Постоянство Полярной.

С этим всем пора завязывать. Фил гоняет эту мысль по кругу уже который раз, отхлёбывая совершенно паскудный кофе, который он купил на какой-то богом забытой заправке в ебенях. Точнее, пригороде Миннеаполиса, куда они прикатили ранним утром (в соответствии с планом, кстати, всё честь по чести). Только настроение херовей некуда. Вообще, зря он парится — оно всё и так закончилось. На место они, считай, прибыли: въедут в город, а там и цель их долбаной экспедиции. Скинут груз, пожмут руки, поулыбаются и свалят обратно домой — в тишину и покой, в котором жилось до этого. Делов-то. А на душе всё равно говёно. Фил снова отпивает кофе, недовольно морщится, но делает следующий глоток — других вариантов-то нет, купить что-то поприличней не выйдет, всё закрыто. Парни вон разбрелись по местности, пока машины заправляют, ищут чего перехватить, но ничего лучше пакетированной жратвы из автоматов так и не нашли. Хорошо, что какой-то кофе надыбал, — лучше он, чем ничего. Голова тяжёлая, сонная, и надо б себя встряхнуть, хоть немного привести в порядок для последнего рывка. Который — и Фил понимает это только сейчас — он сделает без Мэдса. Да, точно. Хватит с него приключений, от которых его наизнанку выворачивает, нагулялся по самое не балуйся. Так, что башка пухнет. Вообще эти дни в дороге как-то слишком много дерготни, много мыслей и чувств, от которых болтает на постоянку и на душе раздрай. Да с чего рядовая поездка так его размотала? Почему обычное дело — одно из тех, которыми он занимался и ещё будет, — настолько нарушает привычный уклад его жизни, что он потерял покой? Что его так торкает?.. Ответ очевиден, но неприятен — Мэдс. Это он вносит смуту, он причина того, что Фила постоянно кроет то злостью, то завистью, то потребностью в дружбе, то жаждой побега. Чёртов заноза в заднице, вечно втравливающий себя и других в неприятности, — он таков, и ничто его не изменит. Потому надо держаться от него подальше. Как можно быстрей развязаться со всем этим, но главное — держаться подальше. Ведь чем ближе, тем Филу хорошо и дерьмовей одновременно, — как тогда, на танцполе, когда он не мог уйти, перестать смотреть, делать то, что не положено… Фил крепко зажмуривается и трёт пальцами зудящие от недосыпа веки. Господи, да что с ним такое? …с этим всем пора завязывать… Слова крутятся на повторе, когда Фил выходит из пристроенного сбоку к автомойке маркета. Ёжится — холодновато, — пока смотрит вокруг воспалённым взглядом. Ничего интересного: пустынная улица в ряд одноэтажных зданий, стена леса с одной её стороны, уплывшая в утренний туман, и в него же ныряющая лента шоссе, по которому они приехали. Города не видно, он где-то там за поворотом в табачно-белой дымке, но Фил знает, что он рядом, что уже на подходе, их конечная цель близка, — и от этого вроде как спокойней, но и тяжко одновременно. Мать же ж вашу, как он задолбался с этими идиотскими качелями туда-сюда!.. Кофе приятно греет руку и мерзко горчит на языке, но от него и правда чуть яснеет в голове, так что Фил допивает его весь, пока тащится вдоль зданий с закрытыми дверями магазинов, огибает квартал. Продолжает идти в сторону заправки — та постепенно проступает сквозь молочную пелену квадратом здания с пустой парковкой, колонками и воткнутыми в них змеями шлангов. В тишине раннего утра это всё похоже на декорации из романа Кинга: место словно вымерло. Машины Мэдса пока не видно, как и его самого. Тут же возникает мысль: а как он ему всё скажет — ну, что тикает от него вот так, ни с того, ни с сего? Я не хочу с тобой ехать?.. Мне стрёмно в твоём присутствии, потому покеда?.. Извини, я в другую машину сяду, ты ж не против? А то что-то передумал составлять тебе компанию… Чёрт, начинается. Да не обязан он ничего объяснять — уйдёт в тачку к Тому, и дело с концом! Всё-таки правильно он решил, что с этого момента сам по себе. Он не подпустит больше Мэдса, отрежет вместе со всей фигнёй, что творится в его присутствии. Хватит. Натерпелся уже, давал достаточно шансов — и вот нахрена? С чего Фил спускал ему все выходки, терпел, подстраивался? Ожидал… чего? Чего ему от