Постоянство Полярной.

*** — …да. Порядок. Границу проехали. Фил замолкает, слушает последние фразы, брошенные отцом, а потом отключается, задвигает антенну обратно в мобилу. — Ну чего там, дальше погнали? — подаёт голос Сэм. С остальными парнями он болтается у бока грузовика, стоящего около заправки, где они притормозили. — Норм, — кивает Фил, убирая телефон. — Можно ехать. — Может, перекусим? — предлагает Том — короткостриженый юркий парень, ненамного старше Фила. — А что, до ночёвки не потерпишь? — бурчит Сэм. — Да потерплю. Но нафиг надо, если вон забегаловка? Один из «Сынов», на вид мужик прожжённый (сигарета с терпким табаком как раз у него во рту), слегка щурится, пока наблюдает, как Эннис выходит из туалета на заправке, подтягивает повыше пояс за пряжку ремня и косолапой походкой направляется в их сторону, рассекая своим большим телом постепенно надвигающиеся сумерки. — Ты хотел сказать «обрыгаловка», не советую тут чего-то брать, — бросает он Тому. — Поддерживаю — хрен знает, что они тут в тарелку кладут, — кивает Сэм, оглядываясь. Они на окраине мелкого городишки, которых вдоль границы немало, — один от одного не отличить. Сонный, полупустой, утопающий в невежестве дешёвого рабочего труда, вырождающийся. Наполненный теми, кто либо слишком ленив, либо слишком туп, чтобы отсюда уехать. — А сколько до мотеля добираться? — влезает Том. — Минут сорок, — отвечает сосед прожжённого, очень с ним похожий (кажется, его Бен зовут). — Так нормально. — Там ещё рядом закусочная отличная, «Поли́н» называется. И у этой Полин такие… — многозначительно хмыкает Бен, поводя около груди руками, и заканчивает прозаически: — Блинчики. С пальцами отхватишь. А уж про рёбрышки барбекю, которые она подаёт, я вообще молчу. — Ладно — вы как хотите, а я к Полин, — изображает энтузиазм Сэм, недвусмысленно поправляя мотню штанов. Парни ржут. — Поддерживаю, — говорит подошедший Эннис. — Эй, ты ж женат! — напоминает Том. — Господи боже, у тебя одна только случка на уме, — ворчит Эннис, которому перевалило за сорок. — У меня спина больная, грыжа уже года три как, так что, если я срочно не свалюсь на горизонтальную поверхность, моей пояснице кранты. — Кто взял с собой старпёра? — Том делает вид, будто кого-то ищет. — Я те покажу старпёра, щегол, — замахивается шуточно Эннис, а Том нарочито испуганно уворачивается от него. В итоге всё равно попадает в захват Энниса — тот держит его шею сгибом локтя, подтаскивая к себе и приговаривая: — Не рыпайся, хуже будет. У меня хватка дай боже, по молодости бычкам бошки крутил. — Мужики, ну, может, поехали уже? — тянет Сэм. Том вырывается от Энниса — точнее, тот его отпускает — и достаёт из заднего кармана ключи (он на месте водилы): — Ага, давайте валить, а то ближе к ночи приедем. Народ вразнобой кивает, начинает неторопливо растекаться от грузовика в две стороны к своим машинам, как тут подаёт голос Мэдс: — Вы езжайте, а я догоню. Прожжёный (точно, его Боб зовут!.. ага, Бен и Боб, прям братья-акробатья) достаёт изо рта свою жутко вонючую сигарету и настороженно спрашивает: — Чего так? Мэдс тянет в сторону щёку, недовольно кривясь, и отвечает: — Я всё же здесь чего-нибудь перехвачу. Жрать так охота, что кишки к спине прибило. Разделяться — так себе идея, но мотель, где они ночуют, и правда недалеко, а отсутствие Мэдса на безопасность груза не повлияет (с полудюжиной-то здоровенных вооружённых мужиков в охране). — Ну как знаешь. — Боб снова засовывает в рот сигарету, возобновляя своё движение к джипу. Том оборачивается, вопросительно приподнимая бровь, и смотрит на Фила — мол, ты ж с нами? И, по идее, да, нахрена ему Мэдс сдался, приедет же, никуда не денется… — Я тоже останусь. Фил ловит на себе удивлённый взгляд — и это взгляд Мэдса. — Перекушу чего-нибудь. Есть охота, — находит он оправдание. На самом деле не в том причина. Просто он выполняет задание, которое дал ему отец, — приглядывать за этим ушлёпком. А глядеть за ним нужно в оба, Фил это уже понял. Мэдс из тех, кого оставь на минуту, и он тут же наворотит какой-нибудь херни просто потому что. Потому что «неприятности» — это, сука, его второе имя. Том пожимает плечом, с остальными парнями загружается в машину, и всем конвоем они отъезжают от заправки. Мэдс смотрит на Фила с подозрением, но не говорит ничего — молча двигает в сторону одноэтажной забегаловки… бара… кабака… Короче, места, которое служит в этой долбаной глуши оплотом всех видов культурно-массовых мероприятий. На постепенно темнеющей парковке прилично так машин: грузовики дальнобойщиков, легковые, замызганные грязью пикапы ковбоев — вечер пятницы как-никак, пора отвести душу после тяжёлой трудовой недели. Внутри оказывается просторно, даже слишком — в вытянутом прямоугольно-длинном пространстве без стен, утыканном столбами деревянных опор, уместилось всё. Здесь и барная стойка, и куча столиков вокруг большого танцпола, и место для музыкантов, и бильярд. Даже есть огороженная квадратными тюками сена площадка с родео-быком — как Фил и говорил, здесь это один из любимых видов развлечений. Мэдс смотрит на всё это со скепсисом городского, которого зазвали на сельскую свадьбу, игнорирует один из свободных столиков и идёт прямо к барной стойке, ловя около неё официантку. Та недовольно дёргается, когда её локтя касаются, но тут же меняет гнев на милость, завидев приветливую улыбку и широкие плечи в чёрной кожанке. Пока Фил осматривается, медленно ковыляя к Мэдсу, тот уже всё порешал