Постоянство Полярной.

— Я задержусь в Грейстоне. Мэдс сообщает это, когда до города рукой подать. Ничего себе сюрприз — вообще-то Фил планировал, что они доедут до конечного пункта назначения уже без остановок. Нормально же всё шло, ровно, они пересекли весь штат без каких-либо проблем (например, пьяных драк в баре). Устали, конечно, к вечеру — задница прилично так болела от многочасового сидения в тачке, — но если выбирать между тем, чтобы где-то зависнуть с шансами снова огрести люлей (а с Мэдсом они были высоки, как никогда) или потерпеть ещё немного, оставив свой зад страдать на кожаном сиденье «Корвета», то Фил однозначно выбрал бы второе. — Нафига? — приподнимает он брови. Мэдс крутит головой, разминая уставшую шею, и выдаёт сдержанное: — Дела есть. — И какого рода? Он фыркает: — «Не твоя, блин, забота» рода. Фил не дерзит в ответ, уступает, изображая безучастность. — Чё молчишь? — вдруг спрашивает Мэдс. Фил лишь плечами пожимает: — Время чего зря тратить?.. Я ж всё равно узнаю. — С чего это? — подкидывается Мэдс, но как-то без особого энтузиазма. — С того, что с тобой буду. — Ты не оборзел ли часом? Мэдс косится на него, сузив в прищуре глаз. — А мне казалось, ты уже понял расклад. — Фил отвлекается от созерцания пейзажа, косится ответно. — И привык к мысли о том, что до конца нашего чудесного, — тут он умильно-приторно улыбается, — путешествия я твоя верная вторая половина. Мэдс хмыкает: — «В горе и радости, богатстве и бедности»? — Надеюсь, до «…пока смерть не разлучит нас» дело не дойдёт, — продолжает держать фальшивую лыбу Фил. — Хотя с тобой каждый день по краю. Здесь он резко меняет выражение лица на задолбанное, отворачивается к окну и разглядывает загорающийся первыми огнями город, к которому они подъезжают. Обычный на Среднем Западе — ровные ряды улиц с невысокими домами, редкое движение машин, немногочисленные прохожие. Неспешный, ухоженный. Зелёный, кстати, — деревьев много, их постарались сохранить при строительстве и прокладке коммуникаций. Что делает это местечко в разы приятней — в более-менее крупных городах всё закатано под асфальт, и ты, попав туда, оказываешься словно в каменно-бетонном мешке. Мерзкое ощущение — особенно для того, кто вырос на ранчо. Городским-то наверняка пофиг, они привыкли жить стерилизованной жизнью, лошадь видели только по телеку, а корову на тарелке в стейке — и то если не веганы, лопающие пророщенную пшеницу иль ещё какую новомодную хрень. — В мотель едем? — интересуется он. — Не. Парни передохнут, поедят где-нибудь и в дорогу. Ты, кстати, тоже лучше к ним на хвост упади. — А ты? Мэдс коротко дёргает крыльями носа, что выдаёт в нём раздражение, либо нетерпение, — в зависимости от ситуации. — Сказал же — дела есть. — А я сказал, что никуда не свалю, — напоминает Фил. И говорит со смесью назидания и вроде как опеки: — За тобой присматривать надо. На что Мэдс отвечает смешком: — Всё ровно наоборот. Машина сворачивает на широкую улицу, главную вроде, проезжает мэрию, муниципалитет и ещё какие-то здания в колониальном стиле, едет мимо стеклянных витрин с большими вывесками, уставленных манекенами, сувенирами и прочим барахлом, и тогда Мэдс соглашается: — Ладно… Однако тут же выдаёт: — …но вздумаешь мне карты путать или лезть куда не следует — отпинаю и на обочину выкину. Фил в ответ смотрит на него из-под кепки вопрошающе: — Ты ж понимаешь, что поощряешь поступить ровно наоборот? Мэдс и весь их кортеж останавливается у перекрёстка, пропуская каких-то мамаш с колясками, пакетами и выводком спиногрызов постарше. Он раскрывает лениво ладонь в ответке мелкому пацанёнку, что машет ему рукой и восторженно пялится на спортивный «Корвет», пиная при этом в бок локтем то ли своего друга, то ли брата, а потом вновь обхватывает руль и коротко бросает: — Завязывай, я серьёзно. После чего резко стартует с рёвом двигателя и визгом шин, оставляя позади грузовик и его сопровождение. Они проезжают вдоль улицы, основная часть заведений на которой уже закрыта, — остались лишь немногие магазины, вывески которых горят в накрывших город сумерках. Около одного из них Мэдс притормаживает, глушит мотор и говорит Филу, рассматривая витрину: — Посиди пока. После чего выбирается из «Корвета», ключи из зажигания так и не вынимая (надо же, какое охренительное доверие). — Ты куда? — и вот зачем спросил, очевидно же. — Купить кое-что, — бросает Мэдс. Осматривает Фила, причём вроде как положительно, а потом уходит в сторону магазина. Фил наблюдает, как он скрывается за дверью, а потом опускает взгляд на себя, будто что-то новое увидит, но нового на нём ничего, только недавно купленная рубашка на мелких пуговицах, которую он надел в мотеле, тёмно-синие джинсы и плотно зашнурованные ботинки, которыми он елозит по коврику машины вот уже сколько часов. Фил даже в зеркало заднего вида смотрит, перед этим стащив с головы кепку — может, на морде чего странного, испачкался чем? — но там ровно то же, что и обычно: вечно растрёпанные, упавшие на лоб волосы, карие с зеленью глаза, смотрящие на себя же с любопытством, ровный нос с едва заметными веснушками, россыпь родинок по низу щеки над самым воротничком… Всё, вроде, как обычно. Решив забить, Фил расслабляется на переднем сиденье, отвлекается, наблюдает за прохожими. Не проходит и десяти минут, как из магазина выходит Мэдс. Кардинально в нём ничего не меняется, и всё же Фил слегка приподнимает брови, пока следит за ним всю дорогу до машины. — Что? — кидает Мэдс, усаживаясь рядом и забросив подальше смятую футболку, которую до этого носил. — Ничего. Водительское сиденье поскрипывает, когда на нём удобней устраиваются. — Если есть что сказать — валяй. Фил косится на заправленную в джинсы светлую рубашку, которая сидит на Мэдсе впритык и делает его прямо-таки фраерским. В таком прикиде на свиданку идут, хотят понравиться, баб цепляют… Чёрт, только не повтор истории с Лорейн. Фил ещё одной попытки Мэдса замутить с кем-то, после которой приходится срочно уносить ноги, просто не вынесет. Тут же закрадывается мысль — а может, и правда свалить? А пока раздумывает, выдаёт: — Да не, непривычно просто. Не думал, что ты такое носишь. Мэдс расправляет спину (кажется, от этого движения ткань вот-вот затрещит, но она только тянется) и с неохотой признаёт: — Не ношу. Но знаешь, как говорят, — бывает, и медведь летает, когда его с кручи пнут. Он поворачивает в свою сторону зеркало заднего вида, оглядывает в нём себя, забрасывает назад распущенные белокурые волосы (первый раз