Мэдса надо, что он мог от него такого отчаянно нужного взять? Что за тёмная дыра внутри него самого, гложущее чувство тоски, которое заставляет его, как щенка брошенного, тянуться к чужаку, просто попутчику — человеку, которому он нахер не сдался? Последнее отрезвляет, режет по нити привязанности, ожесточает. Хорошо. Хорошо… — Фил! Из дымки на него бежит Том. — Да здесь я, здесь. Иду… Что случилось? Ворчливый тон мгновенно сменяется беспокойством, стоит увидеть лицо Тома. — Мэдса взяли. — В смысле взяли? — замирает Фил. — Ты о чём? — Копы. Что за… — Мы заправлялись, всё нормально было, пока не подъехала тачка с каким-то кентом. Вроде тоже заправиться, но тут херь какая-то началась, он закусился с мужиками, докапываться начал. Мы правда пытались не разгонять это дерьмо, но этот мудак как с цепи сорвался. — А Мэдс что? Опять заваруху устроил? Фил уже отбросил пустой стаканчик с кофе и идёт торопливым шагом к квадратному джипу — грузовика и тачки парней с ранчо нигде не видно. — Не, его ваще там не было. Он появился прямо перед приездом легавых. — А они откуда? Том аж подкидывается: — Да без понятия! Явились, будто за поворотом сидели. Местные, вроде как. Ну и, сам понимаешь, — у нас тут груз под боком, вся фигня, нам в такую херобору попасть — это ж кранты. Мы и растерлись маленько, не сообразили сразу. Ну вот Мэдс на себя легавых и отвлёк. — Твою… — Да ништяк всё, груз увели, в город едет. Сэм с Эннисом на хвосте. Они уже около джипа, из которого выходит Боб. Остальные остаются внутри. — Ну чего, погнали? — интересуется Том. И идёт в сторону задней двери. — В смысле «погнали»? — Фила аж стопорит. — А что с Мэдсом? — Да ничё. Посидит в обезьяннике малехо, а потом выпустят, наверное. Разберётся как-нибудь. — Его кинем, что ли? — Ну… придётся. — Том застывает, держась за ручку открытой двери. — Дальше без него поедем. Груз-то доставить надо. — Он глядит в машину, будто поддержки ищет, на других ссылается: — Мы так сообща решили. — А моё мнение спросить не удосужились? Фил не может ничего с собой поделать — заводится. Том строит мину «я ни при чём» и, когда понимает, что Фил ему компанию составлять не собирается, лезет в тачку. А вот Боб медлит. Достаёт одну из своих жутко вонючих сигарет, стучит ею по пачке, а потом отходит в сторону, зовёт Фила взглядом. Передумывает курить и вновь запихивает сигарету обратно. Не смотрит на него, когда много тише бросает: — Слышь, тут дело такое… Нутро сразу сводит от поганого предчувствия. — Вы ж с отцом с копами знаетесь вроде? — спрашивает Боб, почёсывая кончик носа. Фил просто кивает. — В теме, значит. — Заскорузлый палец оставляет в покое нос и проходится по щетине подбородка. — Короче, если есть подвязки, если сможешь, похлопочи за Мэдса. Фил сужает невольно глаза — неожиданный поворот. Оказывается, есть те, кому Мэдс не безразличен. — Но все решили… — Я в курсе, что все решили, и так-то оно правильно, но… — изрубленное морщинами и потрёпанное жизнью лицо постепенно хмурится. — Отцу Мэдса лучше б не знать, что он снова попал в передрягу. Цепкий взгляд обращается к Филу: — Нам лучше приехать всем вместе. Понял? Тот ждёт пару секунд, а потом медленно кивает. Боб едва заметно кивает в ответ, убирает сигареты обратно в карман и, пока смотрит на стену леса, окуренную туманом, чуть тише проговаривает: — Я если б мог, я бы… — он запинается слишком резко и заканчивает с тем усталым спокойствием, с которым принимают неизбежное: — но тут уж ничего не поделаешь. Фил ни черта не понимает, о чём речь, но дело серьёзное, это он знает точно. — Задержу груз насколько смогу., — бросает напоследок Боб. Они расходятся. Боб идёт в машину к остальным, а Фил… Синяя тачка припаркована неподалёку, изогнулась хищным силуэтом, и чем ближе он к ней, тем волнительней в груди. Когда же он берётся за ручку двери, то на секунду застывает и только потом жмёт мягко, осторожно, хотя оно ж неживое, оно не может чувствовать. А относиться почему-то хочется, как к живому. В какой-то мере так и есть: «Корвет» для Мэдса то же самое, что Фрам для Фила, — единственное, чем владеешь по-настоящему. Действительно