и идёт навстречу, заставляя сменить направление в сторону одного из столиков. Они усаживаются за него, Мэдс стаскивает с себя куртку, что делает и Фил, оставаясь по итогу в толстовке. По привычке он тянет кепку ниже, а рукав выше, открывая запястье. Смотрит на часы — восемь уж скоро. Ладно, посидят тут часик, а потом свалят. Фил берёт с укрытого скатертью в клетку стола меню, начинает просматривать и не успевает дойти до середины, как приносят закуски. — Остальное минут через двадцать, — улыбается барышня (Мэдсу, разумеется). — А… — Я нам уже заказал, не парься, — перебивает Фила Мэдс. И пододвигает пиво и большую тарелку с перекусом. Себе он забирает ровно то же. Фил уже сомневается в своей затее, решает поклевать того-другого для вида (только обрыгаться ему по дороге не хватало), но, отведав местной стряпни, меняет своё мнение. Не так уж погано, так что он уплетает хрустящий хлеб, вяленые помидоры, нарезку сыра и куриный салат с вдруг открывшимся аппетитом. Мэдс молотит всё, только пальцы мелькают. Никто не говорит ни слова. — Нормально, — хвалит Фил еду, чтобы разбавить установившуюся тишину. Ну, как тишину — музыканты играют что-то из кантри не переставая, да и народ тусуется на танцплощадке. В основном парами, но Фил знает — недалеко и до общей ковбойской плясовой. Тут этим танцам с пелёнок учатся. — Пойдёт, — говорит Мэдс, хватая последний кусок хлеба и откидываясь на спинку стула. Он осматривает погружённый в полутьму зал, площадку с висящими над ней гирляндами жёлтых огней, под которыми движется в медляке народ, окружённую тёмным деревом и разноцветьем неона барную стойку, за которой с одной стороны толпятся клиенты и официантки, а с другой под прибитыми на стене в ряд ковбойскими шляпами суетится крупный бармен, после чего произносит с долей подкола: — Ты вот так же свой досуг проводишь? Фил не остаётся в долгу: — Какие умные слова ты знаешь. Мэдс дожёвывает свой хлеб, с ленцой бросая: — Я полон сюрпризов — много чего знаю и умею. Проглотив его, он прогибается, будто пытается размять спину и меж лопаток хрустнуть, и вдруг спрашивает: — Девка есть? Хочется отбрить по первости, затем соврать почему-то, выпендриться, добавить себе весу, но в итоге Фил говорит правду: — Нет. — Чего так? — Не твоё, — Фил проглатывает «собачье», — дело. Мэдс выглядит так, будто ему только что кость бросили. — Какие мы нежные. — И тут же выдаёт с подначкой: — С хером проблемы? Или подкатом? Господи Иисусе, как же хочется взять за патлы и повозить эту морду самовлюблённую о клетчатую скатерть! А ведь вечер только начался. — Будешь докапываться, я тебя со своим хером познакомлю. И тебе это точно не понравится, — обещает Фил. Мэдс оглаживает зубы языком, приподнимает брови в издевательском «точно?» (боже милостивый, у него реально нет берегов, он испохабить может что угодно), и от этой его гадской шуточки у Фила опять нутро тянет — будто там заворочалось что-то, поселилось с того самого момента, как они с Мэдсом пересеклись, — вот только виду не подаёт. Говорит пренебрежительно: — У меня своих проблем достаточно, чтоб ещё с постоянной бабой напряг иметь. Мэдс вмиг серьёзнеет. — А вот тут не поспорю. Он смотрит на танцпол, где жмутся друг к другу парочки под какую-то слезливую кантри-балладу и выглядит так, будто ему их жаль. — Отношения — свиданки-цветы-подарки, лабуда вся эта — от них один только гемор. Лучше по-быстрому, на ночь. — Его рот расползается в блудливой ухмылке. — А ещё лучше в тачке на заднем сиденье. В том же туалете в одной из кабинок, да и в подворотне бара сойдёт. Мне не впадлу и так потрахаться. Он продолжает смотреть на танцпол, когда бросает: — Хочешь? — Чего? — Фил не сразу догоняет. — Говорю, хочешь на вечер замутить с кем-нибудь? — Мэдс кивает в сторону зала. — Девок полно. Фил пасует, как-то даже теряется: — Здесь? — Нет, бля, к тебе домой вернёмся. Если честно — Фил не хочет. И пытается отписаться первым, что в голову приходит: — А ты уверен, что… Это ошибка, он сразу понимает, но поздно. Мэдс поводит шеей, словно перед спаррингом разминается, смотрит исподлобья, растянув губы в не доходящей до глаз улыбке, и произносит, отметая любые возражения: — Выбирай любую. Твою мать, и вот кто его за язык тянул?.. Фил смиряется с неизбежным, разглядывает собравшийся около барной стойки народ, выбирает миловидную блондинку в джинсовых шортах, ковбойских сапогах и рубашке, завязанной узлом на талии, и указывает: — Вон ту. Мэдс ничего больше не говорит: поднимается с места, отметая стул в сторону, и уверенной походкой пилит к барной стойке — весь в чёрном, обтягивающем его идиотские мускулы, только льняные кудри лежат на спине светлым пятном. Фраер хренов. Он подваливает к блондинке, но вроде как не к ней, а за стойку, устраивается рядом. Нарочито громко зовёт бармена, делает заказ, махнув тяжёлой рукой, и «случайно» задевает плечо девицы — несильно совсем, а так, чтобы обратить на себя внимание. Что у него, само собой, получается. Девушка реагирует на такое вторжение поначалу возмущённо, но когда утыкается взглядом в раскачанную грудь, а потом ползёт им к лицу Мэдса, тут же смягчается. Ну а то: широкоплечий, ясноглазый, наглый — любимый тип почти всех баб. Белозубо улыбаясь, он произносит неторопливо-вкрадчивое «привет» (Фил отсюда может видеть, как он это делает, стопудово понизив голос для пущего эффекта) и начинает чего-то втирать этой мамзели. Та тает на глазах. Спустя пятнадцать минут они направляются