Постоянство Полярной.

*** Так — эта слишком широкая, тут рукав коротковат, тут молнию заедает… Почти в ритме гранжа, льющегося в комнату из стоящего на столе кассетника, Фил отшвыривает вещи одну за другой, бракуя. Н-да, не так-то просто выбрать что-то на все случаи жизни в одну поездку. Всё не то. Не нравится ему, не подходит — хотя обычно подходило ж, носил как-то, не жаловался. А вот теперь начинает видеть изъяны, мелочи какие-то дурацкие, циклится на них. Он как будто на гулянку собирается. Фил смотрит на часы, проверяет время — чёрт, почти не осталось. Выезжать совсем скоро, «Сыны» уже приехали, тусуются с остальными парнями, оформляя груз, а он тут бродит в одной рубахе, ещё и раскидал всё. Ай, нафиг! Фил бросает в сумку наобум какой-то минимум шмоток, а остальное запихивает в шкаф, скомкав грудой. Забирает с кровати брюки, натягивает их на себя, вжикает молнией и пуговицу застёгивает уже на ходу, пока бредёт к столу. На нём свалено в кучу много чего, как и на полках над ним (эти старые журналы вместе с дурацкими моделями машин пора б выкинуть, а вот с плакатом Nirvana он хрен расстанется), так что приходится потрудиться, чтобы найти там пояс. Чёрт, чистую футболку не достал думает Фил, пока вдевает его, звенит пряжкой… «Come as You Are» гремит так, что ничего другого не слышно, но Фил не слышит, а чувствует. Знакомое тепло в затылке. Рефлекс срабатывает впереди мысли: рука хватает лежащий среди груды хлама «Кольт», вскидывает, когда Фил резко поворачивается и так же быстро наставляет оружие на… Мэдс Вулфард собственной персоной стоит в дверях и пялится на него в полной невозмутимости. На нём всё те же ботинки, чёрные джинсы, в обтяг футболка, только джинсовку сменила косуха из глянцевой кожи — маслянистая, кое-где с заломами, ношеная, но от того ещё более крутая. Ага, а Фил стоит перед ним в едва застёгнутых штанах, ещё и босой. Гадство. Фил опускает оружие и только потом тянется к кассетнику, вырубая музыку. — Ты долбоёб? — кидает он зло. — Я же мог тебя пристрелить. Мэдса это вообще не впечатляет. — Я смотрю, ты всё грозишь, но не делаешь, — бесстыже напоминает он ему об их прошлой встрече. Пистолет запихивается в кобуру, когда Фил забирает её со стола. — Ты чё, блин, тут делаешь? — чтобы скрыть нервозность он делает вид, что очень этим занят. Голос Мэдса издевательски приторный: — И тебе привет. Как приятно, что ты рад меня видеть. — С хрена ли? — Фил от такого аж вскидывается. — Ты чё припёрся? Оборзел совсем, ходить тут, где вздумается? Мэдс молчит поначалу, явно дразнит, а потом отвечает неохотно: — Твой папаша там тебя ждёт не дождётся. Ну я и подумал: «мой дом — твой дом», гостеприимство, все дела… — приподнимает Мэдс брови. Вот так пусти козла в огород. Точней волчару. — Свали, а? — рекомендует Фил миролюбиво. Пока. Вместо ответа Мэдс приваливается плечом к косяку — вот же скот наглючий!.. — Чего ждёшь? — Фил тем временем кладёт оружие обратно на стол. — Про личное пространство слышал? — Про право личной собственности слышал? — Мэдс складывает на груди руки. — Нож верни. Чёрт… точно. Фил ведь так и не отдал нож, который забрал у Мэдса — забыл тупо. Как пришёл после их ночного брожения, так спать завалился и до обеда из комнаты не вылазил, а как очухался — «Сыны» свалили уже, так что вернуть не было возможности. Нож так и лежал на столе среди остальных вещей. Ну как лежал — Фил иногда брал его. Рассматривал. Красивый такой: рукоять из кости белой, резная, явно ручной работы, а клинок тонкий, обоюдоострый, для глубоких ударов — чтоб колоть, не резать. — Да пожалуйста. На его лице безразличие, когда он забирает со стола нож, идёт к Мэдсу, а потом протягивает ему рукоятью вперёд — этикет, вежливость, вся херня. — На, — бросает он как можно ворчливей — мол, берёг тут твоё добро, которое мне ваще не упало. Мэдс поначалу не двигается, так