хватает коня под уздцы, удерживает на месте. — На себя седло тянешь, а надо просто опираться. А ещё лезешь нахрапом — животные этого не любят. — Он сбавляет тон, меняет с назидательного на что-то более мягкое: — Не напирай. Спокойней. Мэдс явно сомневается, готов кинуть эту затею к чертям собачьим, но стрёмно вроде как, он же не лох какой-нибудь давать заднюю, потому крепче сжимает челюсти, берется за луку седла, глубже просовывает ногу в стремя… — Не парься, никто не видит, — ободряет его Фил. «Ну ты-то видишь» выражает взгляд Мэдса, когда он поворачивается к нему. И всё ж запрыгивает в седло. — Вот так. Хорошо, — поощряет Фил. — Дальше что? — Ишь шустрый какой, — хмыкает он. — Привыкни сначала. Он перекидывает поводья через шею лошади назад в руки Мэдса. А когда тот берёт их, поучает: — Почувствуй животное. Мэдс елозит в седле, ему явно в нём неуютно, оттого и юморит он соответственно: — Ага, между ног. — Ухмылка у него — воплощение пошлости. — Как член, только дохрена большой. Фил делает шаг ближе: — У тебя отстой метафоры. — Ты знаешь такое слово? — Удивлён, что и ты. Фил отпускает удила, оставляя повод перекинутым через голову коня в единоличном пользовании Мэдса. Тот держит его, пока наблюдает сверху, как Фил подходит ближе, останавливается сбоку. — Погоди, ещё раз проверю, — предупреждает он, а потом снова дёргает крепления, тянет подпругу, скептически рассматривает вдетую в стремя ступню. — Не так что? — Ну-у… Подошва рифлёная, а должна быть гладкая, чтоб не застряла. Но ты гарцевать не будешь, так что покатит. Не зажимай только так ребра, давишь… Без задней мысли он берется за чужую ногу, поправляет в стремени, оттягивая от шерстистого бока, но тут же чувствует, как Мэдс каменеет. И взгляд становится колким — Фил встречает его, когда вскидывает свой. А сам продолжает держать ботинок, цепляя щиколотку пальцами прямо у границы шнуровки и ткани джинс. — Чёрт, что это? Он нащупывает выпуклость на голенище. — Не… — Мэдс рубит резко, но тут же сбавляет обороты. Проговаривает сдержанней: — Не трогай. До Фила доходит. Очень медленно он разжимает пальцы — осторожно, будто они в капкан сунулись, — и убирает руку. — Понял, — поднимает он ладони, словно показывает, что безоружен. Отступает на шаг и продолжает вполне уважительно: — Реально, очень тебя понимаю — если б кто к моему «Кольту» клешни сунул, я б тоже оттяпал, но… его надо убрать. Мэдс смотрит, напрягая челюсть. Фил этот взгляд выдерживает: — Дёрнешь ногой, цепанёшь — и Фрам тебя тут же скинет или понесёт, а я помочь ничем не смогу. Это ж животное, оно живёт на инстинктах. Мэдс по-прежнему не говорит ни слова. — Если ты против, вопрос принципа — лезть не стану. Я чужие понятия уважаю, — ещё шире разводит Фил руки. — Но и ты уважай мои, здесь я отвечаю за вас обоих. И за Фрама, и за тебя. Он замолкает, ждёт, а потом спрашивает: — Ну так как? Мэдс колеблется ещё какое-то время, но недолго: наклоняется, протягивает к высокому голенищу руку, а потом вытаскивает из-под брючины засапожный нож. Обоюдоострый, короткий, с прямым лезвием и удобно скруглённой рукоятью. С ленцой, а ещё со скрытой угрозой он отдает его Филу, держа за лезвие. — Вернёшь потом. Тот аккуратно его берет: — Само собой. И прячет в накладном кармане брюк. — Ну чего, поехали? Он берет под уздцы Фрама, тянет и выводит на примыкающую к конюшне площадку для выгула лошадей, прямо под открытым небом. Здесь пространства много, но оно огорожено, вроде как безопасно и