в сторону Фила, и с ними ещё одна девушка — наверняка приятельница блондинки. — Это мой друг, о котором я говорил, — представляет Мэдс Фила, и тот чуть не давится пивом, прикрывая это покашливанием, тоже мне друган нашёлся. — Прошу любить и жаловать. В основном любить. Да уж, этот балабол за словом в карман не полезет. Девушки представляются — блондинку зовут Лорейн, а кареглазую шатенку Альма, — садятся за стол… И начинается чёртов брачный танец павлинов, иначе не назвать. Мэдс ведёт себя на удивление прилично, весь такой порядочный и цивильный при бунтарском хаере и прикиде головореза — от чего девки, конечно, тащатся, как уж по пачке дуста. А когда он заказывает самую дорогую выпивку… — Вы здесь надолго? — интересуется Лорейн. — Не знаем. Как получится, — отвечает Мэдс. И не врёт же, поганец. Разговор ведёт он — Фил всё больше молчит, пьёт пиво, кивает, улыбается время от времени. Не понимает, нахрена он в это ввязался, и уже жалеет, что не отчалил вместе с Томом и ребятами. Девицы его не интересуют, есть он не хочет (пить тем более), а смотреть за Мэдсом нет ни веселья, ни радости — наблюдать, как он перед бабами выёживается ваще ни разу не увлекательно. Ясен хрен, что у него для этого есть резон — он на одну из них глаз положил, — а вот Филу оно нафига? Он ни с кем не то что трахаться, обжиматься не собирается… Когда музыка сменяется на заводной мотив, Альма подскакивает: — Божечки, моя любимая! Тут же предлагает Филу: — Пойдём? Не успевает он ни подумать, ни ответить, как за него отвечает Мэдс: — О, причём с удовольствием. Он у нас шикарный танцор, не так ли? «Ах ты, падла брехливая» возвращает ему глазами Фил, пока произносит: — Разумеется. Когда же Лорейн пытается утянуть за собой Мэдса, тот отнекивается: — Я пас. Подожду, пока заказ принесут. Филу ничего не остаётся, как забрать обеих девушек и пойти с ними на танцпол. Играет та самая ковбойская плясовая, так что народ становится в шеренги, занимает каждый своё место, а после поначалу разрозненно, а потом всё более складно начинает двигаться в ритме мелодии, повторяя раз за разом серию движений, которая идёт по кругу «куплет-припев-проигрыш». Фил мотив знает, как и основные шаги танца, пару раз ошибается, зато потом двигается слаженно, вроде как с удовольствием, — в пику Мэдсу, разумеется. А то посчитает, что его проделка удалась. А вот хрен там! Танец заканчивается, следующий медляк, и Фил остаётся на площадке вместе с Альмой — ну не отбиваться же ему от неё, раз пригласила. Лорейн тем временем идёт за столик, болтает о чём-то с Мэдсом, они пьют, воркуют милыми голубками, и Фил не дурак, уже понимает расклад чего к чему. Когда они с Альмой возвращаются за столик, Лорейн забирает подругу и с ней удаляется в уборную «припудрить носик». Фил забирает бутылку пива, подтягивает рукав и поправляет ворот, потирает сзади ладонью шею, — жарковато, упрел весь. — Чё такой кислый? — интересуется Мэдс, лениво проследив за этим жестом. — Нормальный. Прохладное пиво, обволакивающее пересохшее после танцев горло, — то, что нужно. — Не нравится, что ли? — Да пофиг, — горьковатый вкус остаётся на языке со следующим глотком. Мэдс хмыкает: — Ну раз так… Я склеил, мне и выбирать. Мне блондинку, а тебе вторую, как там её… «Да хоть обеих забирай!» хочется ляпнуть, но Фил сдерживается. — Ты вроде с ней, — Мэдс делает жест, явно означающий «шуры-муры», — общий язык нашёл. — Нашёл. Не один ты умеешь с бабами ладить. — Завидуешь? — О, тебе бы очень хотелось. На самом деле Фил да, завидует. И в себе не уверен — вот ваще ни разу. Подстава отца до сих пор по совести скребёт и является ещё одним осколком, что режет шаткую самооценку, которую Фил раз за разом, день за днём в себе выстраивает. Его вечно кидает от ярой самоуверенности к полному провалу, который заставляет его выключать мозги и творить всякую дичь, лезть на рожон, — и понимать же, что ничего хорошего из этого не выйдет. Наверное, по той же причине он сегодня за Мэдсом попёрся — хотя очевидно же, что компания Фила ему нахер не сдалась. Мэдс как вещь в себе — непробиваемый, ни в ком не нуждающийся, сильный. И силу свою осознающий. Наверное, это и есть то, что в нём цепляет, та штука, которую хочется от него взять… Фил опрокидывает бутылку и делает из неё большой глоток, забивая его прохладой и горечью невесть откуда взявшийся в горле ком. Возвращаются девицы, рассаживаются, начинают снова болтать, — шумно, быстро, раскованно, алкоголь всегда развязывает язык. Совсем скоро приносят ещё выпивку и она идёт в топку общего веселья. Пьют, правда, только девушки (Мэдс лишь наблюдает, как и Фил, который цедит своё второе пиво, хотя мог бы и оттянуться, всё к тому располагает). Выглядит это со стороны не очень — будто они решили опоить девчонок, чтобы с ними покувыркаться. Впрочем, во-первых — кому какое дело, а во-вторых… Оно ж правда. — …только не говори, что ты ни разу не сидел на родео-быке, — обращается Лорейн к Мэдсу. — Нет. Она склоняется в его сторону, задев рукой и мазнув по нему светлыми волосами: — Попробуй. — Ещё чего, — Мэдс непоколебим. — Это кру-у-уто. Тебе понравится. — В вырез её рубашки видно декольте. — Очень в этом сомневаюсь. Лорейн закусывает нижнюю губу — ей наверняка кажется, что она выглядит при этом мило (чёрт, она правда милая и сладкая, как тот леденец) — и чуть ниже, грудным голосом произносит: — Давай так — я первая. Покажу, как надо. Глаза Мэдса опускаются до зоны «мои глаза выше», но, разумеется, никто