и держит руки переплетёнными на груди, смотрит на Фила. Медленно съезжает взглядом вниз (отчего пальцы на голых ступнях невольно подбираются, а живот дёргает в нервяке — ну конечно, Фил с этим качком не сравнится, куда ему до этих мышц, которые даже под одеждой проступают) и в итоге останавливает его на собственном ноже. Только потом Мэдс оттаивает, протягивает руку и забирает своё. — Заныкать хотел? — цепляет он на губы ухмылку, пока поигрывает ножом, крутит лезвие в пальцах. А сам глаза в глаза смотрит — зараза, снова эти его гляделки. — Больно надо. — Фил чуть выше поднимает подбородок. — Нахера он мне? — Вот и я о том думаю. Они стоят друг напротив друга, быкуют, — иначе Фил не может объяснить то, что происходит. А силы-то неравны, этой схватки ему не выиграть, и всё равно он не отступает. Грудь под рубашкой распирает от воздуха, на каждом вдохе приподнимает, как и грудную клетку Мэдса под масляной чёрной кожей. Тот дышит медленно, тяжело, вроде как с угрозой, доставая до Фила каждым выдохом, щекотным мазком пёрышка задевая им по подбородку, и делает это так долго, что тот уже потерял счёт времени… Мэдс вдруг дёргает крыльями носа, шумно выдыхает через ноздри и отступает. Всего на шаг — чтобы вернуть нож на своё законное место. Он наклоняется, и, пока засовывает лезвие обратно за голенище ботинка, Фил в подробностях может рассмотреть его сверху: затянутые в кожу плечи, собранные назад кудри и мускулистая шея, на загривке которой лежат завитки светлых волос. — Мне собираться надо, — бросает Фил. Отворачивается и идёт в сторону кровати. Подхватывает с неё сумку и копается в ней, вроде как проверяя содержимое. Лезет в тумбочку, забирает всякую мелочь, сгребает с неё бумажник, а Мэдс тем временем заправил брючину, выпрямился и наблюдает за ним со стороны, подняв обе руки и устроив их на верхней дверной перекладине, будто подтягиваться на ней собрался. Однако он лишь гнётся, подаваясь вперёд, отчего слышно, как скрипит кожа его куртки. — А у тебя мило, — бросает он, обшаривая комнату взглядом. Останавливает его на стене над кроватью и тут же расплывается в похабной улыбочке: — Бо-о-же, ты спишь с постерами в изголовье… Смотришь на них, когда дрочишь? Тебя такое заводит? Вот же гад. Фил так и знал, что он привяжется к его любимым фильмам и музыкальным группам. А вот к голым бабам на развороте какого-нибудь «Плейбоя», небось, не было бы никаких вопросов. — Очень смешно, — кривится Фил в фальшивой улыбке. — По-моему, да, — хмыкает Мэдс. И буквально растекается лыбой Чеширского кота, когда натыкается взглядом на наручники для задержания (которые Филу вместе с фальшивым полицейским значком подогнал как-то ради прикола Финч), пристёгнутые к изголовью кровати, да так и оставленные по дури там болтаться. — Любишь пожёстче? — Мэдс скалится, демонстрируя зубы. А потом добавляет: — Я вот люблю. По правде — в этой комнате и этой постели не было ни одной девчонки. Если Фил и зависал с ними, то на чужой территории и то походя, на вечер в баре. С девчонками у него только так и складывалось — он умел их цеплять и недолго изображать безудержное веселье, прежде чем по-тихому сваливал. Как веселился Мэдс, оставалось только догадываться после его «тебе лучше не знать, как я развлекаюсь» и речей про объезжающих его дружка тёлочек. С этого кобеля станется тройничок устроить или марафон на выносливость, небось, в бардачке полно гандонов. — Что я люблю — не твоё дело, — огрызается Фил. Он оставляет в покое сумку и лезет в шкаф. Распахивает дверь, прикрываясь ею от Мэдса, отгораживаясь от него, и к его удаче из кубла скатанных в ком шмоток замечает торчащий край футболки. Её Фил вытаскивает с максимальной осторожностью — а ну, с позором вывалится всё прямо пред светлые очи придурка этого. Футболку он кидает в сторону сумки с вещами. — Ты своё получил — чё ещё надо? — упрямо