ценное. Своё. Оттого и чувство, которое Фил испытывает, устраиваясь внутри салона, особенное: будто входишь в святая святых, нарушаешь наложенное табу. Охрененное, кстати, чувство. Фил поначалу просто сидит, осваиваясь, а потом кладёт руки на руль, проходится пальцами по оплётке, обнимает. Привыкает, накрывая правой ладонью рычаг переключения скоростей, откидывается назад, растекается на кожаном сиденье. Оно немного просело, приняло форму тела Мэдса, и быть на его месте, в его любимой машине, его шкуре — какой-то особый кайф. От которого сердце бьётся быстрее, к лицу приливает кровь, а пальцы покалывает от электричества… Он резко вспоминает о главном, лезет за телефоном, второпях набирает номер. Ждёт. — Слушаю, — звучит недовольно-сонное. — Финч, сделай мне одолжение. — Та ёп вашу мать, опять? — Это важно, — спешно говорит Фил и просительно произносит: — Мне нужна помощь. На той стороне провода молчание. — Я те альбомы, на которые ты зарился, отдам вместе с бейсбольными карточками. Заначку тоже. Хочешь, можешь «Додж» мой взять в следующий раз на родео, чтоб перед той наездницей выпендриться… Фил не знает, чего ещё он может предложить, но он отдаст, ей-богу. — Да ты в отчаянии, — раздаётся малость удивлённое. — Почти. Слышится тяжёлый вздох. — Ну чего там… — голос Финча уже не такой сонный. — Я щас на объездном шоссе… Монти-лейн 85, пригород Миннеаполиса, — начинает быстро говорить Фил. — Так вот — мне нужен местный полицейский участок. Туда человека одного забрали, и его нужно срочно вытащить. — За что взяли? — Да ни за что. Просто под раздачу попал. — Оформить успели? — Не думаю… Нет, наверное. — Ну, просто так его тебе не отдадут. — Да знаю. Есть идеи? Финч молчит, прикидывает. — Ты ж понимаешь, что если тебя возьмут, тебе хана? — уточняет он. — Понимаю. — А если узнают, что это я тебя надоумил… — Не узнают. Слово даю. Снова тишина, на этот раз длительная, а потом уже деловитое: — Значок и ксива фальшивые, которые я тебе подогнал, с собой? — Всегда. — Уже полдела. — Слышен звук скрипнувшего дивана, на котором Финч обычно в дежурства кемарит, катнувшегося по полу кресла и щелчки заработавшей клавиатуры. — Надо, чтоб он в базе был. И не как подсудимый или подозреваемый — там начнут тебя задрачивать с бумажной волокитой, без ордера тебя выпрут тут же. — Не, не вариант. Я даже распечатать ничего не могу — закрыто всё. — Оно, кстати, и хорошо — народ устал к концу ночной смены, бдительность падает. — Я, блин, надеюсь. Финч ещё стучит по клавиатуре, скрипит своим креслом, медленно выдыхает, шурша в динамик. — А если… — он замолкает, а потом говорит медленней: — Слушай, можно выдать его за свидетеля. — Свидетеля? — Ага, типа он в программе. Там нет фото, только данные. Если они не взяли его с доками, то прокатит. — Погоди. Фил лезет в бардачок и там находит какие-то листки, вскрытый блок сигарет, документы по техосмотру, старую страховку и бумажник с правами Мэдса Вулфарда и указанным годом рождения семьдесят… О, так ему двадцать четыре! — Есть!.. То есть нет — доки его тут. — Ну тогда порядок. Слышится частое щёлканье, пока Финч набирает данные. — Всё, я нашёл подходящее — дело из особо тяжких. Там свидетели на вес золота, за них только так по шапке дают, если облажаешься. Прикинься лохом — авось прокатит. Инфу я тебе по смс скинул. Фил слышит сигнал оповещения на телефоне. — Финч, дружище, я… — Знаю-знаю, ты меня любишь всей своей чёрной душой, но я ожидаю чего-то посущественней. — Всё будет, — клятвенно заверяет его Фил. — О, и адрес участка. Телефон снова мерзко пищит. — Можешь уже туда гнать. — Понял. Фил отключается, засовывает документы в бардачок, а телефон в сумку — после того, как проверяет присланные Финчем данные и адрес участка. Уже после он тянется к ключам в замке зажигания, проворачивает их и жмёт на газ, запуская механическое сердце «Корвета». Стартует с низким рыком, чувствует вибрацию всем телом и ничего не может с собой поделать — снова ощущает прилив энергии, разгоняющей по коже дрожь. Но то может и оттого, что предстоит ему сделать: не так-то просто обвести вокруг пальца копов и забрать у них из-под носа