ему этого не говорит. Всё ещё оставаясь там, он бросает: — А вот тут я только «за». — Покажи класс, детка! — смеётся Альма, провожая подругу взглядом, пока та вихляющей походкой направляется к механическому быку. Фил со своего места наблюдает, как она залезает на обтянутую шкурой имитацию живого быка (даже голова с рогами имеется), берётся за ручку впереди и ждёт, пока аттракцион включат. А когда включают… Что ж, отрицать, что выглядит это всё более чем привлекательно, — глупо. Все эти вихляния и плавные движения вверх-вниз — Мэдс прав, это совсем как секс. Особенно в исполнении девчонки со всеми её выгибонами и откляченным задом. Мэдс смотрит на это, развалившись на своём стуле, широко расставив обтянутые джинсами ноги, наверняка примеряется. Представляет, каково будет, когда оседлают уже его… — Ну как? — Лорейн немного запыхавшаяся, когда возвращается. Падая на стул, она берёт стопку выпивки и опрокидывает её. — Мне всё понравилось, — говорит Мэдс томно-низко. Господи, вот же пижон! — Теперь ты. — Не, я для такого не создан. — Только не скажи это местным парням — для них оседлать быка это дело чести, — смеётся Лорейн. — А ты пробовал? — спрашивает Альма Фила. Тот кивает. — Не хочешь?.. — подначивает она его. Разумеется, нет. — Может, покажешь пример другу? — Да ладно тебе, не дёргай его, — встревает Лорейн, вроде как защищая. — Может, он стесняется и непривычно ему — а тут сноровка нужна, опыт. Она улыбается Филу снисходительно: — Не переживай, мы к тебе приставать не будем. Никто не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь или не умеешь. Фил молчит, улыбается ей в ответ, пьёт пиво… А когда ставит пустую бутылку на стол, то поднимается, попутно бросая: — Ладно, уговорили. И идёт к чёртовому быку. Ну вот почему?.. Почему он такой дятел вспыльчивый, что не может держать себя в узде и не ответить на вызов? Народу вокруг немного, в основном все на танцполе или у бара, так что очереди из желающих нет, и Фил беспрепятственно проходит, занимает своё место. Взгромождается на волосатую спину — совсем как настоящая, — проверяет ручку на ней, крепление, но особое его внимание привлекает висящий над головой канат, зацепленный за перекладину крыши и смотанный у конца узлом, чтобы за него было легче держаться. За него хватаются, чтобы не свалиться, сигналят, чтоб остановить быка, но находится ему и иное применение. Фил дёргает его, проверяет, крепче стискивает коленями шерстистые бока и даёт отмашку. Бык начинает двигаться — сначала едва-едва, потом всё набирая скорость, — но Фил к этому готов. Он приблизительно понял, как оно работает, пока наблюдал за Лорейн, запомнил амплитуду движений, скорость и то, как они меняются, — ничего сложного, он с таким справится. А уж когда вычислит полный цикл… Фил отпускает руки, вообще не держится. Подстраивается под ритм в моменте, вливается в него. Бык движется размеренно, волнообразно, по часовой — правда, меняет угол наклона. И когда тот становится совсем крутым, рога чуть не упираются в землю, Фил делает, что задумал: ухватившись рукой за канат над головой, он поднимается, перекидывает ногу и седлает быка задом наперёд. Чуть присаживается, находя устойчивость, потом снова выпрямляется, почти в полный рост — и всё это без рук, только на одном ощущении равновесия. А когда механизм под ним делает крутой вираж, вновь хватается за канат, практически удерживает себя в воздухе без опоры и позволяет быку под собой прокрутиться на 180 градусов, прежде чем усаживается на него, как влитой, и занимает то же самое положение, какое было вначале. Так он делает — с разными вариациями — не один раз. И ему нравится, ему правда нравится. Держаться в седле — то, что у него действительно получается. Пусть здесь оно неживое, пусть всего лишь имитация — Фил-то учился на настоящем. Знает, каково это — прикасаться к животному, укрощать его, чувствовать его силу, злость, упрямство… покорность, когда оно решится тебе довериться. И это невыразимо. Лучшее ощущение, что он когда-либо испытывал в своей однообразной жизни. Он сосредоточен на движении, смотрит только перед собой, но слышит, как оживает рядом народ. Кто-то подначивает, одобрительно гудит, громко кричит в сложенные рупором ладони, слышно девчачье «й-и-х-а!» и мужской смех, кто-то хлопает… А когда время выходит, и Фил заканчивает своё представление (по-прежнему не держась руками, улавливая ритм всем телом) его ожидают настоящие аплодисменты. Ему приятно, он благодарно кивает, растягивая губы в улыбке. А потом легко спрыгивает и возвращается обратно за столик. Там ему достаётся шквал внимания от девушек: они наперебой хвалят его, расспрашивают, где он так научился, восторженно галдят (господи, как легко их впечатлить), и только Мэдс молчит, наблюдает, откинувшись назад на своём стуле, но сто́ит Филу посмотреть на него — отводит взгляд в сторону, будто мысли другим чем-то заняты. Фил иного и не ожидал, он вообще в эту авантюру полез из-за девиц больше (Мэдс наверняка плевать хотел на все ковбойские выпендроны), однако, когда их спутницы отвлекаются на болтовню, тот склоняется к нему и говорит тихо — так, чтоб они не услышали: — Ну молоток. Уделал девку. Фил не понимает издёвка это или действительно похвала (с Мэдсом вероятней первое), но отвечает честно: — Было бы чем гордиться. Ярко-голубые глаза близко, смотрят пристально, когда Фил слышит немыслимое: — Есть чем. Ему кажется, что он ослышался, однако Мэдс уточняет: — Если