Постоянство Полярной.

*** Народу немного, так что места за столом хватает всем. Исайя с Бертом выглядят после возвращения и разговора с глазу на глаз вполне довольными, расслабленными, и остальные это невольно перенимают. Кажется, между сторонами и впрямь возникло взаимопонимание: Фил отмечает, как одобрительно улыбается Исайя, устраиваясь за заставленным едой столом и как кивает он во время общей молитвы, особенно на словах отца о верности традициям и о долге, связанном кровью и наследием предков. Что ж — значит, дело пошло. Следующий час проходит под стук приборов и звяканье посуды, разбавленных негромкими разговорами. Которые с наступлением темноты и количеством выпитого становятся громче. Вулфарды сидят напротив, старший благодушно беседует с отцом, а младший… Он в разговоре не участвует, ни на кого не смотрит — лишь рассеянно ковыряет вилкой кусок мяса, гоняя его по тарелке, чем жутко раздражает Фила. Мэдс вообще из себя выводит. Непонятно чем. Ничего вроде не сделал — все их гляделки на крыльце это ж так, обычное мужицкое мерянье приборами при знакомстве — и всё же Фила его присутствие торкает. Скребёт по нервным окончаниям, самой коже — как зуд от ядовитого плюща, в который он по мальству́ влезал, а потом жгло оно, горело, въедалось… Что за мысли у него в голове? — это ж просто чужак. Пожалуй, с ним следует держать ухо востро. Фил заставляет себя стряхнуть зудящее ощущение, включается в разговор. — …мы с Джошем не раз пересекались по разным вопросам, достойный человек, — Исайя изображает почтительность. Берт Ренье принимает её как свою: — Моего кузена есть за что уважать, это правда. Потому к вам отнесёмся, как к своим, не сомневайтесь. Не обидим. — Он был бы не он, если б не продемонстрировал силу даже в шутку. Исайя на это и бровью не ведёт — видать, мужик тёртый: — О, я не сомневаюсь. Джошу я склонен доверять — да и сами мы не лыком шиты. — Знаю… — А вот теперь в тоне Барта уважение — он и чужую силу всегда ценил. Оттого его улыбка вполне дружелюбная. — Уж простите, но навёл справки. Исайю эти слова заставляют усмехнуться. — Чего уж там — я о Берте Ренье тоже кое-что разузнал. — Он откидывается на стул в сытом спокойствии. — Единственный в о́круге, кто сохранил скотоводческий бизнес и землю своей семьи в… пятом, кажется, поколении. Вы не прогибаетесь под местные законы и обвинения в вашу сторону — вы сами себе закон. И готовы воевать со всеми, кто переходит вам дорогу, кто пытается ваше у вас забрать. Берт комментирует, пожав плечами: — Я не притворяюсь кем-то другим. Предпочитаю правду. — И она мне нравится. Соответствует тому, что я вижу, — указующе тычет в него пальцем Исайя, прежде чем взять зубочистку. — Однако… — пауза длится слишком долго, — нравится ваша правда не всем. Настроение Берта слегка портится. — Так и есть. — Окружные бюрократы всё ещё окучивают вас? — Зубочистка занимает место в уголке рта. Звучит тяжёлый вздох: — Что отрицать очевидное. — Законники… — Исайя проговаривает это, будто нечто непристойное, и кривится. — Ни хрена сами не делают, а всё туда же — учить нас уму-разуму пытаются. Всё про права чего-то там затирают, про блага цивилизации, про прогресс... У нас тоже пытались вякать, людей сбивать с толку — вот только штука в том, что эти пустомели уедут, а мы останемся. И кому разбираться, случись что, кому народ защищать?.. — прально, нам. Так что наши люди не дураки, знают, кому верить. Зубочистка передвигается из одного края рта в другой. — А ваши? Вот тут от раздражения отца не остаётся и следа — авторитет семьи Ренье среди местных непоколебим. — Иногда бывает, кто-нибудь от рук отбивается, но хватает вежливой беседы, чтобы разобраться. — А вежливая беседа в присутствии «кольта» в разы действенней, — хмыкает Исайя. Шутка вызывает смех: — Так и есть. — Может, с законниками тоже надо, — пальцы вынимают изо рта зубочистку, — пожёстче? О, так Исайя Вулфард из той же когорты, что и Берт