заключённого. Участок оказывается неподалёку в конце улицы — торчит на ней одноэтажным кирпичным зданием с узким проулком-тупиком с одной стороны и обнесённой уродливой сеткой забора парковкой с другой, — что ж, тут явно не гении сыскного дела работают. Отлично. Фил тянется к сумке, достаёт из неё ксиву со значком, последний вешает себе на шею, чтоб было видно, натягивает кепку на торчащие во все стороны вихры и смотрит в зеркало. Пойдёт. Ждать больше нельзя, так что он выбирается из машины, пересекает улицу и толкает стеклянную дверь участка. Заходит внутрь и попадает в узенький коридор с чем-то типа раздаточного окна (там, наверное, должна сидеть секретарша или типа того), сейчас пустующего, а из него в пространство самого участка. Считывает обстановку — в принципе, всё так, как он и думал. Молодой, совсем ещё зелёный парень лет восемнадцати сидит за одним из расставленных по комнате столов, а в отдалении полудремлет в своём кресле пожилой коп, явно коротающий дни до пенсии. Пацан смотрит немного удивлённо и несмотря на то, что они с Филом почти ровесники, говорит вежливое: — Утро доброе. Тут главное сразу задать тон беседе, показать уверенность, сойти за своего. — Никакое оно не доброе, — вздыхает Фил, а потом представляется, приподнимая значок: — Стив Сандерс, номер 2483, управление шерифов, округ Пайтон-Рок. Он как может изображает спокойствие, принадлежность к одной касте, убеждённость в своём праве быть здесь (от Финча нахватался в своё время) — и это ему вроде как удаётся. По крайней мере, новичок расслабляется, подхватывает панибратскую манеру разговора: — Ого, а как к нам занесло? — Защита свидетелей, — кривится Фил недовольно и на себя смотрит так же: — Потому в гражданке. Он подходит ближе, останавливается около стола: — Вы только что взяли кое-кого. Так вот — это наш свидетель. — На лицо надевается недовольная мина: — Чего вытворил? Парень оглядывается на второго копа, а потом снова смотрит на Фила: — Да ничего особенного — приняли вызов, а он оказался причастным. — Бога ради, скажите, что не успели его оформить! — Делать несчастные глаза — его фишка. — Не, — признаётся новичок. Попадается. Фил выдыхает с видимым облегчением: — Слава богу! — А что случилось? — спрашивает парень, проявляя интерес. Ответ был готов заранее: — Да что случилось, как обычно, — этот козёл свалил, пока ребята отвлеклись на секунду. Глядим — а его нету. У нас судебное заседание на носу, а свидетель дёру дал. Мы его всем округом ищем. Фил скорбно смотрит на одного копа, на второго, глубоко вздыхает и трёт пальцами лоб под кепкой, словно стирая выступивший пот: — Бога ради, выручайте — он нам позарез нужен. У нас начальник та ещё сволочь. Если узнает, что я облажался, поставит до конца жизни в патрульные. Парнишка поначалу теряется, не вполне понимает, что делать, но потом вспоминает инструкцию: — Ладно. Какой номер дела? Фил уверенно диктует цифры и код доступа. Парень проверяет по базе, кивает: — Да, всё верно. — А то как же. Прокурор нашему шефу всю лысину проклевал за это дело. Палец щёлкает мышью, листая документы, а потом раздаётся: — Юрисдикция соседнего штата. А здесь-то как ваш свидетель оказался? — Дебил потому что, — фыркает Фил, шумно выдыхая. — Узнал, что, пока он в мотеле сидел в ожидании дачи показаний, подружка его в Миннеаполис уехала с новым хахалем, и всё, сорвался с катушек. Помчал за ней, Ромео хренов, а мне разгребай это дерьмо. Всю ночь за ним тащился, а когда нашёл, он к вам попал. — Значит, забрать его хотите? — парень явно колеблется. — Да уж очевидно. Если отдадите. — Отдадим, чего уж. Вот только… — новичок тушуется ещё больше: — по порядку оформить надо бы. Ох уж эта приверженность новоиспечённых копов букве закона. — Да, блин, знаю, — во взгляд добавляется ещё немного страдания и безысходности. — Но тогда он отсветит в базе, и придётся переносить судебное, дело затянется… Мне кранты, короче. — Ну не положено ж… — Майк! Голос подаёт пожилой коп. Он сидит какое-то время в своём кресле, а потом с едва слышным кряхтеньем встаёт и машет Филу рукой — мол, давай за мной. Идёт в коридор, из которого объявился