их не собрал, стопудово знает, что это ему идёт), отчего становится похожим на солиста какой-нибудь рок-группы типа «Warrant» или «Skid Row», приглаживает их руками и не столько удовлетворённо, сколько отстранённо приговаривает: — На важной встрече хорошо б выглядеть не как последний уебан, провонявший бензином, куревом и по́том. Фил изображает обиду: — А со мной, выходит, можно. — Ты сам ответил на свой вопрос. Мэдс тянется к замку зажигания, заводит мотор и потихоньку выруливает с обочины обратно на дорогу. — Значит, будет встреча? — спрашивает Фил. Мэдс смотрит вперёд, когда коротко ухмыляется: — Будет. Они доезжают до конца улицы, огибают какую-то развилку с указателями и оказываются посреди то ли леса, то ли парка, так сразу не разберёшь. Проехав между рядами деревьев, они выныривают на открытое пространство, где первым делом в глаза бросается высокое здание ультрасовременного отеля. Рядом раскиданы домики поменьше: двухэтажные бунгало в зелени газонов между выложенными камнем дорожками. Отсюда заметная огромная капля бирюзового бассейна с мостками, искусственным водопадом и расходящимися в сторону бассейнами, словно заводями. За ними сплошь изумрудное поле для гольфа, сбоку от которого приютились гольф-кары и чуть дальше — корт для большого тенниса. В одну и другую сторону от этого монстра тянутся магазины, какие-то гламурные заведения, архитектурные инсталляции и даже, мать его, фонтаны. И всё это подсвечено настолько ярко, что буквально сияет в ночи. — Это что — мини-Вегас? — обалдевает Фил. — Можно сказать и так. Приходиться крутить головой, чтобы всё рассмотреть: — Хренасе. Они огибают отель, и за асфальтовым полем парковки их встречает ещё одна неожиданность. — Казино?.. — брови Фила уже выше некуда. — Чёрт, я был прав насчёт Вегаса. Он провожает взглядом здание, которое по количеству огней напоминает взорвавшийся в ночи фейерверк. — Всё это один богач из Нью-Йорка построил, — поясняет Мэдс. — Втемяшилось ему в голову сделать этакий собственный рай на Среднем Западе, по ходу ещё и заработав. Вот он и сделал. Местные поначалу заартачились — типа, у нас тут природа, все дела, — но он такую компенсацию им отвалил, прогнув при этом законы штата и ублажив губернатора, что уже никто не возражал. На здоровенной парковке стоит уйма тачек разного калибра и стоимости. — И что, сюда правда едут? Не верится, что такое выстроено где-то посреди, считай, ничего. — Со всей страны, — кивает Мэдс. — Даже с Мексики и Южной Америки. Тут своя инфраструктура, трансферы можно совершать без комиссии, льготное налогообложение и сопровождение любого рода сделок по минимальным тарифам. А ещё через казино можно разные денежные операции провести, если знать, чего и как тут устроено. — Он хмыкает. — Короче, и впрямь рай. Парковка с казино остаются позади, и спустя буквально пять минут они подъезжают к большому двухэтажному зданию, геометрия которого обведена полосами неона так же густо, как обвешана гирляндами новогодняя ёлка, и на вывеске которого горит весьма выразительное WICE_CITY, а рядом над ещё одним входом MEN’S_CLUB. Да ну вашу ж мать… — Серьёзно? — Я предупреждал, — хмыкает Мэдс. Глушит движок и становится более собранным, рассматривая двери клуба. — Можешь валить прямо щас, потому что если уж пойдёшь, то потом дать заднюю не получится. У меня тут разговор предстоит серьёзный, так что сделать всё надо правильно. Ну ты сам знаешь, как оно бывает. — Он расстёгивает манжеты рубашки и начинает подворачивать рукава. — Из минусов: придётся полезть хрен знает во что и лично для тебя хрен пойми зачем, выгода-то моя будет. — Мэдс оставляет в покое рукава только тогда, когда открывает предплечья почти до локтя. — Из плюсов: можешь неплохо так оторваться. Он замолкает, ожидая ответ Фила. А тот не знает, почему больше не сомневается: — Хули нет? — Ты ещё отбитей, чем я думал. Фил принимает этот комплимент, выбирается из машины первым и идёт вперёд к манящим дверям. Отворяет их, нагоняемый Мэдсом, и они попадают в узкий тёмный коридор, где натыкаются на ещё один вход. Когда они толкают его створки, то оказываются в совершенно другом мире. Он оглушает, взрывается, сияет, несмотря на отсутствие окон и привычного освещения. Всё облито розовым, синим, бледным лиловым и слепящими солнечными зайчиками, разбегающимися по стенам от диско-шаров, подвешенных к потолку. Неоновые оттенки травят глаза, слепят, но только поначалу — привыкаешь быстро, а привыкнув, легко различаешь обстановку. Здесь всё по высшему разряду — начиная от разбросанного островками танцпола с хромом шестов, чёрных стен, искусно расписанных каллиграфией, кожи панелей и заканчивая стойкой бара, которая сплошь глянец, первосортное бухло, стекло бокалов и зеркала. Не успевает Фил всё рассмотреть, как неподалёку раздаётся, перекрывая шум: — Чтоб меня… Навстречу им, огибая посетителей, идёт мужчина лет тридцати — стройный, подтянутый, холёный. Кожа смуглая (и это вовсе не загар), глаза тёмные, а забранные назад волосы черны, как смоль, — то ли грек, то ли испанец, то ли вообще цыганщина. На последнее указывает количество украшений — цепочка на шее, браслет на запястье, крупные кольца на пальцах. А вот шмотки выдают в нём эстета: шёлк рубашки лежит идеально в каждой складке, узкие брюки сидят как влитые, а лоферы на босу ногу такого умопомрачительного оттенка огненно-красного, какой Фил ни разу в жизни не видел. — Mamma mia, кто объявился в наших краях… Незнакомец приближается, широко раскинув руки, обнимает Мэдса — по-настоящему, с похлопываньем по спине, будто они одна счастливая семья, — и, что удивительно, тот вполне спокойно это принимает. — Не стал предупреждать, — говорит он, отстраняясь. — Решил сюрприз сделать. — По части сюрпризов ты мастер. Внимание приятеля Мэдса мгновенно переключается на стоящего рядом Фила. Его изучают, причём с пристрастием, а после выдают: — Так вот с кем ты теперь дружбу водишь. — Незнакомец тут же поправляется, не глядя на Мэдса: — Шучу, ты не дружишь ни с кем, ragazzone Фил понимает, что пора представиться, так что протягивает ладонь в рукопожатии: — Фил Ренье. Проходит несколько секунд, прежде чем её жмут, представляясь в ответ: — Чезе Бракко. Руку отнимают, она поднимается в воздух, и указательный палец с большим перстнем в искристых бриллиантах лениво, но в то же время властно очерчивает в воздухе круг, словно охватывая им всё пространство: — Это моё место, и надеюсь, ты будешь вести себя здесь прилично. — О, не волнуйся, — заверяет Мэдс с