Ренье. — Этот вопрос мы почти решили. В любом случае они полезть без ордера не смогут. Лают, но не кусают. По мне, так пусть хоть глотки надорвут. Исайя принимает этот аргумент и переворачивает изжёванный конец дерева наружу, заменяя его острым. — И охота ж им к добропорядочным людям лезть, — зажимает он зубочистку меж слегка желтоватых резцов. — Никаких приличий не соблюдают. — фыркает Берт. — Явились ко мне, пока я ужинал, — всё болтали про демократию и власть закона, про мою обязанность её уважать. Одна настырная девица списком правил, которые я якобы нарушил, мне в лицо тыкала — весь мозг вынесла. Исайя кривится и причмокивает, вытаскивая застрявший в зубах кусок мяса. — Лесбиянка небось — они вечно любят с мужиками меряться. Глава «Сынов» катает во рту свою добычу, будто выбирает проглотить или избавиться, прежде чем сплёвывает её. — Тяжкое наступает время. Женщины постепенно перестают быть тем, чем их сотворил Господь, — говорит он тяжело, как-то даже устало. — Всё рядятся в мужское, повадки те же перенимают, не стремятся семью создать, рожать не хотят. — Он качает сокрушённо головой: — Отходят они от своей природы, помоги нам боже. Помяните моё слово — лихие времена нас ждут. — Мне ли не знать. Я вдовец уж сколько лет. Наверняка Исайя это знал, но всё ж произносит дежурное: — Соболезную. — Мать Фила была особенной женщиной, — кивает Берт и темнеет в лице. Исайя произносит с осторожностью: — Я так понимаю, это было тяжёлое время для вашей семьи. Жена, а затем и брат… Скользкая тема, но Берт от неё не уходит: — Лео был старшим, на нём всё держалось. Потому я и смог уехать на учёбу, встретить там Элен, построить семью. Мы крепко обосновались в Чикаго, когда я потерял её, потерял всё. А потом этот случай с Лео… Пришлось вернуться, отец остался совсем один, да и проку от него после того, как его удар хватил, не было. Так что я взял дело в свои руки. И не жалею: уважение и ответственность — то, что мужчина обязан проявлять по отношению к своей семье. Исайя изображает улыбку одобрения, а потом серьёзнеет, становится даже угрюмым. Бросив на тарелку ставшую ненужной деревяшку, он молчит, и уже после произносит с очевидной горечью: — А вот я в браке сильно обжёгся — так, что желание вновь жениться отбило. Пришлось воспитывать Мэтисона одному. — Меж его бровей залегает глубокая складка, а рот кривится вниз. — Но ничего, справился… Правда, сын? Исайя кладёт руку тому на плечо. Мэдс не шевелится, мускулом не ведёт, — лишь пальцы крепче сжимают основание зубьев вилки. Его губы растягиваются в ровном: — Да, сэр. Рука похлопывает по плечу: — Расслабься, мы же среди своих — можешь звать меня папой. — Исайя смотрит на сына, улыбается, но Фил отчего-то напрягается от этой улыбки. — Мэтисон у меня суровый, грубоватый даже, но, на мой взгляд, это не недостаток, а как раз-таки достоинство настоящего мужика. — Глаза из-под бесцветных ресниц проходятся по завязанным в хвост волосам. — Патлы, правда, длинноваты, негоже оно для парня, но у нас в предках шведы, северная кровь, завоеватели, так что пусть носит, чего уж там. Традиция как-никак. Берт подхватывает за горлышко бутылку пива, утоляя жажду: — Это дело доброе, кровь надо чтить. — Согласен. Потому и растил его, как бойца: мальчик должен уметь сражаться, не распускать нюни. — Пальцы на миг сжимается крепче, обхватывают шарик массивного плеча с такой силой, будто на прочность проверяют, а потом отпускают. — А то нынешнее поколение сплошь беззубое — они ж оружия в руках ни разу не держали. То за мир выступают, то мясо не едят, то бегают в спортзале, как хомяки в колесе, — нет чтобы реальным делом заняться… Бутылка с хлопком ставится на стол. — И каковы твои предпочтения? Мэдс смотрит на обратившегося к нему Берта с непониманием. — Предпочтения? Тот кивает, начиная перечислять: — «Ругер», «Магнум», «Кольт»? Не отводя взгляда, Мэдс ровным голосом отвечает: — Не фанат огнестрела. Исайя тут же