Фил, молчаливо следует по нему куда-то вглубь участка, сворачивает за угол, и уже оттуда они вместе попадают в изолятор временного содержания. Тот разделён на три зоны, и в одной из них, за прутьями толстой решётки на нарах с серым от стирки матрасом сидит преспокойно Мэдс. Новоприбывших он встречает нулевым энтузиазмом и выражением лица «похер». — Твой? — спрашивает старый коп, мотнув головой в его сторону. Мэдс пробегается взглядом по висящему на груди Фила значку и расплывается в паскудной улыбке: — Кого я вижу! Коп дёргает уголком губы: — Видать, твой. После чего достаёт ключи от камеры, громко звенит ими в отдающем эхом пространстве, открывает замок и распахивает дверь, демонстрируя, что Мэдс свободен. А тот продолжает сидеть и будто бы не думает покидать камеру. — Выходи давай, — командует Фил. Мэдс нарочито громко цыкает, с ленцой поднимается и выходит наружу. С той же вальяжностью он идёт до приёмной, там нагло улыбается новичку, надевает им выданную чёрную кожанку, шарит в карманах и, когда не находит нужного, протягивает раскрытую ладонь: — Мои вещи. Парень хмурится, лезет в ящик и отдаёт сигареты с зажигалкой. — Было приятно с вами познакомиться, — забирая их, выдаёт Мэдс. Идёт к выходу, как ни в чём не бывало, а Фил тем временем адресует местным копам: — Спасибо, выручили. Пожилой кивает, прячет на место ключи от камеры и попутно бросает: — Я тоже работал по молодости в охране. Ох и попортили нам эти свидетели крови — вечно с ними проблемы. Усаживаясь обратно в кресло, он добавляет напоследок: — Удачи, сынок. Фил поднимает ладонь, прощаясь, а сам уже спешит к распахнутым дверям. Вслед за Мэдсом выходит на улицу, идёт вдоль здания, ускоряет шаг и почти бегом сворачивает вместе с ним в узкий проулок с глаз подальше, практически затаскивает его туда за собой, — будто они шпана какая-то, за ними гонятся и вот-вот влепят в зад заряд соли из дробовика. Только там Фил останавливается и шумно выдыхает, унимая колотящееся сердце, а Мэдс привычно тянется к пачке и закуривает. — Фух, выгорело, — облегчение Фила не описать словами. Мэдс суёт пачку обратно в карман, зажав зубами сигарету: — Не знаю, чего ты им там наплёл, но сработало. — Обязано было: я такую легенду тебе выдумал — не подкопаешься. Голубой глаз проказливо щурится от дыма: — То есть ты ещё и брехать с умным видом умеешь. — А то как же. Я говорил, что у меня много достоинств, а ты не верил, — разводит Фил руками, словно представляясь, рисуется, но имеет на то право. — Удивлён, как за тобой не следует толпа поклонниц. Мэдс поддевает, но беззлобно — а сам отклоняется назад, упирается спиной в кожанке в стену. — Всё ещё впереди — вот приеду к вам, и хана местным девкам. — Фила несёт, он на подъёме, выпендривается, ничего не может с собой поделать и кидает: — Надеюсь, они у вас такие же смазливые, как и ты. Мэдс смотрит на него как-то слишком пристально, а потом вкладывает в рот сигарету: — Надейся. Он откидывается всем весом на стену, выглядит расслабленным, а сам наблюдает за Филом цепким взглядом, когда замечает: — Быстро ты. — Ты про… — Быстро всё устроил. Я даже не успел зад на нарах отсидеть. Фил слегка смущается и скрывает это торопливым пожатием плеч: — А чего развозить. Я как узнал, так за тобой сразу. — Сразу, говоришь, — пальцы отлепляют от губ сигарету, пока те выпускают терпкий дым. — Ага. Руки Фила сами лезут в карманы, давят глубже, напрягая плечи, а взгляд опускается на носок ботинка, который пинает асфальт. — Почему? Фил резко вскидывает взгляд обратно на Мэдса — что за вопросы дурацкие? — В смысле почему? — Это ж только затянет всё, — тот болтает ровно, как-то слишком расслабленно, а вот глаза колкие, насквозь буравят. — Да и разделяться так себе идея — груз нельзя оставлять без присмотра. — Так-то оно так, но… а как иначе? Фил замирает, моргает слишком быстро, по-детски: — Я не мог иначе. И продолжает смотреть в синь глаз напротив. А они теперь синие. Не прозрачные, не весеннее небо, а глубокие воды, под которыми бездна, неизвестно насколько уходящая. И оттого тяжко в груди, давит — тело напрягается, ждёт чего-то. И от этого стрёмно, пугающе