можно было б отпустить коня, но Фил решает поводить его, дать привыкнуть к наезднику. И тому привыкнуть к езде — не так-то оно просто, особенно когда ты с животными никогда дела не имел. А оно заметно — Мэдс скован, подобрался весь. Держит повод двумя руками, вцепился аж. Думает, так сможет контролировать происходящее — грубой силой. Но оно ж не так… — Отпусти чуть, не натягивай, — бросает Фил через плечо. Коротко оборачивается: — Ага, типа того. Они делают один круг, достаточно медленно, а потом заходят на второй, и тут за спиной раздается сварливое: — Бля, как на пони катают. — Сам хочешь? — Фил оборачивается, продолжая идти. Смотрит вопросительно: — Готов? Ответ ему дают сразу: — Давай. Фил выпускает удила, замедляет шаг и смотрит, как Мэдс едет вперёд, оставляя его позади. На площадке Фил остаётся недолго — отступает в сторону, ближе к линии бревенчатого забора. — Ну как? — спрашивает он громче. Приходится — Фрам вместе с наездником постепенно отдаляются. — Непривычно, — зычно говорит Мэдс. — Ну и за причиндалы свои волнуюсь. Надеюсь, не отобью их. Я, знаешь ли, к ним привязан. — Не переживай. Будут в полной сохранности. — Да как сказать… Фил не может сдержаться, прыскает: — Ты просто ритм поймай. Я ж говорил — почувствуй его. — Эт, блин, как? — Как… — Фил пытается найти сравнение, а потом придумывает: — Ты на механическом родео-быке сидел когда-нибудь? — Чего? — Ну, имитация родео. У нас в барах оно повсюду. Ребята часто по пьяни так развлекаются. Мэдс хмыкает громко: — Не. Я предпочитаю, чтоб меня тёлочки объезжали. Кстати, вот сейчас очень их понимаю с этим всем «вверх-вниз». Фил глядит ему в спину, на обтянутые плотной тканью плечи и уложенный поверх куртки хвост белокурых волос — такой длинный, что ещё немного и мог бы достать до ремня над тесными джинсами. — Тоже вариант. Тут практика важна. Пробуй, короче, — даёт последнее напутствие Фил, прежде чем отводит взгляд, отходит к забору. Там становится к нему спиной, откидывается на бревенчатый борт. Убирает со лба упавшие пряди (не расчесал со сна, так и ходит растрёпой) и рассеянно наблюдает за тем, как Мэдс совершает очередной круг. Удивительно, но он неплохо держится, не так скован. Постепенно приноравливается, ловит ритм. Чувствует движение животного под ним, подхватывает, с ним сливается… Фил улавливает момент, когда Мэдс начинает получать удовольствие от езды — по телу считывает. Как он расслабляется, находит верное положение. Откидывается назад, удерживая одной рукой поводья, а второй опираясь о луку седла — да, точно, та самая поза наездницы, которую так легко принимают девчонки поопытней. Только у них это всё выходит иначе… ну, бабски. Ясен хрен почему — центр тяжести смещён: сиськи, задница, всё такое. У них нет таких размашистых плеч и узких бёдер, легко уместившихся на коже седла, сильных ног, сжавших шерстистые бока стременами… Фил медленно смаргивает — веки будто стали тяжёлыми. От недосыпа, конечно. В тишине раздаётся лишь стук копыт — их мерный звук завораживает, усыпляет, звучит колыбельной. Фил смотрит на них, опираясь спиной и предплечьями о высокий забор, свесив по обеим сторонам от себя руки: наблюдает, как взвивается от копыт сухая земля. Сонным взглядом поднимается выше до золотистой холки и ещё выше — до профиля с гребнем светлых волос. Вокруг одна темнота и тишь, разбавленная монотонной трелью сверчка, уединение ночи и бесконечность раскинувшегося над головой неба, глядящего вниз тысячами тысяч