поясняет вполне горделиво: — Мэтисон недурно владеет сталью. Ножи его конёк. — И тут же обращается к Филу: — А ты что выбираешь? Вопрос вырывает того из молчаливого ступора. — «Кольт». — Неплохо, неплохо… — вроде как признаёт Исайя. — Пистолет, конечно, в обращении проще. Зато надёжней. Хотя… — А вот и подвох, который Фил на подлёте почуял: — Мэтисон в яблочко у меня даже пьяным попадает. У Фила внутри что-то дёргает — предчувствие, поганое причём, которое начинает ползать в животе склизким щупальцем. — Так Фил у меня тоже не пальцем деланный. Один из лучших стрелков округа — выбивает цель чуть ли не вслепую. — Серьёзно? — поднимает Исайя уважительно брови. — А то как же. — Моё почтение, — кланяется он шутливо. И невзначай добавляет: — Поверю. Берт Ренье ухмыляется со свойственной ему невозмутимостью: — Можем проверить. Фила бьёт под дых понимание последствий. — Не стоит ради меня… — Нет-нет — пусть парни себя покажут. Они же не против? — отец вроде как обращается к ним обоим. Вопрос риторический, Фил это понимает — отказаться он не в праве. Что ж, надо так надо. Потому кивает, смотря на отца, и краем глаза замечает, как пожимает плечами Мэдс, — мол, почему нет? — Замечательно! — хлопает отец по колену, приподнимаясь. Он встаёт из-за стола, прихватив оставшееся пиво, за ним Исайя и, будто по молчаливому приказу, остальные. — Поглядим, насколько меткие наши ребята, — говорит Берт громче. Раздаётся одобрительный гул — подвыпившие парни предвкушает грядущую забаву. — Я думаю, где лучше… У загонов? Там ещё стоят тюки с сеном? — интересуется Берт, выбирая направление движения. — Часть убрали, часть осталась, — говорит Фил немного севшим голосом. — Может, около дровяного склада? Там как раз новые брёвна выгрузили. Айда туда. Отец возглавляет процессию, идёт впереди вместе с Исайей, а Фил немного отстаёт — как и Мэдс. Тот на вид спокоен, невозмутим — то же изображает и Фил. Хотя внутри ворочается, склизких щупалец становится больше. Надо б собраться, взять себя в руки, но слишком быстро всё случилось, а Фил вроде как только расслабился… Впрочем, отец всегда учил его тому, что с жизнью, которую они ведут, нельзя расслабляться. — Ну что, с мишенью для нашего гостя мы разобрались, — указывает отец на сложенные грудой крупные брёвна. На одном из них, расположенном как раз где-то на уровне глаз, рисунок дерева образовывает более тёмное годичное кольцо вокруг центра — точно мишень. Относительно себя Фил в неведении — он понятия не имеет, что приготовит для него отец. — Я принесу пустые бутылки из дома, — говорит Берт. Свою, которую держит в руках, он одним глотком допивает и ставит на землю рядом со здоровенным пнём, на котором колют дрова. — Мэтисон, думаю, условия для тебя очевидны — нужно попасть вон в то бревно в пределах кольца. Это будет засчитываться за удачную попытку, — поясняет отец и тут же обращается к Филу: — А у тебя обычное дело — сбить свою цель. — Ясно, — соглашается Фил. А какой ещё у него выбор? — Десять попыток на каждого. А там уж посчитаем, кто у нас самый меткий, — не отводя взгляда, говорит отец с ухмылкой и выражением глаз «не облажайся», и уж потом идёт обратно в дом. Так, сосредоточиться. Нужно срочно сосредоточиться… — Готово, — расставляются бутылки в ряд. Фил забирает из рук отца «Кольт», держит крепко. Вспоминает вес, пока щупает пальцами рукоять, выступающие на ней линии. Рядом раздаётся шум — Мэдс стаскивает с себя резким движением джинсовую куртку, отдаёт одному из «Сынов», которые подтягиваются к нему ближе, подначивающе хлопают по спине, поощряют. Остаётся по итогу в одной футболке, которая облепляет его плечи и руки так, будто этот наследник викингов только что в конкурсе мокрых маек участвовал. В принципе, и впрямь мог бы с сисястыми девахами посоревноваться — грудак у этого качка такой, что впору пивные банки давить. — Кто первый?.. Не успевает отец закончить, как раздаётся уверенное: — Я. Мэдс