в чём-то — в том, что с таким Фил раньше не сталкивался. Он говорит первое, что приходит на ум: — Да и Боб мне сказал… Мэдс мигом меняется, враз становится холодом стали: — Что он тебе сказал? Фил понимает, что про отца лучше б смолчать, потому выдаёт: — Да ничего. Сказал помочь тебе, если могу. Мэдс делает медленно тягу, его лицо ещё больше ожесточается, но говорит он ровно: — Ясно. Мог бы так не стараться. Это заставляет Фила опешить: — Не стараться? Что, блин, сейчас произошло?.. Почему от чего-то хорошего, близкого они снова перешли в разряд «лучшие враги»? — И чего — кинуть тебя здесь? Так, получается, надо было сделать? Голос Мэдса невыразительный, спокойный: — Надо было. Фил застывает. Не может ничего с собой поделать — чувствует растерянность, удивление, непонимание «за что?».. Чёрт возьми — боль. Безразличие Мэдса словно плевок в лицо. — Ну так я… — Господи, как же ж горло сжимает. — Не знаю, может, для тебя это нормально кинуть другого в передряге, а для меня нет. — Фил морщится в едкой мине: — Но спасибо, теперь буду знать, что на тебя в случае чего можно не рассчитывать. Всегда только за себя, да? Мэдсу этот укор, что слону дробина: — Зато не действую, как ты, по чужой указке. — Он растягивает рот в снисходительной ухмылке: — Ты всегда такой послушный? Этим бьёт Фила — унижает, словно он мальчик на побегушках. — Та ёп… Я ж не про… — Фил спотыкается на словах и втягивает воздух, переводя дыхание. — Хотя на что я рассчитывал? Ты помощь ваще не умеешь принимать, не то что сказать элементарное «спасибо». Благодарность — это ж не твоё. — А ты ради благодарности делал? — издевательски приподнимаются брови Мэдса. — Или чего там ещё ты себе придумал? Фила от возмущения шпарит, но произносит он, не повышая голоса: — Я просто помог. — А я о помощи не просил. Прежний план летит в тартарары, когда Фил бросает много громче, подаваясь вперёд: — Не просил? И что бы ты делал? Мэдс выдыхает ему в лицо дым: — Сам бы разобрался. — Это как? — Как надо. А тебя оно чё так ебёт? И правда что. С чего он так включается, почему не равнодушен, какого ляда бросил всё и припёрся спасать этого мудака конченого?.. Решил, называется, развязаться, быть в стороне. И что в итоге? — побежал как миленький. Слюнтяй. Слабак и слюнтяй. Вечно лезет, вечно пытается помочь, получая в ответ лишь куцую снисходительность. Да никому он не нужен — ни Мэдсу, ни отцу… … щенок брошенный… Злость на себя прорывается в злость внешнюю: — Сука, как же ты достал! Задолбал со своей вечной хернёй — то мочилово, то к шлюхам, то в тюрягу! Каждый раз новое дерьмо. Слов не хватает, они забивают рот: — До… достал уже! В Мэдсе даже сейчас шутовство джокера: — А чем тебе шлюхи-то не угодили? Ты ж свой кайф хватанул. Скажешь нет? — Нет, — огрызается Фил. — С чего бы? — С… — у Фила чувство, что он попался. — Нахер иди. — Не-не. Заканчивай давай, — оживляется Мэдс. — Что ты там сказать хотел? Точняк, Фил на крючке — оттого между лопаток ползёт пот, несмотря на прохладу утра. — В жопу иди, вот что. — Закатай губу, дружок, — оскал Мэдса отдаёт матёрой хваткой. — Ты мне ответишь на вопрос. — И не подумаю. — Отвечай. — А ты заставь. Рука откидывает сигарету, хватает Фила за куртку, сгребает в кулак. — Думаешь, слабо? — цедит Мэдс тихо. Филу кажется, что воздух между ними горячий: ещё немного, и пар пойдёт. — Клешню убрал, — тянет он сквозь сжатые зубы в накатывающей и поглощающей всё остальное волне гнева. — А ты заставь. Фил знает, что шансов у него нет, что проиграет в схватке — уже проиграл, — и в какой-то разрушающей ярости, его самого режущей, он взрывается. Кричит в лицо Мэдсу так, что связки дерёт: — Да что с тобой такое?.. Ты чё, ваще с башкой не дружишь?.. Пальцем он утыкается себе же в висок. — Ты ж ёбнутый напрочь, на всю голову. У тебя реально с кукухой проблемы или с гневом, или с чем там — мне похуй ваще-то, — но ты меня заебал так, что нету мочи. Все нервы, гандон, мне вымотал, но гляди-ка ж: я примчался по первому зову, вытащил тебя из тюряги, на себя всё дерьмо взял, а тебе всё не так. — Взгляд падает вниз, цепляется за лежащий поверх футболки медальон, а