звёздных глаз… В животе странно дёргает. — Ну что, понравилось? — ломает он тишину, словно просыпаясь. Мэдс тянет поводья, направляет лошадь в сторону Фила и на ходу бросает: — Яйца в порядке, шея на месте — считаю, уже неплохо. Фил приподнимает одну бровь: — Какие низкие у тебя стандарты развлечений. — Тебе лучше не знать о моих развлечениях, — останавливается Мэдс прямо перед ним. Фил отталкивается от забора. — Удивительно, но я полностью с тобой согласен. Он направляется обратно к стойлам, попутно спрашивая: — Ну что, сам теперь поедешь? Вместо ответа за его спиной раздается цокот копыт. Фил идёт по площадке, смотрит вперёд на проход в конюшню, что маячит перед ним, а сам… чувствует что-то. Странное. Будто по спине холодок, а на затылке наоборот — горячее. Скользит по загривку, принюхивается, приноравливается, где б ухватить. Сбрасывая с себя это ощущение, он произносит, вновь открывая стойло: — Сам не спускайся, я… Поздно. Мэдс поднимает ногу, залихватски забрасывает её назад и спрыгивает вниз, вторую оставляя в стремени. И естественно, там застревает. — Осторожно! — кидается к нему Фил. Фрам стоит на месте, наученный, и всё же Мэдс заваливается набок, и Филу приходится его поддержать: ухватив одной рукой на спине куртку, другой Фил упирается сквозь её распахнутые полы в бок. Позволяет на себя опереться, пока Мэдс вытаскивает ногу, и в этот момент улавливает исходящий от него запах: смесь алкоголя, сигарет, горьковатого парфюма и чего-то мускусного, животного, — наверное, от Фрама зацепил, оттого приятного. Мэдс стоит на ногах, вроде твёрдо, но Фил продолжает его держать. Да и тот чего-то завяз, обхватив сгиб его шеи ладонью, утопнув ею где-то в капюшоне. — Ты норм? — Фил странно напряжён. Первой он убирает руку со спины, отпускает куртку, и только потом оставляет в покое бок, — ощутив ладонью его жёсткость, забирая с собой проступившее сквозь футболку тепло. — Норм, — рубит Мэдс, отнимая руку от его шеи. — Надо сначала обе ноги из стремени вытащить и только потом спешиться, — поясняет Фил. — А, ясно… Мэдс пьяно смаргивает, возвращая себе самоуверенное выражение лица: — Чёрт, что за пойло у твоего папаши? Алкота убойная просто. Мэдс обвиняет её в своей неловкости — а он, очевидно, очень не любит выглядеть неловко. — Ага, то ещё дерьмо. По доброй воле его лучше не пить, — хмыкает Фил. После чего отступает и начинает деловито заниматься Фрамом — его нужно расседлать, снять попону, упряжь, вернуть обратно в стойло. Мэдс отходит в сторону, не мешает, просто наблюдает, и Филу оттого немного нервозно — впрочем, тут дело привычки, так что к тому моменту, как он заканчивает и заводит Фрама в денник, он избавляется от этого чувства. Закрывая дверь, он недолго возится с замком и в это время получает мягкий тычок волосатой мордой в плечо. — Чё, пошли? — бросает Мэдс. — Погоди. У Фила всегда есть заначка, так что он лезет в неё, спрятанную среди инвентаря, а потом протягивает свою добычу Мэдсу: — Держи, дай ему. Тот опускает взгляд на обычный кусок сахара. — Зачем? — Лакомство. Фрам его любит. Мэдс раздумывает, а потом всё-таки забирает. — А он мне пальцы не отхавает вместе с сахарком-то? — опасливо спрашивает он, рассматривая здоровенную морду коня. Фил показывает: — Руку раскрой. Вот так. Мэдс повторяет за ним, держит руку, как указано, подносит к Фраму, на что тот тут же реагирует — подбирает с ладони лакомство, смешно поелозив по ней волосатым носом. А потом мотает сверху вниз