выходит вперёд, прикидывает расстояние, деловито интересуется: — Бросать отсюда? Исайя подтверждает: — Да, сын. — Далековато… — прикидывает Берт, а он знает в этом деле толк. — Он справится, — говорит Исайя. Мэдс ничего не отвечает — лишь коротко дёргает крыльями носа, хватая цель глазами, и тянет назад руку, доставая с пояса нож. Армейский, с до́лом по центру, зубастым по верху остриём и перекрестьем гарды. — Поддержим нашего гостя, — хлопает отец в ладоши. — Пожелаем ему уда… Глухой звук вонзившейся в дерево стали прерывает его речь. — Как я погляжу, удача ему не нужна, — продолжает отец хлопать под победные возгласы «Сынов». Мэдс проходится до бревна, вытаскивает из него свой нож и возвращается обратно. Выжидающе замирает и только сейчас Фил понимает, что настала его очередь. Живот подводит. Ладно. Он стаскивает куртку, которая ограничивает его движения, остаётся в одной рубашке. Поднимает руки и целится, чувствуя в них знакомую тяжесть. А ещё баланс, расстояние, прицел… Пуля скалывает горлышко бутылки, отчего её качает, но в итоге она падает — есть очко. Чёрт, слегка потерял хватку. — Пока один-один, — говорит отец, многозначительно глянув на Фила, — мол, выкрутился. От того, как удерживает Мэдс в пальцах нож — будто он невесомый, — как играет им, легко балансирует, у Фила неприятно тянет под ложечкой. И это ощущение только усиливается, стоит Мэдсу вновь вогнать лезвие в круг дерева. Надо достойно ответить. В этот раз Фил примеряется дольше, но и результат лучше: пуля со звоном сбивает бутылку, и она сваливается куда-то назад. — Добрый выстрел, — хвалит Исайя. — Это он ещё не разогрелся, — хмыкает Берт. — Значит, веселье только начинается. За Мэдса болеют вовсю, так что очередную его удачную попытку поддерживают громким свистом и хлопками. Фил, наверное, тоже бы поддержал. Если б только у него на шее не висело ярмо обязанности собственного выигрыша — во что бы то ни стало. Но он и впрямь хорош, он держит оружие в руках с тех пор, как себя помнит, он лучший, — потому пуля выбивает донышко у бутылки. — Ну что тут скажешь, не зря хвалили, — расплывается Исайя в ухмылке. — И правда, мальчики прекрасно справляются. Так легко… Отец глядит на них поочерёдно, с мягким прищуром. — А может… повысим ставки? Исайя смотрит на него заинтересованно, Мэдс выглядит безучастным, а у Фила осьминог в животе начинает обвивать кишки. — Значит, Мэтисон даже пьяным в цель попадает? — говорит отец, прикрывая один глаз, вспоминая слова Исайи. — А если так: шот виски — попытка. Разговоры вокруг враз становятся тише. — Посмотрим, у кого голова крепче. Исайя молчит, раздумывает, а потом складывает на груди руки и громко хмыкает: — Я смотрю, трудных задач вы не боитесь. — Бояться не приучены, — отвечает Берт, приподняв подбородок. — Как говорил мой отец, а до этого его отец: «Ренье не сдаются и пощады не просят» — так у нас уже пять поколений заведено. На том и стоим, хоть многим оно не нравится. Исайя едва заметно кивает, прежде чем сделать свой ход: — А мой отец говорил: «Вулфарды не спрашивают, прежде чем берут» — и за это его ох как не любили. Жёстким был, несгибаемым, как та кочерга, но всему в жизни меня выучил. — Значит… Вокруг становится совсем тихо, все ждут вердикта. — Повысим ставки, — кивает Исайя. — Вот это дело! — громко говорит Берт под гомон выпивших парней. Пока остальные обсуждают предстоящую забаву, он скрывается в доме и тут же возвращается с большим подносом, на котором стоят наполненные виски шоты. — Кто начинает? Мэдс кривовато ухмыляется, ведёт мускулистой шеей, её разминая, и произносит: — Похоже, я. Он берёт поданную ему рюмку и быстро опрокидывает её — за что тут же платит поперхнувшимся дыханием. — Ничего-ничего, это с непривычки, — по-дружески похлопывает его по спине Берт, выказывая поддержку. — Наше местное виски не всем по вкусу — забористое. Зато мы его сами делаем, в качестве можете быть уверены. А уж про самогон я