кто-то в чём-то хорош, я это признаю. Я ж не дебил какой-нибудь. Фил замирает, пялится в блестящие в полутьме глаза, а самому стыдно. Стыдно за то, как его накрывает от этих слов, — мальчишеской, глупой гордостью. Словно одобрение Мэдса ему было нужно, словно он ждал его, хотел. Хотел вот этого признания, сплочения — будто они заодно, в одной стае… Принятия. Вот в чём Фил нуждался. И это пипец как странно, нелогично вроде как, ведь бо́льшую часть времени он сам себя уговаривал отвалить, не приближаться. Убеждал себя, что Мэдс придурок полный, чёртова заноза в заднице… — Я отойду, — говорит Фил и поднимается с места. — Где тут уборная? Последнее он адресует девушкам. — Вдоль танцпола и налево. Он идёт туда торопливо, как-то слишком быстро. Оказавшись внутри, наоборот — застывает, пока слышит позади щелчок закрываемой двери, и только потом делает шаг вперёд. Здесь темновато: повсюду деревянные панели, крашенные густым зелёным стены, только пара мутных светильников по сторонам от кабинок и над большим зеркалом с умывальником напротив. Фил приближается к нему, включает воду и начинает очень тщательно мыть руки, — скребёт мылом пальцы, словно он испачкался, от чего-то отмыться хочет. А когда заканчивает — слишком пристально смотрит в зеркало на своё отражение, будто найдёт там что-то новое. С чего бы? Он прежний, такой, каким был всегда, ничего не изменилось. Ничего не изменилось… Он проводит мокрыми ладонями по лицу, стирая зуд раздражения и метусню мыслей. Ведёт ими выше, стаскивает кепку, приглаживает назад копну волос и так замирает, прикрыв глаза… Только потом, резко тряхнув головой, выпрямляется. Снова натягивает кепку, усмиряя ею мокрые вихры, смотрит перед собой с вызовом — адресуя его себе же, — упрямо поднимает подбородок и выходит наружу. Мэдса с компанией на прежнем месте нет — они переместились к одному из бильярдных столов. Ну ещё бы! Лорейн тут в своей стихии: кий она использует не столько по назначению, сколько для того, чтоб себя во всей красе показать, — то погладит его пальцами, то меж ног пристроит, то склонится с ним так, что буфера из декольте чуть ли не вываливаются. Фил терпит это безобразие сколько может, а потом не выдерживает и под предлогом покупки бухла удаляется к барной стойке. Там пристраивается на высокий стул, упираясь в нижнюю перемычку ногой, а вторую оставив для устойчивости на полу, заказывает себе выпивку и, пока ждёт, со стороны наблюдает за игрой в бильярд, которая не игра вовсе. Скорей чёртова прелюдия — даже Альма свалила на танцпол на очередные пляски, почувствовав себя третьей лишней. Фил опрокидывает стопарь выставленного для него какого-то пойла, морщит нос в раздражении и топает по полу подошвой ботинка. Смотрит на часы — одиннадцать скоро. Зашли, бля, покушать. А Мэдс ваще не парится — лапает эту Лорейн за талию, нагибает, якобы удар показывая и бесстыже пристраиваясь сзади. Кобель херов… Он чё, реально собрался с ней трахаться? И где он будет эту девку шпилить — в «Корвете», что ли?.. Ну уж хрен Фил после этого в тачку полезет: триппера иль ещё какой дряни венерической ему не хватало. Хотя Мэдс до этого наверняка каких-нибудь шмар там драл, но то ж хрен знает когда было, ещё до Фила, — в смысле, не знались они тогда. Боже правый, что за бред ему в голову лезет?.. Фил кидает в себя вторую стопку. Он злится (причём на себя же), прикидывает, что ему делать, и уже почти готов свалить из этой задницы, в которой по своей же вине и оказался, когда засекает краем глаза движение около входной двери — кто-то новый пришёл. Кто, он не замечает до тех пор, пока пятёрка парней весьма паскудного вида не направляется в сторону бильярдного стола, за которым играет Мэдс вместе с Лорейн. Та в этот момент заразительно смеётся на какую-то его шутку, но сникает, стоит ей завидеть приближающуюся компанию. У Фила нюх на дерьмоворот, так что он слезает со стула и следует за компанией. — Это чё за херня? — слышит он ещё издали. Парень впереди, высокий и мрачно-недовольный, адресует это Лорейн. — Дэнни, милый… Су-у-ука-а-а-а… Ну начинается — Мэдс, значится, чужую тёлку склеил. — Мы просто болтаем, ничего такого, — пытается она умаслить своего ухажёра. — Ничего такого, значит… — повторяет он с явной издёвкой, а потом командует: — Иди в машину. — Дэнни… — В машину, я сказал! — рявкает он, и Лорейн послушно утекает в сторону, а потом и на выход. Мэдс тем временем наблюдает за всей этой драмой с полной невовлечённостью, будто он вообще тут ни при чём. — А с тобой ща разговор будет, — обещает ему Дэнни. Точней, угрожает — что того не впечатляет ни разу. Вписаться за Мэдса так себе идея, но по-другому Фил не сможет. И не потому, что частично в этой заварухе виноват — ведь он эту девицу выбрал, — а потому что принципы у него, чтоб их черти драли, такие. — Какие проблемы, парни? — пытается он втиснуться миротворцем между местными и Мэдсом. — Мы просто отдыхаем. Никто не даёт ему пройти: наоборот, оттесняют подальше, а Дэнни смеряет долгим взглядом и выдаёт свою рекомендацию: — А ты, олень, гуляй отсюда. Пока рога не посшибали. Вот тут Мэдс оживает. — Слышь, ты ни мне, ни корешу моему не указывай, что делать, — несмотря на посыл, тон у него удивительно мягкий, прям само дружелюбие. Дэнни этот становится ещё мрачнее, шагает к Мэдсу близко, грудак к грудаку, смотрит на него и цедит: — Тебе никто не говорил держаться подальше от того, что не твоё? На рот Мэдса наползает ухмылка: — Да по ходу и не твоё. От