головой, кивает. — Эт чё? — не понимает Мэдс. Фил легонько улыбается: — Благодарит тебя. Забавно — Мэдс… теряется. Именно это с ним происходит, что угодно можно поставить. — В смысле? Он же ж… просто конь. А сам руки в карманы убирает, отгораживается, хмурится, — и всё равно в глазах проступает столь несвойственная ему растерянность. — И чего? Думаешь теперь, он скотина безмозглая? — Фил говорит это совсем не зло. Поднимает руку, кладёт на высокую холку, мягко треплет. — Я выучил его этому трюку. Фрам умный. — Рука ползёт выше по светлой гриве, заботливо проводит по гибкой шее. — Животные они вообще… иногда лучше людей. Тяжёлая морда снова утыкается Филу в плечо, едва слышно фыркает. — Честнее, типа, — говорит он с нежностью, которую Фрам заслуживает. А потом глядит на Мэдса искоса и предлагает: — Погладь, если хочешь. Тот мог бы отрезать, сказать колкость, обстебать (это вполне в его духе), однако так не делает. Стоит, смотрит на Фила и взгляд буравящий, но не от атаки, а от проницательности какой-то. Выжидает, а потом произносит: — Хочу. У Фила снова в животе странно дёргает, так что в ответ он только кивает — мол, давай. Мэдс вынимает руку из кармана, поднимает её очень медленно и сперва просто кладёт её на морду коня, обхватывает сбоку ладонью. Держит так, привыкает и только потом шевелит пальцами, едва ведёт ими по золотистой шерсти. Она совсем короткая, щекочет их — Фил знает, он так тысячу раз делал, — и, кажется, Мэдсу это нравится. Уже смелее он проводит ими выше, ближе к светлой чёлке, задевает её и спускается обратно, на белое пятнышко на носу. Почёсывает по нему большим пальцем, обводит и снова поднимается — вдоль скулы к глазу и дальше на сгиб, где голова переходит в шею. Там грива, которую Мэдс отодвигает, а ещё плавная линия шеи, по которой он ведёт, повторяя изгиб. Он увлечён этим, погружён — и правда никогда с живым не имел дела, — а Фил в этот момент… Он смотрит на Мэдса. И совершенно удивляется той разительной перемене, которую видит в нём. Те резкость, вызов, гонор, что постоянно бурлят в нём, словно отступают. Схлынывают, являя совсем другое — безмятежное. Тот огонь, которым он палит всё вокруг, притухает, тает, — как и лёд в светлых глазах. Теперь в них не он, а, скорей, весеннее небо — выцветшее от яркости, едва убежавшее от зимы, но щедрое, согревающее. Заставляющее зелень расти, а живность петь в надежде на то, что холод отступил навсегда… Но он возвращается. Мэдс в последнем жесте проводит по лохматой гриве, а потом убирает руку. Вновь засовывает её в карман, цепляет там наверняка зажигалку, а на лицо надевает прежнее выражение усталой брезгливости, безразличия ко всему. — Мне пора, — ставит он Фила в известность. Разворачивается и, не дожидаясь, выходит из конюшни на улицу. Фил нагоняет его у загонов для скота. — Знаешь, куда идти? Не сбавляя шага, Мэдс поправляет повыше ворот куртки. — Разберусь. — Я покажу. Губы кривятся в ухмылке: — И правда до порога провожать будешь? Вот и всё — будто не было их спокойного разговора, шуток, беззлобных подколов, — вернулся прежний Мэдс. — Не парься, напрягать не стану, — говорит Фил сдержанней. Вдоль бревенчатой стены амбара они возвращаются обратно и видят основной двор с жилым домом около него. Гостевой домик маячит среди деревьев, так что Филу больше нет нужды Мэдса сопровождать, и где-то на перепутье, где каждому надо сворачивать в другую сторону, они расходятся. — Ну бывай, — это всё, что говорит Мэдс, прежде чем