едва заметной ухмылкой. — Он у нас хороший мальчик. Владелец клуба смеряет Фила тягучим взглядом, от которого тому охренеть как не по себе: — Жаль. Меня интересуют плохие. Чёрт, он что — из этих, что ли?.. Хотя так вроде и не скажешь — манера речи не бабская, пусть и немного странная, да и выглядит он скорей как щёголь. Шмотки, конечно, дофига выпендрёжные, но то ж нормально для его рода занятий. Фил не дурак, он расклад знает, — тут не только танцами промышляют, здесь девочки и другим занимаются. А этот Чезе их у себя под крылышком держит — значит, как есть сводник. — Кстати, насчёт последнего… Чезе приподнимает чёрную, как уголь, бровь: — Кто на этот раз? — Мексы, — признаётся Мэдс. — Надо сказать Тони, чтобы достал побольше текилы, — тут же прикидывает Чезе, поглядывая в сторону барной стойки. И интересуется между делом: — Мне следует предупредить парней? Он имеет в виду одетых в чёрное амбалов из охраны. — Не. Я уже работал с ними. Всё будет ровно, — обещает Мэдс. — Но девочки будут нужны лучшие. — У меня других не бывает. Они направляются к одному из столиков, усаживаются за него, и у Чезе с Мэдсом начинается разговор о своих каких-то делах и общих знакомых — Фил не лезет. В это время он занят тем, что осматривается, краем уха ловя обрывки чужой беседы, а потом и вовсе от неё отключаясь. Смотреть тут есть на что — и в первую очередь это, конечно же, девицы. Он таких никогда не видел, и правда первый сорт: что танцовщицы, вышагивающие вокруг шестов, что якобы официантки, разносящие напитки. «Якобы», потому что ни в одном заведении обслуживающий персонал не ходит с прикрытыми лишь блестящими треугольниками лобком и сосками. — Разрешите… Фил отрывается от созерцания очередного финта обнявших шест голых ног, и перед ним возникает бокал с каким-то коктейлем. Такой же официантка хочет поставить перед Мэдсом, но он отказывается, а вот Чезе достаётся вытянутый узкий стакан с чем-то прозрачным, где болтается лимон и что-то зелёное. Девушка ловко убирает поднос, улыбается, а потом кокетливо тянет: — Привет, Мэдс! Тот кивает, лучезарно улыбаясь в ответ: — Привет, Моника. — Тебя давно не было видно. — Был занят. Она мягко выдыхает, наклоняется к нему, отчего её декольте становится гораздо внушительней под воздействием гравитации, и касается его щеки в приветственном поцелуе: — Надеюсь, ты задержишься. Пальцами с длинными наманикюренными ногтями она проводит под воротом рубашки, словно разглаживает ткань, а потом ловко расстёгивает ещё пару пуговиц, открывая грудь почти до солнечного сплетения. — Так гораздо лучше, — произносит она, подмигивая, а после удаляется вихляющей походкой. Чезе бросает почти скучающе: — И её тоже? Мэдс праведно возмущается: — О чём ты?.. Я храню себя для первой любви. Оба ухмыляются, перекидываются шуточками, но Мэдс мгновенно серьёзнеет, увидев, как в клуб входит троица парней-латиносов. Тех самых, определяет для себя Фил, судя по их манере держаться — вальяжно, на расслабоне, будто у них тут всё схвачено, — да и по одёжке тоже. Все трое упакованы по теме чоло: свободные брюки, белые майки, наброшенные на них рубашки. Двое с бритыми головами (только банданы для полного колорита не хватает), а один с гладко зачёсанными назад волосами и выстриженными подковой усами, которым бы сам Халк Хоган позавидовал. Зато татухи на каждом — выглядывают из-за ворота и из-под рукавов, тянутся до самых костяшек. — Это ко мне, — комментирует Мэдс, поднимаясь с места. Он уже замечен, ему идут навстречу и снова приветствуют объятиями, после чего компания уходит к одному из помостов, да там и остаётся. К ним тут же спешит официантка, принимает заказ и удаляется, а на её место пригребает одна из девиц. Красотка — длинные ноги, тёмные волосы, молочная кожа, покрытая каким-то блеском, мерцающим в свете софитов. Она говорит что-то, призывно улыбается, и вот она уже среди мужчин, трётся то об одного, то о другого ласковой кошечкой, что вызывает их одобрительные улыбки. Фил возвращается к своей выпивке, тянет коктейль, помалкивает (ну не лезть же с расспросами про Мэдса или откуда они с Чезе друг друга знают и какие дела ведут), а когда тишина становится совсем уж невыносимой разбавляет её первым, что приходит на ум: — Чезе — это, наверное… — Чезаре, — поясняется вполне охотно. — Моя мать родом из Валенсии. И она большая поклонница Борджиа. Они… — Старое итальянское семейство, я в курсе. Папа римский, кардиналы и прочая священная братия. Это вызывает искреннее удивление: — Надо же… какие познания. Фил пожимает плечами: — Читал про них. — Да ты эстет, — кивает Чезе. — Ага. По мне заметно. Чезе забирает свой напиток, чуть отклоняется и осматривает Фила как бы свысока, но и с интересом. — Знаешь, а мне и вправду нравится твой нарочито простой стиль: грубые ботинки, рубашка button-down… Кстати, ты в курсе, что фасон этот донельзя старый, его начали шить ещё когда тут были салуны с головорезами и ковбоями?.. Впрочем, его носил сам Джованни Аньелли , а он в эстетике кой-чего соображал. — Тёмные глаза чуть сужаются, словно в прицел берут: — Значит, твой выбор жёсткость. Что ж — ловко, выбивается, потому что контрастирует с внешностью. Только я бы… — Чезе прикидывает пару секунд, а потом выдаёт: — сменил расцветку рубашки на что-то более поэтичное: пылающие сердца, багровые розы, ацтекские черепа… О, и галстук Боло бы добавил — его же все ковбои любят? Пусть и китч, но выглядело бы заманчиво. Стилю бы не изменил, зато приобрёл бы лоск. Фил оглядывает его в ответ и выносит свой вердикт: — Ну, с тобой я вряд ли бы сравнился. Чезе хмыкает, забрасывает ногу за ногу и поддевает брючину, рассматривая свои вызывающие лоферы и вроде как их демонстрируя: — «Versace», кожа каймана и почти три штуки кровно заработанных денег. — Кровно? Фил не стебётся, не. Если только чуть-чуть. — Не мы такие, жизнь такая, — подмигивают ему, приподнимая напиток в руке, как тост. Они оба пьют, пока смотрят, как на разбросанных по залу помостах двигаются под музыку танцовщицы, — народу в клуб набилось достаточно, так что веселье гудит вовсю. Большая часть посетителей уже изрядно подпила, так что не сдерживается, кутит, заказывает ещё бухло и швыряет бабками, — ну как швыряет, суёт стриптизёршам в бельё, стараясь ненароком погладить голую кожу. Те с готовностью принимают купюры, подставляют ту или иную часть тела, призывно покачиваются, — извечная игра, за которой в такие места приходят. — Чезе… Около столика возникает очередная девица. — Да, зайка, — расплывается