вообще молчу — обязательно дам бутылочку в дорогу, чтобы поминали нас потом добрым словом. Мэдс уже прокашлялся, медленно втягивает в себя прохладный воздух, остужая гортань, и встаёт на позицию, примеряясь. И — конечно же! — попадает, чтоб его. Очередь Фила. Он берёт свой шот из рук отца, коротко выдыхает, готовясь к тому, что обдерёт глотку, но выпивка оказывается не такой уж поганой. Разбавленной, что ли, с мягким вкусом — и чего это Мэдса так проняло? Может, не в то горло попало?.. Господи, а с хрена ли он вообще об этом париться должен? Фил поводит плечами, разминает левое, когда-то выбитое — Брэд Такер, гандон хренов и по совместительству главный задира школы ещё в старших классах постарался, — поддерживает рукоять снизу ладонью и снова нажимает курок. Бинго! — Про бутылку я напомню — даже не думайте, что забуду, — говорит Исайя, перекрывая громкий говор остальных парней, обсуждающих происходящее. — Ещё б я упустил возможность попробовать такую выпивку. — Мы и виски добавим, он у нас приличный, — обещает Берт. — Не то, что в магазинах продаётся, — то так, на побаловаться для сосунков. — Ну спасибо, — благодарит Исайя. — Мы к своим люди щедрые, — расплывается отец в благодушии. — И делиться умеем. Намёк отнюдь не прозрачный, и понят он сходу. Тем временем Мэдс пьёт следующий шот и на этот раз обходится без прежней реакции — проглатывает одним глотком, запрокинув голову, отчего светлые волосы мажут по спине, опускаясь почти до лопаток. Нож всё так же ладно лежит в его руке, как родной там устраивается, но теперь Мэдс более собран, не показушничает. Берёт пару секунд, когда заносит руку, и только потом кидает — лезвие втыкается в круг мишени, как и оговорено. Фил иного уже и не ожидает. Он проглатывает свою выпивку, пока провожает взглядом затянутую в чёрное широкую спину Мэдса, который вновь пошёл за своим ножом. — Парни, а может, костерок запалим? — говорит Берт, наблюдая, как очередной выстрел Фила сносит бутыль куда-то в сторону поленницы, полной дров. — А то холодает. Да и мясо после убоя в холодильнике осталось — можно приготовить. Много еды для кодлы накачанных пивом мужиков не бывает, так что идею поддерживают все. Фил тащит по указке дрова, отец приносит из дома рубленые куски мяса, всё это бросается в здоровенную жаровню, и в итоге спустя не так уж много времени в ней вовсю полыхает огонь, освещая оранжево-жёлтым площадку перед складом, — солнце зашло, так что двор погружён в темноту везде, куда не доходит яркий электрический свет дома и хозяйственных построек. Странно — и чего это отец перерыв сделал? Отдохнуть, что ли, дал им? Наскучило?.. Вполне может быть. — Ну что, продолжим? — вещает Берт довольно. А, нет. Всё повторяется ещё пару раз — Мэдс кидает нож, Фил стреляет, они пьют, и снова то же самое… Только Мэдс уже не так в себе уверен. То есть — ведёт себя по-другому. Не говорит ни слова, не улыбается, становится совсем уж хмурым, да и двигается иначе — тяжелее, выверенней, будто оседает в землю протекторами своих грубых ботинок и добавляет к каждому действию дополнительное усилие, ему приходится его прикладывать. А на предпоследней попытке ждёт слишком долго, забирает назад со лба волосы и щурится, словно стал хуже видеть, не может поймать мишень. Он бросает, попадает, но… Ага, в самый край круга. Исайя не говорит ни слова, но линия его рта становится совсем тонкой. — Разумеется, это можно засчитать, как удачную попытку, раз мишень задета, — Берт снисходителен. Исайя всё так же молчит, двигает челюстью, отчего усы слегка топорщатся, и наконец произносит: — Кто тут хозяин, того и суд. Значит, засчитаем. Он выглядит вроде как спокойным, отвлекается на своих людей, что подтянулись ближе к огню и о чём-то треплются, а потом снова возвращает свой взгляд сначала на Мэдса — который стоит на месте с того самого момента, как кинул нож, — а потом на Фила, на оружие в его руке. — Твой ход, сынок, — напоминает