отвернуться и уйти по высокой траве в темноту. Филу хочется бросить ему вслед что-то колкое, крутое — такое же, как Мэдс, — но в итоге он сдерживается. Остаток пути он преодолевает, ни разу не обернувшись. Ни к чему это. Они вряд ли ещё увидятся. *** Всё пошло наперекосяк. Наверное, ей следовало этого ожидать, но Пиппа по наивности думала, что обойдётся. Однако она позабыла, что с Филом нельзя быть уверенной хоть в чём-либо, — он вечно втравливал их в неприятности. В той же школе. Там Пиппа старалась быть невидимкой (она ею и была), но вот Фил… Этот ходил вечно смурной, да ещё характер упёртей барана, — так себе сочетание. Гнул свою линию несмотря ни на что, не шёл на компромиссы, не отступал — потому и попал в те неприятности с Брэдом Такером. Тот слыл известным задирой, какие бывают в каждой школе, являются частью её извечной системы — кто-то королева бала, кто-то король, ботаник, спортсмен, изгой, псих… У всех своя роль — так вот Брэд был её проклятьем, вечной угрозой. Доставалось всякому, кто попадал ему под горячую руку, причём настолько, что пару раз в кабинете директора заходила речь об исключении, но в их городе так делать было не принято, ну и мистер Такер был в нём не последний человек, глава комитета скотоводов, между прочим, так что Брэда терпели из последних сил. Все, кроме Фила. До поры до времени у них был шаткий мир (в основном потому, что Фил в школе бывал только на уроках, а после сразу уезжал на ранчо), и всё ж в один из дней всё вышло из-под контроля. Промолчать, сгладить, уйти от столкновения Фил мог бы — но зачем? Показать своё превосходство, сунуть быку под нос красную тряпку ведь гораздо увлекательней. И он сунул, лупанул ею прямо по морде, отчего отхватил в ответ. Было больно, между прочим, но, к чести Фила, вынес он последствия достойно, ещё и наделил Брэда на всю жизнь шрамом на брови, заехав ему наотмашь тяжёлой стопкой книг с острыми краями. Неделю, правда, просидел потом дома с фингалом и подвязанной рукой, но после очухался, вернулся в школу, где все судачили и делали ставки, когда же Фила снова уложат на асфальт школьного двора или того хуже в больницу. Однако случилось непредвиденное — проштрафился сам Брэд, которого обвинили в воровстве, да ещё и хранении травки, что обнаружилась в его шкафчике. Так что фокус его внимания резко сместился с пакостничества на положительное поведение — чего только не сделаешь под угрозой оказаться в тюрьме для несовершеннолетних. Фил, кстати, с особым интересом наблюдал за обыском со стороны. Почти сочувствующе улыбался. Зря Такер с ним связался — обидчикам Фил мстил жестоко, умел быть беспощадным… Впрочем, с друзьями он обращался не намного лучше. Марти Салливан появился на год позже Фила, и был он действительно хорошим мальчиком. Учитель химии посадил их вместе, дав задание, и так как Фил ни бельмеса ни соображал в химии, а Марти имел по ней высший балл, то это стало началом… не большой дружбы, но чего-то, что можно было бы назвать приятельскими отношениями. Они даже общались вне школы, пару раз ходили на реку, бросали там камешки, уроки прогуливая, и разговаривали о всяком. Фил даже рассказал ему о Фраме. А в конце года Марти сообщил, что ему придётся уехать вместе с матерью в Остин, потому что родители решили развестись. Он подобрал с земли большой камень среди травы, в бессильном отчаянии вопрошая: — Ну почему так? Зачем они… так? Я люблю отца, я хочу быть с ним, с ними обоими, но придётся выбирать. Точнее, нет