он в поощрении и тон его слаще мёда. Когда она кидает взгляд на сидящего рядом Фила, Чезе разрешает: — Говори как есть. — Клиент хочет выезд. Две девушки. Я и Эрика. Тон Чезе тут же становится деловым: — Кто-то из ребят нужен? — Нет, клиент постоянный, я с ним не раз работала: торговец недвижимостью. К нему приятель приехал, и он хочет перенести вечеринку к себе домой. Тарифы он знает, не первый раз, и платит исправно. Всё надёжно. — Хорошо. Поставь кого-нибудь себе на замену. Если что, держи связь с Тони. — Разумеется, Чезе. — Удачи, зайка. Девица улыбается рабочей улыбкой, подтягивает тонкую лямку бюстье, которое непонятно как держится на явно подправленной пластическим хирургом груди, и заявляет самодовольно: — Она мне не нужна. Пока она удаляется, Чезе тянется к лежащему рядом мобильному телефону, что-то там проверяет, пикая кнопками, а потом откладывает в сторону, взамен вытаскивая серебристый портсигар с чеканной поверхностью, по виду старинный. Достаёт оттуда коричневую сигариллу, аристократическим жестом вкладывает её в рот и закуривает, запаляя табак и выпуская вокруг себя густое ароматное облако с горьковатым привкусом кофе — и уж тогда в ленивом спокойствии откидывается назад, обозревая Фила с отъявленно сучным видом, напоминая собой в край обнаглевшего кота, который ходит у своей хозяйки в любимчиках, слопал соседскую канарейку и знает, что за это ему ничего не будет. — Как думаешь, чем я занимаюсь? — вдруг спрашивает он. Фил подбирается, чуя подвох: — Очевидно же. — Нет — что я продаю? Хм-м — поболтать, значит, хочет. Ладно. Всё равно делать нечего. — Любовь? — Почти, — кивает Чезе. — Любовь во всех её разновидностях самый ходовой товар. Однако мой — нечто другое. Он держит паузу, нагнетает, а потом говорит, словно кролика из шляпы вытаскивает: — Фантазия. Чего? О чём он вообще?.. — Да ты философ. — И он тоже. Но с этой жизнью иначе никак. Странный он — ушлый какой-то, мутный, не знаешь, чего ожидать. Как есть ловкач, но в то же время есть в нём нечто приятное, лёгкое. Расслабляющее. Ну и он прав: с жизнью вне обычной морали ещё не таким станешь. — Ты вот кто? — покачивая из стороны в сторону затянутой в крокодилью кожу ступнёй, бросает Чезе. — Тебе официальную должность назвать? — Пфф… да когда это кого определяло? — закатывает он глаза. — Я имею в виду другое. Он красиво ведёт рукой, оставляя за собой в воздухе флёр смоляного дыма, подносит её к лицу и затягивается — протяжно, долго. Задерживает дым в лёгких, а потом эффектно выпускает его колечками, которые тут же уплывают куда-то ввысь и тают, расцвеченные холодным спектром радуги. Позёр. — Я вот много кем хотел стать, — провожает он их задумчивым взглядом, — адвокатом, портным, кулинаром. Точней, за меня хотели, и я честно перебирал варианты, но это всё был выбор двух возможностей, двух зол и… тогда я придумал своё. Я решил заниматься тем, в чём я действительно хорош: продавать иллюзию. И если ты думаешь, что это ничего не стоит, то ты глубоко ошибаешься. — Уголок рта дёргается в намёке на улыбку. — Фантазии — самое сокровенное, что есть у людей. Кто-то хочет быть боссом, кто-то, наоборот, поставленным на колени, кто-то героем, кто-то злодеем… рыцарем, дамским угодником, жертвой, охотником, благодетелем… Улыбка, которую Чезе всё ж изображает, почти мечтательная: — Влезь в голову, узнай их, воплоти, — и ты получишь над человеком власть, он с этой иглы уже не слезет. Хотя весь мир постоянно твердит, что нет ничего бесполезней фантазий. «Спустись с неба на землю, мысли реально»… моя мама так всё время мне говорила. Он поднимает руку с сигариллой, ждёт, и из-за плеча Фила словно из-под земли возникает одна из девочек, ставит на стол пепельницу и тут же удаляется. Охренеть они у него вышколенные. — Она у меня очень набожная женщина, — вздыхает Чезе почти с сожалением. — Всегда повторяла, что я красавчик, но при этом считала, что красивое лицо, способность нравиться другим скорее бремя, чем талант. Простой жизни для меня хотела, семьи, детей. Всё не успокаивалась, не оставляла надежду найти мне приличную девушку и наставить на путь истинный. Ясен хрен, что с таким цветником остепениться — дурость чистая, и всё ж Фил спрашивает: — Так ты ни с кем… — Я много с кем, — бросает Чезе бесстрастно. Склоняет набок голову и интересуется вроде как в праздном любопытстве. — А ты? Ждёт дома какое-нибудь трепетное сердечко? — Нет. — Жаль, — скидывает он пепел. — Было бы так приятно внести в твою жизнь немного хаоса, раскачать любовную лодку. Соблазнить хорошего мальчика — ты ведь в курсе, что приятней всего соблазнять хороших?.. Узнать твою фантазию. Он трепется легкомысленно, а вот смотрит, будто и впрямь пытается влезть в голову: — Какова она, carino (итал.) красавчик, милый)? Скажи мне, я осуждать не стану. Он прощупывает, ищет брешь, стелет мягко, но как же жёстко будет спать и — слава богу! — Фил это понимает. Впрочем, ему всё равно сказать нечего. — Хм-м, да ты и сам не знаешь, — расплывается Чезе. Вдыхает глубоко, будто всё пространство в себя вбирает вместе с тем, что наполняет его — экстаз, голод, грехи, — а когда отдаёт обратно, обещает: — Но вот что я скажу — дай мне немного времени, и я узнаю. Я дам её тебе. Такова особенность этого места — оно крадёт твои тайны, а взамен даёт желаемое. Для того оно и было создано. Потому сюда хотят вернуться. Он вытягивает ещё немного сладкого дыма из сигариллы и выпускает его на волю, пока с гордостью осматривает свои владения. — Здесь те, кто стал рабами своих фантазий, у кого жажда переместилась из ширинки в голову — именно эти ублюдки мне нужны. Чезе переводит на Фила глаза, и тот только сейчас замечает, что они тёмные настолько, будто в них нет зрачков, — сплошное пятно, как упавшая на бумагу чернильная клякса, идеально ровная. — А ты не такой. — Чезе смотрит ими, въедается. — Потому мог бы по моей стезе пойти, бабы на тебя клюнут. Их одни твои оленьи глаза Бэмби заведут — такому хочется доверять. Чистый красивый маль… — он вдруг запинается и щурится, вроде как защищаясь от дыма, а потом как-то загадочно улыбается, завершая: — … чик. Ты мог бы сделать отличную карьеру, если тебя подучить — приодеть, остудить сердце, лишний романтичный мусор из головы вымести. А ты из романтиков, даже не отрицай, я эти радуги с пони и единорогами на подлёте чую. — Он вздыхает с детским огорчением. — Но я так же чую, что ты не примешь моё предложение. — Отчего же? Шёлк рубашки мягко мерцает, когда Чезе пожимает плечом, всё так