он. А, точно же. У Фила ни одного промаха, ему везёт, и всё равно он на нервяке. Хотя чего это везёт — он каждое очко честно заработал, как есть выиграл. Стрельба всегда была тем, что ему отлично давалось и что он любил. Он даже подумывал о колледже и спортивной стипендии, ему предлагали… — но потом об этом узнал отец. Большого разговора, кстати, у них так и не состоялось, но Фил не тупой и без головомойки всё понял: он должен продолжить семейное дело. Стать следующим после отца, кто им займётся. Потому что есть вещи, возложенные на тебя свыше. И кто Фил такой, чтобы им противиться?.. Раздаётся звон брызнувшего во все стороны стекла, и Фил только сейчас приходит в себя. Оказывается, он выбил — да с такой точностью, что бутылка разлетелась во все стороны изумрудными брызгами. — Отлично сработано! — расплывается Берт. — Красиво… красиво… — повторяет Исайя, пока гости свистят и улюлюкают, подкормленные мясом и зрелищностью выстрела. Счёт равный. Эта попытка — последняя. Мэдс берёт оставшуюся на подносе рюмку, пьёт махом, проливая часть на пальцы и резко ставя обратно, и только потом разворачивается к своей мишени. Стоит долго, странно покачиваясь, — как медведь-шатун, потревоженный во время зимней спячки, вылезший из своей берлоги, охреневший и такой же злой, — примеряется, просчитывает… — Мэтисон, не заставляй нас ждать, — говорит Исайя, по-прежнему сложив на груди руки. Мэдс переводит на него взгляд — тяжёлый, поплывший, — а потом медленно сглатывает, дёргая кадыком, и кивает. — Удачи, — желает ему отец с ободряющей улыбкой. Вот только глаза… Глаза у него — как у проклятущего, уложившего Фила в постель на неделю Брэда Такера, когда тот нёсся на него на парковке школьного двора всей тушей, впившись намертво взглядом подхватившего бешенство быка. Мэдс пригибается, топчется, вкапываясь рифлёной подошвой в заросшую травой землю, выстраивает позицию, держит нож — так, что вены голубоватыми ручейками вздуваются от костяшек до границы облепившей бицепс футболки. Дышит медленно — настраиваясь, успокаиваясь, — с почти нежностью перехватывает лезвие, поглаживает его, ловит баланс. Наконец-то кидает. — И что тут у нас… — начинает Берт с любопытством, рассматривая результат броска. Даже отсюда Фил видит, как постепенно склоняется полузастрявшее в бревне лезвие, как соскальзывает, грозя упасть, удерживаясь в дереве самым кончиком острия, буквально чудом… И всё-таки оно удерживается. В последний раз Мэдс не промахнулся. — Победа! — изрекает Берт, разводя руками — мол, ничего тут не поделаешь, выиграл по правилам. А вот Исайя молчит — только желваки на щеках ходят, когда он неторопливо двигает челюстью, будто крошит ею что-то. «Сыны» окружают Мэдса, чего-то ему говорят, хлопают по плечам, суют в руку пиво, но он безучастен, отрешён, хоть и хватает на автомате пальцами бутылку. Когда он поднимает руку, Фил замечает в свете костра влажные пятна на его подмышках, а на лбу блеск испарины, которую он стирает ладонью, пока вновь забирает назад светлые волосы — скорей по привычке, потому что так-то они ему не мешают. — Последняя попытка, и мы узнаем, кто тут лучший, — напоминает Берт, и Фил резко отводит взгляд от лица Мэдса. Теперь это привычно, совсем легко — тело вспомнило всё, чему его учили годы, — потому заработать последнее очко так же просто, как отобрать леденец у младенца. — Десять из десяти! — хлопает Берт, и это подхватывают все присутствующие. Что ж — всё кончено, можно выдохнуть. Исайю отвлекает Берт, они о чём-то начинают говорить и постепенно смещаются к полыхающему костру с жаровней, на которой разложено готовое, исходящее соком мясо. На улице темно, не так уж холодно, но к огню тянутся все — это что-то вроде инстинкта, заложенного в человеке, который срабатывает даже тогда, когда цивилизация прочно заняла своё место в его разуме, укоренилась в нём. Но чуть что, отойди он от неё, и тут же врубается древний мозг, зов всё ещё живущей в