потом снова взлетает к синим глазам: — Да как с тобой вообще можно иметь дело? Ты ж ведёшь себя настолько уродски, что всякий нормальный человек пошлёт тебя куда подальше. Вот и я посылаю. Ты ж… отрава, яд… Фил бросает последнее в сердцах, отчаянно: — Порча чёртова! Он отбивает от себя руку Мэдса, его самого толкает в грудь и разворачивается к выходу из проулка. — Сука дрянная… сука, сука… — проклинает он его на ходу. — Чтоб ты провалился, падла. Видеть тебя больше не хочу. — Стой! — Отвали! — кричит Фил не глядя. — Стой, я сказал! За локоть хватают, разворачивают. Прямо как тогда — на танцполе. — Всё, баста! — рубит Фил. — Наши пути разошлись. — На вопрос ответь. От того, насколько решителен Мэдс, Филу страшно. — Да дался тебе он! — скрывает он свой страх за криком, вырывая локоть из чужой хватки. — И вообще — я те ничё не должен. Ты мне никто и звать никак — я тя завтра забуду и имени не вспомню. — Ответь. Сердце колотится, как бешеное, воздуха не хватает, во рту пересохло. — Да я уже не помню, чё те надо. — Так тебе было с теми девками кайфово? Мэдс слишком близко, давит собой, окружает шлейфом сигарет, прямой угрозы, заставляет отступить, — не потому, что Фил дал слабину, а потому что слишком много всего этого бередящего. Лезет в нос, глотку, кровь и уже там толкается бешеным пульсом. — Было? — напирает Мэдс пуще прежнего. Фил помнит, что ляпнул «нет», но сейчас почему-то не может это сказать. — Да. — Брешешь. — Нет. — А чего тогда сбежал? — напоминает Мэдс, отчего Фила окатывает холодным, а затем горячим. — Не твоё дело. — Очень даже моё. — С чего бы? Крылья носа коротко дёргаются, и вместе с ними верхняя губа над клыком. — С того, что я так решил. А если решил, то добьюсь своего. И ты ответишь мне, ты мне всё выложишь, прямо здесь и сейчас, иначе отсюда не выйдешь. — Мэдс угрожает неприкрыто, а глазами смотрит оголтелыми: — Так от чего ты бежал? Что тогда случилось? Он подаётся вперёд, и чёрная кожа куртки почти касается фальшивого значка. — Почему до этого сказал «нет»? Не получив ответа, он приближается совсем уж недопустимо, лицо к лицу и говорит, вперясь в Фила тяжёлым взглядом, выверяя каждое слово: — Почему — ты сказал — «нет»? Того потряхивает, от ярости и грызущей нутро тревоги на изнанку выворачивает, а сердце лупасит так, что ломает изнутри грудную клетку. Слова застревают в глотке, а потом всё же рвутся из неё: — Я не знаю! Я, блядь, не знаю! Глаза у Мэдса совсем тёмные, заволакивающие, когда он проговаривает лишь одно слово: — Точно? Внутри всё замирает, леденеет, застывает в каком-то слепящем ужасе… — и вдруг взрывается, идёт под откос, проносится по сознанию горящим болидом из паники и страха… А потом происходит необъяснимое — Фил проваливается. Его выкидывает вовне, утягивает куда-то вниз, на глубину — в мутную озёрную воду, под ногами непроглядно-чёрную, где он может почему-то дышать. Спокойно там дрейфовать и даже поднять вверх голову, посмотреть сквозь изломанную корку льда на то, что происходит за её пределами. На себя и Мэдса — но видно плохо, зеркало льда искажает образы через движущуюся рябь пошедшей осколками поверхности, делает их зыбкими. Только ощущения просачиваются — тепла, упоения, истомы, тягучего сладкого удовольствия… …наконец-то свершившегося желания, что до этого так долго терзало… Всё прекращается в одну секунду. Фил резко обретает зрение, ставшее вдруг предельно чётким, и видит Мэдса — прямо перед собой, перед самым своим носом. Тот, судя во всему, только что от него отстранился — глядя напрочь растерянно, утирая пальцами нижнюю губу, пока Фил застыл, совершенно парализован. Ощущает во рту чужой вкус и железо крови — а сам в ступоре от того, что же теперь будет… И тут Фил втаскивает Мэдсу. Прямо в челюсть. Вернувшись обратно в своё тело, он бьёт так, что того откидывает, а после таранит собой. Пытается сбить с ног — раскатать, втоптать, — низвергнуть всё, что он есть, что только что между ними было, но это ж Мэдс — он троим может руки-ноги поотрывать, продолжая кончено улыбаться. Он скручивает Фила: подсекает, лишает равновесия и тычет мордой в асфальт. Вдавливает