же загадочно улыбаясь: — Говорю ж — тут интерес к этому делу нужен. А в тебе его нет. Он переводит взгляд на компанию, возглавляемую Мэдсом, перед которой вытанцовывает брюнетка: — В нём тоже. В этот самый момент ноги улёгшейся на танцпол стриптизёрши раздвигаются где-то на уровне глаз Мэдса. — Ну уж сказанул, — фыркает Фил. — Ты на обёртку-то не смотри, бэмбино Ты под неё гляди, — хмыкает Чезе. — К таким бабы не хуже банного листа липнут, текут по ним, как кошки в марте, но они ему не нужны, он соскочит в любой момент. Стриптизёрша тем временем ловко крутится, разворачивается под очередной виток музыки к Мэдсу задом, а затем разъезжается коленями в стороны, призывно оглядываясь через плечо. Намёк понят, так что Мэдс подаётся к ней и вкладывает в крохотный треугольник ткани меж ягодиц купюры. Девица тут же прокручивается, оказывается к нему лицом, встаёт на колени, маяча едва прикрытой грудью, и томно гнётся, призывая себя коснуться, что вызывает в нём ухмылку. Именно с ней он добавляет красотке ещё немного зелёных в верх купальника, мазнув пальцами по мерцающей коже. Наблюдая за этим, Чезе говорит почти с восхищением: — Он может улыбаться им, очаровывать, трахать, душу из них вынимать — и нихера при этом не чувствовать. Ни-че-го-шень-ки, пока они раскрываются нараспашку, отдают ему всю себя в надежде, что этого будет достаточно, что это сработает. Раздаётся тихий смешок: — Не сработает. — Почему? Фил спрашивает слишком торопливо, сам не знает, по какой причине. — Всё просто: то, что они дают ему, — не то, что ему нужно, — произносит Чезе как нечто очевидное. — А что ему нужно? Чёрные глаза вмиг остреют, пока рука с сигариллой и мерцающим на мизинце ободом кольца замирает в воздухе. — О, carino, ты слишком шустрый — хочешь узнать чужую фантазию, — звучит с весельем, но тут же оборачивается властным: — Здесь это право только у меня. Рука тянется к столу, сбивает указательным пальцем пепел. — Женщин надо понимать, любить в чём-то, но самому не влюбляться в них — вот что я узнал за годы работы с ними. А ещё, что женщины — те существа, которые любят спасать. Мужчин в особенности. И этим они оправдывают много чего. Неверность, оскорбления, кулак в лицо… Мудака б выпотрошить, а они всё терпят, ждут. Надеются. — На что? — Да ни на что. Просто надежда — в людской натуре. Как ни странно, в голосе Чезе и впрямь сожаление: — Большинство женщин думает, что мужик станет для них ответом. Даже те, кто утверждает обратное, — мы все отлично умеем врать себе и другим, но идею-то из башки не выкинешь, она тобой исподволь правит. И в итоге вся их бравада заканчивается в штанах очередного придурка, который поёт им сказку о любви-страсти-светлом будущем, в котором они когда-нибудь будут жить долго и счастливо — но куда чаще даже петь не приходится, вся эта канитель происходит только в бабской голове, а мужик про это ни сном, ни духом. Чезе наблюдает, как к брюнетке присоединяется кудрявая блондинка с кукольно-милым личиком. — Женщине тяжко быть одной. Одиночество для неё — чёрная метка. Наказание, которое в какой-то момент мир для неё придумал, а она поверила. И она стремится эту пустоту заполнить. В основном — каким-нибудь мужиком, раздвигая ноги. Чезе почти горестно вздыхает: — Они думают, что так получат любовь… Господи, ты бы знал, сколько девок принимают хер за любовь. Ебёт — значит любит. Хочет — значит нужна… но быть потребной и любимой вещи разные. Блондинка одета во всё светлое, полупрозрачное с какими-то пёрышками, что делает её этаким нежным ангелом, и, когда она плавно крутится на шесте, те трепещут за ней в полёте. — Нас всех ведёт любовь — ну или то, что мы ею называем, — Чезе смотрит на неё с теплотой. — Всех? — Конечно. Даже самых бездушных. В чёрных глазах гордость, мягкость, принятие. — Многие из них мнят себя стервами, но на деле они лишь потерянные девочки. Брошенные, отвергнутые, недоласканные. Не знающие, чего они на самом деле стоят, не осознающие своей власти… Взгляд Чезе ни на йоту не меняется: — И слава богу — иначе я бы потерял весь свой бизнес. Фила в этот момент странно пробирает. — Тебе на них плевать? Раздаётся почти грустный вздох: — Им самим плевать на себя. Они за копейки отдают то, что могло бы быть целым сокровищем. Я хотя бы даю им иллюзию уважения, защищаю их и позволяю неплохо заработать. — Так ты и их фантазии воплощаешь? Чезе усмехается: — Раскусил. Только девочкам не говори: они верят, что джинн здесь — это они. Не успевает Фил ничего ответить, как замечает направленное на него внимание со стороны отдыхающей компании: один из парней-латиносов смотрит на него в упор, пока разговаривает о чём-то с Мэдсом. Он продолжает говорить, пока подзывает двумя пальцами официантку, что-то бросает ей, и после она направляется к Филу и Чезе. Последний гасит почти истлевшую сигариллу, отпивает из своего стакана и с невозмутимым видом изрекает: — Кажется, тебе придётся меня покинуть. Так и есть. — Вас просят за вон тот столик, — сообщает официантка. Делать нечего. Когда Фил приближается, его окидывают внимательным взглядом, изучают, отчего он чувствует себя не в своей тарелке, но виду не подаёт. Смотрит свысока и молчит, ждёт, когда с ним заговорят. Делает это первым тот, кто отправил к нему официантку, — бритый под ноль, с тонкими птичьими чертами и выползшей из-за ворота рубашки татуировкой креста на шее. — Мы так поняли, что ты тоже при делах. Решили представиться, — он протягивает раскрытую ладонь, которую Фил жмёт. — Я Локо. — Тега, — сменяет её рука второго коротко стриженного. — Мануэль, — а вот это тот, который с зачёсанными назад волосами. — Что будешь пить? — спрашивает Локо. Похоже, он тут главный. — То же, что и все. — Добро. Он обращается к стоящей неподалёку официантке: — Золотко, притащи-ка нам ещё текилы. — Разумеется. Не успевает она отчалить, как её останавливает Мэдс: — Наверх принеси, мы там осядем. Девица кивает, а Мэдс делает знак остальным следовать за ним. Они идут к лестнице, впиливаясь между посетителями, под синтетические рифы какой-то новомодной песни прокладывая себе среди обывателей дорогу, в то время как пространство ритмично вспыхивает яркими всполохами неона, который делает всё мультяшным, ненастоящим, будто они в искусственной реальности, всего лишь имитации живого мира. По лестнице они поднимаются на второй вип-этаж — здесь тише, просторней, весть этаж поделён на зоны, в которых с комфортом и без лишних глаз можно устроиться. Именно это они и делают: занимают один из