такой наглости Дэнни как есть охреневает — весь спектр эмоций написан на его лице с крупными чертами, которое поначалу вытягивается, а потом зло кривится, выдвигая вперёд массивную челюсть: — Ты тут чё, самый умный? — Да. Мэдс отвечает сразу, без колебаний, и на миг это заставляет Дэнни заподозрить неладное, задуматься, но думать это явно не его, так что почти сразу к нему вновь лепится осознание самоуверенной грубой силы, подпитанное численным превосходством, и он выдаёт садистски-довольно, с обещанием скорой расправы: — Не. Ты самый тупой, раз припёрся в наш город, творишь дерьмо и надеешься, что это сойдёт тебе с рук. На что Мэдс невинно округляет глаза: — Ко мне какие вопросы?.. — и тут можно было бы влепить «чувак, я не знал, что она занята» или «да я ни сном, ни духом, она ничего не сказала», но это ж не для Мэдса, так что он выдаёт гениальное: — Я ж не виноват, что твоя тёлка шалава. Тут охреневает даже Фил. — Ты мою бабу шалавой назвал? — Дэнни переспрашивает, будто не верит, что можно быть настолько долбанутым. Мэдс с готовностью поясняет: — Ну, если твоя баба в твоё отсутствие готова мутить с другими мужиками, то, по ходу, она и есть. Происходит невероятное — местный дуболом замирает и, кажется, готов дать заднюю — оттого, что видит перед собой. А видит он то, что совершенно не вписывается в его картину мира, ведь всякий другой сказал бы себе «довольно». Всякий врубил бы здравый смысл, но в Мэдсе его нет. В нём другое — злое, спрятанное под маской шального веселья. Хотя внешне хрен скажешь — стоит вон на расслабоне вроде как, лыбу тянет, а взгляд нехороший, изменившийся. Такой, от которого даже у Фила меж рёбер скручивает. И всё же Дэнни игнорирует свой инстинкт самосохранения. — Хера ты к ней полез? — гнёт он свою линию. — Я? — Ты. Мэдс смотрит на стоящего напротив парня насмешливо: — Дак она особо и не сопротивлялась. Он приподнимает брови, интересуясь: — Сказать нечего? — Есть чего, — подаётся Дэнни вперёд. А Мэдс склоняет голову набок, рассматривает его неспешно, внимательно, словно они тут приятельские разговоры за жизнь ведут. — Не-а, — тянет он. И постепенно гасит улыбку: — Ты ж сам всё знаешь. Не первый раз, небось? — цыкает он почти сочувственно. — А ты всё за неё держишься, ходишь за ней, проверяешь. Рыло за неё кому-то чистишь. Мне вот собрался морду подрихтовать, что само по себе плохая идея. Тон Мэдса ровный, полный того спокойствия, с которым он нож в пальцах вертит, а потом в цель вгоняет. — Если верность твоей бабы держится только на твоём присмотре, то хуёвые у меня для тебя новости, — сообщает он и есть в нём сейчас нечто такое, от чего у самого Фила сосёт под ложечкой. Приходится сглотнуть муторное, тошнотное чувство, пока Мэдс говорит приятельски, как-то даже душевно: — Имей яйца, кинь её — вот прям щас, у тебя отличный шанс. Иначе жизнь твоя превратится в говно. Так и будешь бегать, трястись, огребать от неё унижений, а если нет, то ждать их. А когда появятся мелкие, будешь гадать — мои, не мои? — и всё смотреть на них, искать с собой сходство, с друзьями своими, знакомыми… с неё ж станется тебе чужого в подоле принести. И ты возненавидишь мелкого ублюдка — за её предательство, за свою слабость. Потому что кого ещё, если не его? Ей-то хоть ссы в глаза. — Мэдс делает паузу, но взгляд не отводит — немигающий, стылый. Мысль всё же завершает: — А может, к тому моменту она и свалит, оставив тебе щенка на дрессировку. И ты уж постараешься: таких выблядков надо держать в узде, построже с ними. Вот сейчас он вновь тянет рот в ухмылке: — Но знаешь что? — нихуя у тебя не выйдет. Он так и останется выблядком. Наверное, Мэдс задел что-то в этом парне. Хотя о чём речь — конечно, задел, да в самое яблочко попал. Наверняка так всё и есть, гуляет эта Лорейн по-чёрному, оттого лицо парня меняется, становится острым, раненым. — Ты с башкой ваще не дружишь. Вали отсюда, пока можешь, — бросает он сбивчиво. — Я сам решаю, что мне делать. — Ты глухой? Я сказал — вали, — тычет Дэнни пальцами в чужую грудь. Больша-а-а-я ошибка. Мэдс выглядит, как само спокойствие, когда медленно смаргивает, так же вздыхает и произносит: — Ещё раз меня тронешь, и я сломаю тебе руку. Для всякого мужика прилюдное унижение — худший позор, а Дэнни в его же говно макнули прямо перед его корешами. Чего, конечно, задетая мужская гордость вынести не может. Большая ладонь толкает Мэдса в грудь: — Нахуй ид… Конец фразы тонет в захлёбывающемся стоне, когда Мэдс врубается лбом чуваку в переносицу, а коленом в бедро, хватает его за запястье с плечом и красивым плавным движением укладывает мордой на бильярдный стол. Дружки его пытаются было рыпнуться, но морда вдавливается в зелень сукна чуть сильнее, отчего оно пачкается льющейся из носа кровью. — Ах ты гнида… — раздаётся гундосое, забитое. Запястье подкручивается ещё на немного. — Больно, сука! — парень почти скулит. Мэдс склоняется ниже и доверительно говорит ему на ухо: — Не, ещё не больно. Резким движением Мэдс выворачивает Дэнни руку, отчего тот взвывает и, когда его отпускают, медленно ползёт на пол, баюкая висящую, как плеть, конечность. Возвышаясь над ним, Мэдс произносит ровно, будто только что в бильярд играл, а не махач устраивал: — Я ж обещал. На него уже несётся вся гоп-компания, и Фил было рыпается, чтобы подсобить, но Мэдсу помощь не требуется от слова совсем. Основание ладони он впечатывает в лицо первого и тут же с размаху, на манер пощёчины лупит по нему