заталкивая её внутрь, бурчит он. — Будешь пялиться, пока я не соберусь? Мэдс не говорит ни слова, лишь коротко ухмыляется. Ждёт буквально пару секунд, прежде чем отпускает руками косяк наверху, причём делает это ленивым томным движением — так животные потягиваются после сна, — а потом разворачивается и сваливает в сторону лестницы. Скрывается на ней, громко топая своими чёртовыми ботинками. Наконец-то ушёл! Свои Фил надевает без лишних глаз, туго затягивает шнуровку и уже после накидывает на себя чёрную толстовку, а сверху такой же бомбер. Сумку он вешает на плечо и последней из комнаты забирает бейсболку — ну не ковбойскую же шляпу брать. А он привык на голове чего-то таскать: прикрывать волосы, да и лицо тоже. На первом этаже тихо, вся движуха на улице — туда Фил и выходит. Грузовая фура стоит в отдалении, готова к отправке, а перед крыльцом собрался народ — трое «Сынов» с Мэдсом во главе и трое людей дяди Джоша, которых он отрядил в помощь. Хотя это скорее они будут присматривать за Филом, чем он за ними, — ну да и ладно. — Ну что, вроде со всем определились, — отец являет собой воплощение основательности. — График движения все знают. Связь держим регулярно. — С Исайей мы уже говорили, — кивает один из «Сынов». — Ну и отлично. — Мы впереди? — спрашивает он, имея в виду их машину сопровождения. Отец даже не раздумывает: — Давайте так — пока на нашей территории, первыми едут наши ребята. А уж как на вашу заедете, там вам рулить. — Добро. «Сыны» прощаются и направляются к своей тачке — здоровенному внедорожнику, куда гурьбой залезают. Мэдс с ними не идёт. — Ну, вы всё слышали, — говорит отец людям своего кузена, среди которых Сэм, Том и Эннис (Фил утром с ними познакомился, теперь их знает). Те разом кивают. — Лёгкой дороги, парни. Езжайте с богом. Они по очереди жмут отцу руку, удаляются, и теперь его внимание обращается на Фила с Мэдсом: — Ну а вы что? Каждый своим ходом? — Ну да. Я свою тачку возьму, — говорит Фил, поглядывая на «Додж». — Хорошо, если б так. Только твой пикап каждая собака до Шайенна знает, а то чёртово расследование комиссия пока так и не закрыла. — Отец вздыхает с недовольством, когда предлагает: — Думаю, удобней будет одной поехать. Подмените друг друга, если что. Зашибись радость-то какая. — Ладно, — соглашается Фил угрюмо. Мэдс в это время молчит. — И ещё, — отец протягивает чёрную трубу мобильника. — Будь на связи. Фил забирает сотовый без особого энтузиазма. Как пользоваться им он знает, просто на ранчо эта новомодная хрень редко когда нужна бывает. — Ну всё, в добрый путь, — наставляет отец напоследок и со своего места наблюдает, как Фил вместе с Мэдсом направляются в сторону стоящей поодаль… — Ого. — Чего? — тут же ощетинивается Мэдс. — Ты ездишь на этом? — Да. — В смысле… — Советую очень хорошо подумать, прежде чем ляпнуть что-либо насчёт моей тачки. Фил рассматривает выпендрёжный «Шевроле Корвет» — глубокого синего цвета, спортивный, приземистый. С глазастыми задними фарами и агрессивным силуэтом. — Я просто считал, что ты на джипе каком-нибудь гоняешь. — Просчитался. Мэдс обходит машину, садится на переднее сиденье и, пока натягивает на руки перчатки без пальцев, крайне неодобрительно смотрит, как Фил открывает соседнюю дверь и устраивается рядом, предварительно кинув внутрь сумку. Взгляд Мэдса становится ещё более недовольным, когда Фил копается в ней, укладывая внутрь сотовый, и замечает болтающиеся сверху кассеты с последними альбомами «Nirvana» и «Offspring». — Ты слушаешь это? — Ага. На лице Мэдса смесь отвращения с душевным страданием: — Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я их поставлю? Вообще-то Фил планировал их в своём «Додже» слушать, но кидает нахально: — Разве нет? На лице Мэдса то самое выражение, с которым несчастная мамаша смотрит на своё творящее херню чадо, прекрасно понимая, что