уголков, рассевшись по кожаным диванам около низкого столика. — Здесь можно говорить свободней, — уверяет Мэдс. Локо кивает и ищет себе спиной опору на пробитой металлом заклёпок коже, а когда находит, задаёт Филу вопрос: — Груз, который вы везёте, вроде как твоя ж тема? — Вроде. Уклоняться от прямого ответа — лучшая тактика ведения таких разговоров. — Ну вот мы и решили, что следует познакомиться. Полезно знать, с кем имеешь дело. — Локо поясняет: — Мы хотим забрать часть. Вот, значит, как — оружие дальше пойдёт. Без разницы, Фил-то к тому времени умоет руки. — Я всего лишь посредник — там беру, тут отдаю, — бросает он с безразличием. — Что дальше — не моё дело. — Именно — знаешь, где можно взять. А это штука ценная, — хищно блестят тёмные глаза Локо. — Мэдс сказал, что поставка разовая, договорённостей на постоянку у вас нет, но я тут подумал, что мы могли бы обсудить это. Знаешь, как оно бывает: неизвестно, как жизнь повернётся. Фил молчит, думает, как обыграть ситуацию, и Локо широко улыбается, пытаясь разрядить обстановку: — Не напрягайся, amigo, я просто кину тему, а ты подумай на досуге. — Тема — с вами работать? — И да и нет. Мы тоже частично посредники — у нас свои заказчики. — В Калифорнии? — Южнее. Зашибись, наверняка с мексиканским картелем каким-нибудь связаны. — Но тебя это не должно парить — привязок к тебе не будет, да и бо́льшая часть груза уйдёт из страны. А вот откат — он будет сочным. Если мы подойдём друг другу — сечёшь, о чём я? Если честно — Филу плевать. Хотя любой на его месте уцепился бы, использовал возможности, новые связи никогда не помешают. — Не дурак, — кидает Фил. — Вот и славно. Мы можем дружить с взаимной выгодой. — Дружбу надо заслужить. — А вот это ты в точку, amigo, — тычется в него указательный палец. Тут объявляется официантка с полным бухла, льда и лайма подносом, расставляет всё это на столе. Мэдс говорит ей что-то на ухо, она кивает и снова уходит. Локо провозглашает тост за знакомство, все пьют… А потом происходящее сливается в череду наполненных текилой стопок, тостов и разговоров вроде как по делу и про личное тоже. Локо обрисовывает перспективы сотрудничества, заодно вспоминая Калифорнию и знакомство с Мэдсом, — а именно там они и закорешились. Знают они друг друга давно — потому, как Фил понял, Мэдс у них на доверии, заслужил его. Это, кстати, штука важная: крепкие связи, а ещё лучше семейные, в их бизнесе на вес золота. Впрочем, и они не гарантия того, что в какой-то момент тебя не кинут. — А чё мы сидим, как дебилы? Где наше настоящее веселье, мать его? — спохватывается порядком захмелевший Локо, закидывая в себя очередную стопку. — Тебе мало? — усмехается Мануэль. — Братишка, мне всегда мало, — скалится Локо по-шакальи, острозубо. Тут всё под это заточено — под потребность клиента, — так что девицы объявляются спустя пару минут. Те самые, которые танцевали перед ними плюс ещё блондинка — в ярко-синем кружевном боди, с завязанными в конский хвост волосами. Троица тут же растекается по диванам, разбавляя мужскую кампанию — болтает, мило улыбается, подносит выпивку. Фил в ней не нуждается, ему и так текилой в голову ударило — в мозгах легко, весь напряг как ветром сдуло, а тело расслабляется, в нём снимаются один за другим зажимы и его отпускает, выталкивает из неповоротливо-тяжёлой реальности в иную, далёкую и невесомую… Женский смех звучит всё размазанней, музыка постепенно затухает, пробивается словно через вату, а движения становятся медленней, плавнее, как будто в башке слоумо включили и Фил видит мир через этот фильтр. Из-за него он тут сторонний, всего лишь наблюдатель и может только смотреть, как льётся текила, мелькает стекло шотов, а капли брызгают на лакированный стол. Как голые бёдра пристраиваются на колено Мэдса, руки с алыми ногтями обнимают его шею, и такие же алые губы шепчут на ухо что-то сладкое, распутно-горячее, а он благосклонно это принимает, касаясь покрытой блёстками кожи… — Чёрт, как же я это люблю, — звучит рядом. Говорит развалившийся по соседству Локо. — Чего? Тот пялится на голый зад наклонившейся за бутылкой текилы девицы, уточняя: — Говорю, люблю баб красивых — смотреть на них, трахать. Чувствую себя на вершине, когда в них. Самый сильный кайф. Чёрная бровь приподнимается в праздном интересе: — А тебе какие нравятся? О-па — а вот и время пьяных откровений. Фил кривится: — Всякие. Бабы они и есть бабы. — Э-э-э… не скажи, — воздевается в воздух палец и назидательно машет. — Всегда есть крючок, на который цепляешься, особенные. Я вот люблю тёмненьких, в теле, бедрастых. Люблю сзади — только так бы их и имел. Пунктик у меня на этом деле, понимаешь? — Тёмные глаза уже поплыли, но смотрят прицельно: — У тебя тоже должен быть. Фил никогда об этом не задумывался, нет у него по части женского пола каких-то особых предпочтений. — Наверно, светленькие. — Да ты расист грёбаный, — ржёт Локо, наклоняется к столу, кидает в себя ещё стопку, а когда возвращается, выдаёт с бухой решимостью: — Я тебе подарок хочу сделать. Он кивает на двух блондинок — мол, выбирай, — и то, что одна из них сидит на коленях у Мэдса ни хрена конечно же не значит. Однако Филу сейчас не до того: — Не, спасибо… — Я уже решил, так что поздняк метаться. — Не сто́ит. Локо смотрит на него с подозрением, прищурив глаза и вздёрнув губу: — А может, не стои́т?.. Он тут же меняется, бросая вроде как дружелюбно: — Я подъёбываю, не кисни. Фил находит первое попавшееся оправдание: — Настроя просто нет. — Чё за гонево? Локо прям-таки воплощение праведного возмущения: — Скажи ещё, что ждёшь «ту самую». — Он широко ухмыляется: — Это не в нашей природе. В нашей — поиметь как можно больше тёлочек и оставить как можно больше потомства. — А потом непринуждённо поясняет: — Мой отец так говорил. Поступал. Баб дюже любил и спускал на них всё, что было. Вечно был в свободном плавании, но иногда прибивался к нашему берегу, и мать его принимала, а он вытягивал из неё всё, что мог… до следующего раза. — Ухмылка всё ещё держится на лице Локо, когда он добавляет пьяно, облизав языком верхние зубы: — Я отмудохал его, когда мне было шестнадцать. Тогда же заработал первые серьёзные бабки и первую ходку. Локо удобней устаивается, расправляя плечи, елозит ими по спинке дивана и чуть сползает, найдя опору для бритого затылка: — А ты, я так понял, со своим дела ведёшь? Фил кивает: — Есть такое. — Не повезло, — кривит губы Локо. — Соскочи лучше, свою тему замути. От старого освобождаться надо. Его острые черты приобретают