посильней, прям щекой в грязь, в загаженный окурками и плевками проулок, а потом переворачивает к себе лицом. Наседает сверху, а руки распинает, стиснув запястья своими. Фил поначалу застывает, наблюдая снизу за Мэдсом — ярко-синими глазами, приоткрытым в тяжёлом дыхании ртом, свесившимися вдоль лица светлыми волосами, — а потом резко рыпается: — Пусти! Бесполезно. Словно гранитной плитой сверху прижало. — Слезь с меня, падла! Фил дёргается, пытаясь освободиться. Понимает, что полностью в чужой власти, и плюёт в выжигающем изнутри бессилии: — Урод хренов. Мэдс зло щерится, опускает взгляд на измазанные своей же кровью губы Фила, задирает его обратно к обращённому на него отчаянию и проговаривает, словно гвоздь в башку вколачивает: — Это ты ко мне полез. В тот же миг он разжимает руки — отталкивает от себя чужие запястья, впечатывая их в наждак асфальта. Рывком поднимается и уходит прочь, оставляя Фила на земле, — распластанным, повергнутым, всё в том же бессилии пялящимся в кусок зажатого каменным проулком неба и понимающим, в какой же тотальной заднице он оказался. Мэдс, чтоб его, прав — Фил ведь первым начал. Вот же блядство говнарское. *** Пиппа была в ужасе. Полном ужасе и панике от того, что натворила. Она даже не поняла, как всё случилось, — она услышала ссору, но до последнего старалась остаться в стороне: закрывала глаза, уши, как обычно отворачивалась. И у неё какое-то время это получалось, а потом… Мэдс снова её поймал, загнал в угол — и стена не выдержала, дала трещину. Развалилась… Пиппа помнит, как вырвалась. Как ухватила Мэдса за шею, дёрнула на себя. В отчаянии и детской неловкости впечаталась губами в губы, зажмурив крепко глаза. Как они стояли так ровно миг — замерев на сломе до того разделявшего их барьера, невидимой грани между «да» и «нет», «можно» и «нельзя», «хочу» и «я тоже», на пороге теперь распахнутых врат… А потом язык Пиппы зажил своей жизнью: сам скользнул по губам Мэдса, крадуще их коснулся. Во рту тут же вспыхнуло, ливануло вниз кипятком — в грудь, солнечное сплетение, живот… ещё ниже, ошпарило до трясучки. Пиппу от страха, от собственной смелости первые секунды парализовало… а потом до последнего миллиметра втиснуло в полное биения жизни тело — горячее, трепещущее, способное чувствовать. Способное делать то, чего страстно хотелось, но на что Пиппа думала никогда не осмелится. А теперь это воплотилось — в каждом движении, в каждом жесте. Лихорадочном касании пальцев, вкусе отдающих терпким табаком губ, неуклюжем объятии… Жадном поцелуе. На который Мэдс ответил. Подчиняясь наложенному на него Пиппой заклятью, он поддался ей, уступил. Отринул доводы рассудка, невозможность происходящего и шагнул прямо к ней — оттеснил назад, подцепил её скулы пальцами, вздёрнул выше. Заставил поднять лицо, упереться затылком в стену, чтоб теперь уже самому вдавиться в её губы ртом. Пиппа тут же замерла, её словно обездвижило: руки безвольно повисли, а тело выгнуло навстречу Мэдсу — тому помрачительному шквалу эмоций, которые он в ней вызвал, которыми захлестнул её. Они творили с ней нечто невообразимое: проникали в каждую мышцу, клетку, кость. Расплавляли их, перекладывали во что-то новое, а сердце… делали словно не чужим, своим — до того готовое выпрыгнуть, теперь оно билось размеренно, в странном смертельном покое, будто из этой реальности Пиппу вычеркнули и поместили в другую. Где она теперь дома. В водах — тех самых синих, глубоких — дрейфует вместе с Мэдсом, обретая прежнюю форму. Себя. Растекается, становясь чем-то знакомым, давно потерянным… Всё прекратилось в одну секунду. Фил начал возвращаться, ожил — инстинктивно дёрнулся, вцепившись в Мэдса зубами, и тот первым отстранился, медленно смаргивая и тяжело дыша. В совершенном смятении от того, что только что произошло между ними… В этот самый момент Пиппа в полной мере осознала последствия. От нахлынувшей паники её буквально переломило, вышвырнуло прочь. Ослепило, сковало по ногам и рукам… Выключило. Последнее, что она запомнила, что успела забрать с собой — взгляд Мэдса. Горящий, полубезумный, полный ожесточения, непонимания, исступления… Желания. ***