ребром — только внешней стороной, завершая это пинком в живот. От него парень улетает, врезается в стену и по ней соскальзывает, не в силах встать. Занесённый кулак второго Мэдс перехватывает (попросту ловит, как в бейсбольную перчатку мяч) и уже своим кулаком резким хлёстким движением бьёт пониже запястья — по ходу, его ломая. В этот момент его сносят остальные двое, бьют в живот, печень, метят в челюсть, но Мэдс отпихивает одного коленом, потом резким толчком ноги практически отбрасывает в сторону и уже после втаптывает рифлёную подошву в щиколотку того, кто пробил ему в печень. А когда парень сгибается — снизу-вверх прочёсывает по его челюсти выставленным вперёд локтем с такой силой, что башка того отлетает назад, как у тряпичной куклы. Он теряет равновесие, валится и уже больше не поднимается, держась за разбитое лицо руками. Всё происходит в какие-то секунды — так быстро, что Фил и опомниться не успевает. К последнему из компании Мэдс разворачивается всем телом, с доведённой до автоматизма пластикой, будто он долбаный Терминатор какой-то, и в нём ровно столько же от человеческого, когда он начинает на парня идти, — несмотря на то, что тот выставляет вперёд руки, демонстрирует, что сдаётся… …но в Мэдсе нет пощады. Он продолжает надвигаться на него и вот тут Фил оттаивает, кидается навстречу, хотя сам не понимает, зачем. Ему плевать на этого местного — да пусть бы из него всё дерьмо выбили, какая разница, — но отчего-то Фил пытается не дать этому случиться, встать у Мэдса на пути. Остановить его. Тот поначалу не замечает его присутствия, продолжает идти вперёд, причём тараня Фила, заставляя пятиться, протаскивая его собой, но он не отступает. В итоге они всё-таки останавливаются, стоя плечом к плечу. — Довольно, — произносит Фил тихо. Пытается достучаться до Мэдса. Не выходит. — Хватит, — просит он, осторожно кладя ладонь ему на грудь. И снова повторяет: — Ну хватит. А потом ползёт пальцами вверх, к сгибу плеча и шеи, обхватывает сведённый в агрессии контур мышц. Почти шепчет: — Мэдс, не надо. И каким-то образом всё-таки удерживает его — чисто по-братски, как один пацан другого… Он не знает, сколько они вот так стоят, но в какой-то момент до Фила доходит, что раскиданные по полу местные начинают шевелиться, а остальные заинтересованно подтягиваться ближе — пора валить. — Пойдём, — коротко рубит он, выныривая из странной гулкой тишины. Он хватает со стула куртки и направляется к выходу. За ним Мэдс, но по пути он задерживается перед пытающимся встать Дэнни, чтоб вбить ему под рёбра ботинком — так, что того снова валит на пол. — За причинённые неудобства, — поясняет Мэдс. Выйдя на скудно освещённую парковку, они быстро идут к машине, Фил берётся за дверцу, открывает, но замечает, что Мэдс стопорится. — Ну всё, погнали, — подгоняет Фил. А потом смотрит туда, куда устремлён взгляд Мэдса. Около замызганного грязью «Форда»-пикапа стоит Лорейн — нервно курит, сложив на груди руки. Надо же, какая послушная, — теперь, когда благоверный прописал ей люлей. — Погодь, — говорит Мэдс. Идёт назад, открывает багажник, достаёт оттуда монтировку и вместе с ней направляется в сторону Лорейн. У Фила нутро сводит — чёрт, неужели он девчонку отмудохает? — и он уже думает было вмешаться, но девка Мэдса мало интересует. Перехватив удобней ручку, он примеряется, широко замахивается и под женский визг с силой лупит по лобовому стеклу «Форда», покрывая его паутиной трещин. Только потом он забрасывает монтировку на плечо и, словно ни в чём не бывало, шагает обратно. — Вот теперь всё, — кидает он её в багажник. Мэдс идёт к водительскому месту, садится на него, забирает с панели «Marlboro». Верная «Zippo» всегда рядом, так что он поджигает сигарету, глубоко затягивается и уже после засовывает в замок ключи. Его движения без суеты, плавно-выверенные — кажется, что он спокоен… но это не так. Фил видит спрятанную под человеческой шкурой изнанку: осатанелого, бешеного пса, это своё бешенство обожающего, им одержимого. Свободного — да, наверное, так Мэдс себя чувствует, срываясь с цепи, выпуская вовне доселе запертое зверство. Едкий сигаретный дым наполняет салон, но он начинает рассеиваться, стоит «Корвету» стартануть, оставляя позади парковку, разбитую машину и плачущую около неё Лорейн. Окончательно он улетучивается, когда они выезжают на шоссе, — его уносит сквозь открытое окно врывающийся в кабину ветер. Мэдс вновь затягивается, врубает какой-то жуткий музон, дерущий слух металлом, а Фил вроде как безучастно отворачивается к окну. Полная, низко висящая над дорогой луна ухмыляется ему чистым, мертвенно-бледным светом. *** Пиппе не было страшно. Когда всё началось, когда завязалась драка, она совсем не испугалась. Потому что знала — бояться следует им. Глупые мальчишки, вечно не понимают, куда лезть не стоит. Хорохорятся, игнорируют здравый смысл, пытаются друг другу что-то доказать. Они думают, что это сделает их важнее. Сильнее. Но сила — та, которая самая настоящая — она идёт не от глупых игр, не от того, кто окажется выше, взберётся на ступеньку с номером один, займёт заветное первое место… она исходит от боли. Боли в Мэдсе было много. Столько, что Пиппа ощутила её всем своим существом. Эта боль оживила её, как создание Франкенштейна, — своим разрядом прошила насквозь подобно тем пулям, что Фил вгонял в свои мишени, — и Пиппа с удивлением поняла, что она действительно может… чувствовать. По-настоящему. По-живому. И она чувствовала, позволила