налёт задорной жестокости: — Я вот никогда такого кайфа не получал, как в момент, когда своему морду разбил, а я много какой дури к тому времени перепробовал. На диван присаживается брюнетка, льнёт к Локо, притискивается к нему, на что он хитро́ щерится — точняк койот — и облапывает рукой её талию. Опустив глаза на ложбинку груди, он произносит вроде как с весельем, но шальным каким-то: — Больше всего не хотел стать таким, как он, но по ходу всё-таки цепанул от него того же дерьма — слабость к бабам. — Пальцы аккуратно вкладывают купюру между грудей, а потом подталкивают, направляют, и им подчиняются. — Ну, знаешь, как это бывает: зарекаешься идти куда-то, быть кем-то — а потом хоба! — и ты там. — Стриптизёрша разворачивается у Локо на коленях, садится к нему спиной. — Только я умнее: семью заводить не стал. Никому ничего не обещаю, не вру другим и себе. Признаю, каков крен в моей башке и куда меня тянет. Ладони обхватывают зад девицы, заставляют прогнуться. — Слабость по женской части не преступление, — замечает Фил. — Если по согласию. — А то как же — по согласию, — скользят ладони к талии, а затем обратно на бёдра. — Я своего всегда добиваюсь: какую уговорю, какую куплю. С такими вообще проще, я их даже больше люблю — без лишней головомойки. С ними и отрыв круче. С недотрогами… хер знает, что делать, не научен я. А тут всё на ладони: заплатил — получил. И можешь быть кем хочешь, свои условия ей ставить — её ставить, как угодно. Локо крепче обхватывает зад брюнетки: — Скажешь, тебя такое разве не заводит — отпустить себя, отрубить контроль и взять то, от чего нутро свербит? — Я… Фил об этом не думал — до сего момента. А сейчас, когда спросили, враз нахлынуло ощущение пустоты, которую он так и не заполнил. Желания, которое он не нашёл в себе, не загадал и которое оттого так и не сбылось… И снова в поле зрения кровавые ногти в светлых кудрях — да отцепись ты уже, лярва чёртова!.. Фил тяжело сглатывает. Хватает ещё стопку, в себя кидает, отчего в животе горячеет, а тело знобит — алкоголь пошёл на новый заход. — Братишка, да ты никак такое ваще не пробовал?.. Пиздец у тебя стопор в башке. Локо тихо посмеивается, а после переводит взгляд на брюнетку, которую держит в руках и которая покачивается на нём поступательными змеиными движениями в такт музыки. — Мы все инстинктами живём — как видим желаемое, едим глазами. А хотим-то совсем другим, просто не можем себе позволить. — Рука замахивается, а потом впечатывается снизу в голый зад звонко так, со смаком. — Мы состоим из потребностей, варимся в своих хотелках пустых, потому что проку от этого нет: не позволяют нам грёбаные законы вот так запросто забирать то, что нам приглянулось. Но потребность-то остаётся. Вот народ и придумал её прикрывать, убеждать себя, что так неправильно, нехорошо, не по-людски вроде как. Пальцы сжимаются крепче, сминают мягкость бедра, давят капканом. — Но знаешь что? — мы все животные. Мы звери в уязвимой коже — но всё-таки звери. Тем, кто отошёл от своей природы и утверждает обратное, я не доверяю. Такие травоядные хуже клыкастых — своей слепотой. Тем, что они в себе давят. Голос Локо звучит тише и всё ж пробивается сквозь музыку и окруживший Фила туман: — А ты будь умней — не дави. Начни прямо сейчас. Локо смотрит цепко, пристально, когда спрашивает: — Так какую? Всё смешивается: понимание, что по-иному сейчас нельзя, странное тянущее нутро чувство, которое появилось в тот момент, когда Локо говорил о потребности взять то, чего хочется, тяга уйти прочь — подальше от паскудной идиллии, которую с дивана напротив Филу в нос тычут… И тут же возникает позыв взять чужое, забрать у Мэдса его игрушку — не потому, что она самому нравится, а потому что… — Эту. Он выбирает «ангела» — милашку в белом и пёрышках, что так эффектно крутилась на шесте. Локо включается в забаву тут же: — Принцесса, как насчёт привата для нашего красавчика? Девица в это время щебечет с Мануэлем, но отвлекается: — Конечно. Она поднимается с места, обходит стол, останавливается около него с той стороны, где сидит Фил, а также развлекающийся на всю катушку Локо. — И удели ему особое внимание, — даёт он последнее наставление. После чего извлекает свёрнутые купюры, демонстративно медленно отсчитывает их, протягивает девице. Та оценивает размер вознаграждения и забирает его, выражая тем самым готовность к сделке. После чего направляется вглубь коридора, поманив Фила пальцем и призывая его следовать за собой. Так он и делает. — Мэдс! — вдруг подаёт голос Локо. — Ну что, поучишь нашего нового друга, как надо отрываться? Ты ж в этом хорош, за то тебя и люблю. Всегда готов беспределить. Мэдс лениво отрывается от сидящей на нём стриптизёрши и задаёт главный вопрос: — А ты платишь? — Мы не так часто видимся, чтобы я не порадовал моего старого друга. — Ещё б я отказался. Девица с конским хвостом и в синих кружевах поднимается с чужих колен, получает свою долю от Локо и следует туда же, куда и Фил со своим подарком. Они идут по расписанному золотом чёрному коридору, мимо таких же чёрных дверей — закрытых, надёжно прячущих всё, что за ними происходит. Идут вперёд, вглубь, в темноту… хотя о чём это он?.. Пол горит — подсветкой, тянущимися вдоль стен бело-холодными линиями, но Филу кажется, что здесь слишком темно. А может, у него что-то со зрением?.. Однако комнату, в которую они заходят, он видит чётко, по крайней мере самый её центр с выставленными квадратами массивных кресел — таких больших, что при желании в них можно улечься. Между ними серебром мерцает шест, рабочее место девиц, но, прежде чем пойти к нему, они рассаживают своих гостей друг напротив друга, чтобы шоу было хорошо видно. Филу оно не надо, он и не собирался смотреть, и всё же смотрит — как в мерцающих бликах розового с лиловым начинает крутиться одна, затем другая. Как они сменяют друг друга, подчиняясь тягучему ритму мелодии, а та томная, полна сладкой лжи женского голоса, обещающего любовь. Конечно же её. Нас всех ведёт любовь — ну или то, что мы ею называем. Следующим пунктом программы становится шоу «девочка с девочкой», обычное дело для таких заведений, и Филу бы во все глаза глядеть, до только он соскакивает. И куда — напротив, на развалившегося в кресле Мэдса, который выглядит вполне довольным, принимает устроенное для него представление, как само собой разумеющееся. Чёртов засранец — вечно он так. Вечно по щелчку всё получает, берёт легко и так же отдаёт, ни к чему не привязывается. Вот бы Филу