у меня выбора — я еду с мамой и точка. А я не хочу в Остин, мне здесь хорошо. Зло кинув камень в реку, похоронив его в воде, Марти так же резко бросил: — Почему люди так делают? Женятся, заводят детей, а потом решают, что больше не любят друг друга и не будут вместе… А как же я? Мне как быть?.. Зачем делать ребёнка, если ты не знаешь, как дальше будешь жить? Если не уверен, с тем ли ты человеком, останешься ли с ним… Почему взрослые не думают о таком? — они же взрослые. Не понимают, насколько это может быть больно. Учат тебя жизни, говорят, как поступать правильно, а сами ни черта не знают, какое оно, это «правильно». Марти шмыгнул носом, снова бросил в сердцах подальше камень и утёр тыльной стороной руки зудящие глаза, едва сдерживаяясь. Фил же, наоборот, был холоден. Он посмотрел на Марти спокойно, снисходительно, а потом проговорил, пока наблюдал за расходящимися по воде кругами: — Люди — то же стадо. Рождаются, зреют, размножаются, когда приходит их время, отдают свой приплод на убой и снова плодятся. Потом умирают. Живое по другому не умеет. Вот и всё, ничего больше. — Уголок рта Фила дёрнулся, будто он хотел улыбнуться, но он не хотел. — Тебе следует понять это, Марти, и как можно быстрее. Сделать выводы. Подумать, хочешь ли ты быть частью стада и встать со всеми в загон. После чего Фил забросил поудобней рюкзак на плечо, развернулся к маячившей средь деревьев дорожной развилке, но перед уходом добавил: — И перестань блеять, как ягнёнок. Звать на помощь бесполезно — это лишь привлечёт голодных. Это было последнее, что сказал Фил Марти Салливану, прежде чем уйти и никогда уже его больше не увидеть. Марти пытался кричать что-то ему вслед, звать, но Фил его не слышал. Он сожалел, что позволил себе слышать раньше, и теперь возвращал всё на круги своя. Избавлялся от того, в чём больше не нуждался. А Пиппе в этот момент было до глубины души его жаль. Ведь насколько Фил был резок, настолько и одинок. Уж она-то хорошо знала, каково это. Одиночество. К нему она привыкла, хоть вначале было тяжко. Но в итоге все ко всему привыкают, таковы люди, так что чувство покинутости, приходящую по ночам въедливую тоску она сдирала с себя рутинно, в неизбежной самозащите, как вылупившийся из скорлупы птенец, — вот только ей, в отличие от него, вырасти было не суждено. Она возвращалась в свою броню, обрастала скорлупой снова — вечный зародыш. Вечная куколка. Нимфа, которой никогда не стать имаго. Однако, пусть и будучи незрелой, глупой Пиппа вовсе не была. Могла чувствовать то, что Фил не чувствовал, видеть то, чего он не замечал. Например, она кое-что поняла про Мэдса, когда они вместе оказались в конюшне, — в тишине, полутьме и вязкости звёздной ночи, где Пиппа была свободней всего, где могла почти жить, дышать. Смотреть. И она смотрела — как Мэдс седлал Фрама, как касался его своими заточенными под оружие руками, кормил, гладил… В тот момент ей открылась его невидимая, спрятанная даже от него самого сторона, — а о спрятанном Пиппа знала очень много. Наблюдая за Мэдсом, робко касаясь его своей уязвимостью, отсутствием кожи, Пиппа ощущала, как в нём бьётся сердце ребёнка, его прямодушная радость. А ещё доброта — о, тут Пиппу он не обманет: Мэдс Вулфард умел быть добрым. Он просто не нашёл ещё того, с кем посмел бы это проявить. Такой человек мог бы тронуть Пиппу. Такой мужчина мог бы пробудить её, стать «тем самым»... Что ж — тогда хорошо, что всё кончено. Им не следовало больше видеться. ***