себе, пробившись через все прежние запреты, до того непобедимую хватку страха — как ткань чёрной футболки сминается под пальцами, как их тыльную сторону накрывает мягкость длинных волос, а ноздри забивает запах влажной кожи, терпкого пота… озона. От Мэдса шарашило так, что ладонь кололо, — будто под ней ток и Пиппа влезла в него, подключилась. Оттого и её потряхивало, прямо-таки коротнуло, — настолько, что она не могла разорвать это, отпустить… Но ей пришлось. Настоящая жизнь, не выдуманная, вступила в свои права. И теперь их путь лежал по ночному шоссе, по совсем пустой в этот час дороге, где были только они и любопытствующая луна, неизменно подглядывающая за смертными человечками. Фил спал, нырнул в счастливое небытие темноты, но вот Пиппа… она была здесь, вновь пришла по тонкой ниточке. Присутствовала. С жадностью вечно голодного вбирала в себя реальность — все эти умопомрачительные вещи, которые обычные люди не замечают, которые считают обыденными: запах ещё молодой ночи, жа́ра остывающего асфальта, смешанного с пыльной землёй и выгоревшим вдоль обочины ковылём, редкие, блуждающие где-то вдали огни, бесконечность окружающего простора со змеевидной лентой дороги, которая всегда ведёт по пути странствия, к неизведанному… Ветер бросался на лобовое стекло, разбивался о него по обе стороны и уже сбоку нырял в кабину. Трепал волосы, холодил кожу, заставлял покрываться мурашками, — но как же это было приятно! Приятен был даже табачный дым, который время от времени срывался с зажжённой сигареты, зажатой то в обнимающих руль пальцах, то в упрямо сжатых губах. Пиппа наблюдала за Мэдсом незаметно, тайком, — что было легко в окружающей их полутьме. Ярость всё ещё гудела в нём, резонировала с играющей тяжёлой музыкой, оседала капля за каплей, слишком медленно, — и Пиппа понимала почему. Отчего в баре этим вечером всё случилось так, как оно случилось. Для неё причина была очевидной, а вот Фил — он так ничего и не понял. Как и многие, он смотрел в другую сторону, но то не его вина — людям часто показывают вещи прямо, буквально суют под нос, а они предпочитают их не замечать, оставаться в неведении. Пиппа, может быть, тоже бы так хотела — да не могла. Прозревши раз, стать вновь слепцом не выйдет. Та история — про покинутого ребёнка, про проявленную к нему жестокость… она ведь была про Мэдса. Может быть, не вся, не до мелочей, но чувства, сокрытая в них боль были его, ему принадлежали. Пиппа узнавала её, долго выношенную; укрытую под масками бравады, безразличия, ухмылкой подонка. Она о боли много знала. И о вынужденном молчании. О том, как прятаться, жить вечно запертой, питаясь скудными обрывками свободы. Выживать… Теперь ей было понятно, почему Мэдс. Почему именно он — единственный из всех. Пиппа тоже когда-то это пережила, понимала, каково это, — терять родителя. Потеряться самой. Быть поглощённой чудовищем в холодной тьме. Познать отвержение, ужас, не имеющую пределов пустоту, — все те маленькие смерти, через которые тебе приходится проходить на ощупь в полном одиночестве, в то время как душа твоя изо всех сил борется за жизнь… Тяжёлый рок, всю дорогу заливающий барабанные перепонки частотами бас-гитары, вдруг угас и сменился на нечто мелодичное, лиричное даже. Пиппа тут же замерла — это было очень красиво. Сочетание несочетаемого — тяжести и невесомости, агрессии и податливости, напора и пугливой нежности. Совсем как они с Мэдсом. Они… Пиппа на миг прикрыла глаза, отдаваясь этой чудесной, такой опасной для неё фантазии, — мысли о том, чтобы разделить себя с другим человеком. Представить, как оно могло бы быть, если бы... А музыка тому способствовала — всё лилась бархатными аккордами из магнитолы, затопила салон, выплеснулась из о́кон в окружающую их пустошь, шлейфом ветра и нот стелилась позади металлического тела разрезающей собой темноту машины. Что до Пиппы… Глядя на Мэдса, наблюдая за его профилем на фоне чернильного, пробитого алмазной дробью звёзд неба, она испытывала то самое чувство, которое свойственно всем поддавшимся сокровенной слабости людям. Была в той шаткой секунде момента, когда хочется явить разрывающие тебя чувства, отдать их, показать правду, — протянуть руку и дотронуться до «того самого» человека, его тёплой кожи, волос, наконец коснуться... и всё ж этого не сделать. Не преодолеть последний барьер — ту самую заветную грань, что отделит вас от сладкоистомной хрупкой неизвестности, особой интимности, которая живёт лишь на последнем рубеже, когда вы близки и не близки, когда вас неистово тянет друг к другу и вы знаете, что так оно и есть, но не воплощаете это тяготение. И это совершенно особенный момент: думать обо всём этом, мечтать, представлять — вот так я дотронусь до него, вот так проведу пальцами, во всём признаюсь, а потом он улыбнётся мне, немного смущённо и счастливо, тем самым скажет ответное «да, я тоже» … — но в итоге этого не сделать. Выбрать сохранить неизвестность, в ней остаться. Что, в общем-то, не важно — ведь в голове твоей всё случилось. В твоих мыслях всё идеально… Так близко, несмотря на расстоянье Слова не выразят того, что рождено сердцем Доверяй тому, кто мы есть И будь что будет! Пропуская через себя настолько нужные ей слова, пребывая в них, покачиваясь на переливах нанизанной на железо гитарных струн мелодии, Пиппа закрыла глаза, даже сквозь сомкнутые веки ощущая на себе охраняющий взгляд луны, — единственного ока, которое могло видеть её. Её настоящую. ***