нём рептилии, который нашёптывает — замереть, бежать, сражаться. Убивать… Фил отступает в тень, наблюдает из темноты за собравшимися, отцом, Исайей, но больше — Мэдсом. За своим недавним соперником, который вот вроде был со всеми, а теперь стоит особняком, отделившись от толпы, тоже пытаясь уйти в тень, — вот только огня слишком много. Он достаёт до Мэдса, стелется у его ног, заползает на кожу ботинок, отражается всполохами на его лице со слишком яркими, сатанело пьяными глазами, пляшет алым на пальцах сложенных колыбелью ладоней, внутри которых ещё один огонь — крохотный, поджигающий. Мэдс палит сигарету, глубоко вдыхает и тут же выпускает дым — сизым облаком, тяжёлыми клубами, которые делают его силуэт нечётким, размытым. Только глаза сияют стеклянным, льдистым, несмотря на зарево жгущего воздух пламени, залившее всё вокруг. Слишком долго Фил не отводит взгляда — странно отсутствующего, будто он в полусне, — пока не слышит тихое бежать и тогда уже отворачивается. Уходит, ведомый незнакомым тревожным чувством. В Мэдсе есть что-то, что Фила беспокоит. То, что вызывает желание это взять. Дом встречает его тишиной — все на улице, кухня совершенно пуста, а посуда убрана, не считая стоящих около мойки подносов с шотами и пролитым по ним виски. Пить после него жуть как охота, так что Фил забирает первый попавшийся стакан и наполняет его водой, которую с жадностью проглатывает. Наливает снова, скользя взглядом по злосчастным подносам… И отставляет. Он не понимает, что толкает его протянуть руку и взять один из шотов с желтоватыми остатками на дне — тот, из которого пил Мэдс. Поднести к лицу, принюхаться, дотронуться губами, глотнуть… У Фила враз сводит желудок, желчь подступает к горлу. И не потому, что это адское пойло, которое можно использовать как топливо, способно прожечь ему дыру в кишках, а потому, что накрывает пониманием, — отец сжульничал, опоил Мэдса. Что значит — не было никакой победы. Грош ей цена. *** Филип оказался несносным мальчишкой. Заносчивым, нелюдимым и злым. Единственный, с кем он ладил, был отец — но то потому, что у них никого кроме друг друга и не осталось. Отца он слушал, с ним был покладистым, однако стоило тому исчезнуть из виду, как Фил становился сущим наказанием. Нет, он не делал ничего дурного, не проказничал и не устраивал потасовок, но он точно не был тем, кто нравится другим людям. Они ему не нравились тоже. Фил относился ко всем так, будто они не настоящие, просто фон, всего лишь декорации. Не вовлекался в игры, плевать хотел на всякие сборища мальчишек — ни разу он не влился ни в одну стайку, в которую те сбивались на улице или школьном дворе. Он считал себя другим, одиночкой. Не хотел участвовать в бессмысленном галдеже, который его сверстники поднимали, — вечно они о какой-то ерунде болтали. Его интересовало другое. В его голове были иные заботы. Такие, о которых эти желторотые и слыхом не слыхивали. Учёбу на новом месте Фил начал с того, что извёл директрису, — так, что настроил её против себя до конца школы. Он не был груб, не вёл себя вызывающе, просто игнорировал её нравоучения. В то время как остальные старались ей угодить, заслужить одобрение, он считал её… глупой. Она напоминала ему тёлок, которых на ранчо приводили к племенному быку и которые толпились около него, ожидая своей очереди. Её звали мисс Лейн, у неё были чёрные кудри вокруг лица и большая грудь. А ещё она любила порядок и считала, что имеет право устанавливать его, — указывать Филу, как и всем в школе, что делать. Вот только тут она просчиталась, ибо на всём свете был только один человек, которого Фил слушал беспрекословно. Так что, когда она пыталась в очередной раз продавить его, заставить подчиняться, Фил в свою очередь делал вид, что её нет. Что она — пустое место. И оттого мисс Лейн прямо-таки корёжило. Особенно после того, как она вызвала в свой кабинет отца на беседу и получила от него… ровным счётом ничего. Больше, чем