деть его она никуда не может, а лупить в воспитательных целях — бессмысленно. Он заводит мотор, который утробно урчит и, прежде чем тронуться с места, бросает: — Кстати — даже не думай, что я пущу тебя за руль своей тачки. С низким рёвом и оглушительными гитарными риффами «Sad but True» «Корвет» стартует, вжав Фила в кресло. Тот морщится — «Metallica» слишком уж дерёт слух — и натягивает кепку пониже на нос, откидываясь затылком на сиденье. Определённо ему следует приготовиться к тому, что поездка будет малоприятной. *** Её застали врасплох, она совершенно не была к такому готова. Впрочем, к визиту мужчины в девичью спальню ни одна приличная девушка не была бы готова, что уж говорить о Пиппе, которая не смела о таком и мечтать. И, тем не менее, он был здесь — предмет её грёз собственной персоной. Сломал врата, проник за ограду стен и вторгся в святая святых. Пиппа жутко разволновалась, когда Мэдс появился на её пороге. С другой стороны, здесь не было ничего её. Фил был разгильдяем, неряхой, как и все мальчишки, — бросал вещи где попало, грязное мешал с чистым, не следил за порядком от слова совсем. На его столе постоянно валялось в одной куче всё — журналы, кассеты, одежда, книги, — включая еду. Чашки он собирал до той поры, пока было не из чего пить и только тогда с тяжким вздохом нёс их обратно на кухню, побросав внутрь огрызки, фантики от батончиков и прочий мусор, который он оставлял за собой. По-настояему интересовали его лишь три вещи: стрельба, верховая езда и поощрение отца, давно ставшее приоритетом номер один. Ну и музыка — в основном гранж, альтернативный или глэм-рок. Врубив погромче, Фил слушал свои "Nirvana", "Guns'n’Roses" или "Warrant", сидя на подоконнике и покуривая поначалу тайно, а потом и с молчаливого разрешения отца. Пиппе это всё не нравилось, она хотела другого. Своего. Воздушных занавесей, разноцветья подушек, белоснежного балдахина с огоньками гирлянд над кроватью, свечей, разных милых глупостей — тот же игрушечный домик… И это у неё было — но лишь в фантазиях, которые не отличались для Пиппы от реальности. Ведь если тебе некуда деться, а мечты просят воплощения, то ты найдёшь способ, изобретёшь лазейку. Жаль только, свою фантазию нельзя вложить в голову другому. Потому Мэдс оказался не в её воображаемой комнате с цветами на стенах и звёздным потолком, а в спальне Фила. И всё же… Ей показалось, что он ощутил что-то. Унюхал. Этим своим чутьём, шестым чувством, которое не обманешь. И она испугалась. Застыла, словно в свете фар. Хотела и не хотела быть им настигнутой. А ещё — будучи так близко, на самой границе тени и вечной лжи — она не могла не признать, что Мэдс был… Красив. Господи боже, как же смутительно ей было об этом думать!.. но не думать она не могла. Как и перестать глядеть украдкой. Она, конечно, не опустится до всех этих пустоголовых девчонок, которые только о парнях и галдели и теряли разум от одной их улыбки, но игнорировать очевидное тоже не станет. Потому честно признает, что Мэдс был… хорош собой. Такой, что взгляда не отвести. Эти его глаза с водной синью, руки огромные, разметавшиеся по плечам и широкой спине волосы, волчий взгляд и тяжёлая поступь, которой он приближался, — настолько, что недопустимо, кожа к коже, своей грубой к её сточенной, и тонкость этого последнего рубежа между ними вынуждала Пиппу уступать, принимать чужое, дышать им, его хотеть… От этих мыслей становилось жарко. От них в животе завязывался горячий узел и пылали щёки. Пиппа никогда прежде такого не испытывала, никто в ней такого не вызывал. Интенсивность овладевших ею чувств страшила, но и влекла, — слишком уж было в них хорошо, томительно-сладко. Она знала — ей следовало от них избавиться. Вытеснить, вытравить добела. Вновь заснуть, уйти в тень, стать больше, чем невидимкой, — фантомом… Но она не могла. Попросту не могла. ***