ничего, — прикрытую вежливостью угрозу, ненавязчивый совет отстать от его ребёнка. И мисс Лейн пришлось смириться. Папа это умел — заставлять других делать так, как ему надо. В старшей школе мало что изменилось — никаких друзей дальше «привет-пока» (Марти Салливан не в счёт, он уехал слишком быстро, да и расстались они точно не по-дружески), никаких гуляний после занятий. Только ранчо, только работа — её там было по горло. Зато у Фила появился Фрам. Настоящий друг. Пиппе Фрам тоже нравился. Они с ним ладили. Он её чуял — как все животные, видел дальше людей. Любил. И она тоже его любила, потому что в нём нуждалась. Потому что быть всё время невидимкой, не иметь ни воли, ни голоса было тяжкой ношей. Что Фила занимало помимо Фрама, так это книги. Он много читал. Каждый день — кого-то не заставишь, а его попробуй оторви, иногда до ночи заседал с новой книгой. Хорошо, что бабуля, мама отца, считала приличным покупать их и успела собрать в доме настоящую библиотеку. Занимала она целую комнату — среди добытых мужчинами их семьи трофеев, растущих будто из стен рогатых и клыкастых голов, стояли тяжёлые стеллажи из морёного дуба, заполненные рядами подогнанных один к одному корешков с вязью названий. Фил постоянно бывал там, садился прямо на пол у окна и увлечённо читал всё подряд: сказки, байки про пиратов, жутких людоедов, про всадника без головы… Дикий Запад, индейцев, космос… про драконов, иные миры… Пиппа наблюдала за ним в такие моменты с нежностью. А ещё ими пользовалась — заглядывала вместе с Филом на страницы и впитывала в себя все эти погони, тайны, драмы и любовные истории (Фила больше интересовали приключения). Про любовь было самым захватывающим. Мальчишкам на такое, конечно, плевать, но вот Пиппа… Ох, как же она упивалась моментами, когда герои встречались, расставались, преодолевали препятствия на их пути, страдали, обретали долгожданное счастье… В этом было что-то волшебное, незнакомое, жалящее колючими искрами. Настолько живое, что вся сущность Пиппы тянулась к этим выдуманным, но таким реальным людям, сливалась с ними, билась в унисон, и в этот момент она тоже была реальной. Воплощённой и осязаемой, а не призрачной. То же самое она ощутила, когда увидела Мэдса. Это было гулко, сильно и пугающе. Гулко, потому что все звуки стёрлись. Сильно, потому что в этот момент она почувствовала себя почти настоящей девочкой, почти живой. А пугающе… Таким был сам Мэдс. Пиппа ведь, как и все девочки, настоящие и не очень, ждала принца. Своего Героя. О нём мечтала. Да, мечтать она могла — только очень тихо, чтобы Фил не слышал. И она мечтала, заходила на цыпочках в свою воображаемую комнату с распустившимися на стенах цветами и россыпью мерцающих на потолке звёзд, расставляла по подоконнику единорогов, дельфинов, лебедей — свой стеклянный зверинец, — и садилась рядом в белоснежном воздушном платье с атласной лентой, которое было выставлено в витрине главного магазина их городка и которое никогда ей не достанется. Опираясь предплечьями о подоконник, Пиппа укладывала на них личико и, пока смотрела на бесконечный простор полей, воображала, как по ним прискачет Он. Её спаситель. Самый благородный, добрый и сильный мужчина на земле. И он совсем не был похож на Мэтисона Вулфарда. Кроме, разве что, силы. Уж она была, тут не поспоришь — всё в нём кричало ею. Его походка, его большое тело, звук его голоса, его глаза… Глаза. Они не обманывают, они не лгут, они всегда предрекают неизбежное. Потому Пиппа сразу же от них отвернулась. Поспешила бежать, подобрав юбки, но далеко уйти она не могла — они с Филом были слишком прочно связаны. И всё, что ей оставалось, — зажмуриться. Очень-очень крепко. Не смотреть, не думать, не чувствовать… Но она была слишком слабой. Всего лишь девчонкой. И она снова посмотрела — в ночи́, у костра. Почти ступила в свет его пламени, подошла к границе. Всего разок. От одного раза ведь ничего не будет?.. ***