так. Выбрасывать, забывать, рвать из сердца. Отказываться, будто он ничего не чувствует, будто ему на всё плевать. Ведь он (мысль отдаёт горечью — или это желчь от текилы горло дерёт?) уже привык к Мэдсу: к шуточкам его похабным, повадкам дурацким, тачке выпендрёжной и норову, который вечно в неприятности втягивает. К белозубой улыбке, запаху — смеси кожи и табака, к присутствию силы, что всегда окружает Мэдса… Слабак херов. Вечно хочет чужого одобрения. Вечно тянется к тому, до чего сам не дорос. — Ну как, нравится? Фил смаргивает, чужой вопрос застаёт его врасплох. — Нравится. — Мне тоже, — хмыкает Мэдс. А сам выглядит паскудным каким-то — ещё более, чем обычно. В этот момент девицы расходятся: та, что в синем направляется к Мэдсу, а ангелок идёт к Филу. И вот тут начинается персональное выступление. Каждая, кто здесь работает, заточена под то, чтобы считывать клиента, его желания, которых он сам, возможно, не знает — потому танцы отличаются, на то это и приват. Для Мэдса он откровенный, полон бесстыдства, а для Фила — смешно сказать — застенчивый даже, с ноткой невинности (да уж, девочки у Чезе и впрямь высший сорт). Однако всё меняется, стоит случиться первому прикосновению. Фил охреневает от того, что творит милый ангел, как наседает на него, втирается, приникает к нему всем телом. Счищает свои пёрышки, сбрасывает их, являя подлинную суть — чистый соблазн. Маячит перед носом голой грудью с молочной кожей и маленькими острыми сосками — совсем как у школьницы… Красивая. Это стоит хотеть. Это стоит заплаченных за игру денег. Они обе хороши — и вторая, которая оседлала Мэдса, стащила с себя всё, обтёрла об него свою мерцающую пыльцу и сползла вниз ему между ног, там устроилась. Мэдс наблюдает за ней свысока, наверняка хочет — он должен хотеть… Желчь ещё пуще дерёт горло. На Фила снова накатывает, тело морозит, а нутро колет. Ему хочется прекратить это всё, уйти, — он не может понять, отчего ему так хреново. А вот Мэдса ничто не парит — он сидит, широко расставив ноги, меж которых стоит на коленях девица, раскинул по обеим сторонам от сиденья руки и лениво на него облокачивается. Принимает чужое коленопреклонение спокойно, как должное, — чёртов король на своём троне. Знающий свою силу, понимающий своё право, берущий всё, на что падает его взгляд. Да пошёл он!.. Фил отодвигает девицу в сторону, подрывается с места и устремляется к двери, оставляя позади представление, от которого ему то́шно. — Эй! — несётся ему вслед, но он не слушает. Вывалившись наружу, он кидает себя вперёд, бредёт куда-то по коридору, теранув плечом стену. Сворачивает, утыкается в тупик (чёрт, он по пьяни не туда попёрся, что ли?), но тут видит какую-то дверь. В раздражении толкает её и спускается по ступеням пару пролётов, в итоге попадая в большой зал, где на танцполе собралась толпа, кайфующая под новый хит. Пофиг. Лишь бы подальше от… — Эй! Фил оборачивается, видит в проёме знакомую массивную фигуру и тут же устремляется в толпу, пытается в ней раствориться. Сбегает. Но его нагоняют. — Ты чего? — читает он по губам, когда его ловят за руку и разворачивают. Музыка орёт, вспышки света ослепляют перемежающимися с тьмой фейерверками, вокруг сплошное столпотворение. Мэдс говорит что-то ещё, но Фил не разбирает и тому приходится склониться ближе, чтобы его услышали. — Ты в порядке? — раздаётся над самым ухом, дышит сладковатой текилой. Губы Мэдса близко, почти касаются виска, а длинные волосы мажут по лицу, щекоча кожу. — Случилось что?.. — на этот раз губы пробираются сквозь вечно спутанные вихры, задевают ухо, а когда Фил не отвечает, Мэдс отстраняется, смотрит сверху — чёртова их разница в росте. Мэдс другой — не такой, как весь вечер — на взводе, сам не свой. Без вечного цинизма и маски сволочного ублюдка, которую всем и каждому демонстрирует. Всем, но не Филу. Не сейчас. — Тебе какая разница? — говорит Фил заплетающимся языком, пьяно смаргивая, даже не надеясь, что его услышат. Но его слышат. — Я… Этого никак не ожидаешь, но Мэдс пасует. Застывает в каком-то напряге. Всё ещё держит предплечье Фила, будто отпусти его и тот снова сбежит, оставит его одного посреди толпы. А та совсем разошлась, её совсем раскачало — народ отрывается, кутит с бухим задором, не замечая ничего вокруг. Кто-то позади кричит, машет руками, задевает Фила и того толкает на Мэдса — приходится упереться ему в грудь, чтобы не свалиться. Чёртова текила, это всё она, — повторяет про себя Фил. Оправдывает то, что происходит. Что зудящий внутри непокой — знакомый, вечно гонимый — продирается наружу, заставляет вскинуть взгляд. А ещё — держать руку прижатой несмотря на то, что пальцы проскользнули меж краёв рубашки, накрыли круглый кусок серебра, пока синие в полутьме и бликах неона глаза смотрят сверху. Держат. Разоблачают. — Пусти, — требует Фил. А самому кайфово и паршиво одновременно — кайфово от дурманящей мозги выпивки, а вот паршиво… Неправильное в этом что-то — в том, как он смотрит на Мэдса. Как касается его груди и почему-то холодного куска металла на ней. Удивительно, но Мэдс слушается — разжимает руку, а потом привычным жестом забирает назад волосы и делает это слишком медленно, заторможенно как-то, пока продолжает держаться за Фила взглядом. Узкая рубашка тянется на плече, а пальцы скользят по виску, спускаются всё ниже, прослеживая натянувшуюся на шее жилу, странно-неловко дёргают ворот, а потом отпускают. А вот Фил не может. Что-то внутри него, нашедшее лазейку, берёт верх над разумом, подталкивает уступить незнакомому инстинкту, который притягивает взгляд к каждому чужому движению, а ладонь к пресловутому медальону, словно магнитом. Вынуждает замереть, завязнуть на лице напротив — оказавшемся слишком близко, мерцающем… Да это же просто блеск с той девчонки. Мерзавка, взяла и пометила Мэдса — вроде как своего. А ведь он и правда мог бы быть здесь своим. Воплощать чужие фантазии. Быть таким же, как те красотки, которые обирают здесь чужие карманы взамен на возможность смотреть на себя… Наверное, Фил совсем пьян — всё вокруг кажется слишком ярким, пульсирующим, до рези острым. Тело потряхивает, а взгляд продолжает цепляться за синь глаз, изгиб рта, подбородок с проступившей светлой щетиной, покрытый сиянием волшебной пыльцы, ссыпавшейся с местной феи, — ну что, пора загадывать желание? Или оно уже сбылось?.. — Мне идти надо, — Фил отталкивает Мэдса. Отворачивается, вдавливается в толпу, продирается сквозь неё, не оглядываясь, идёт куда глаза глядят. Натыкается на людей, лестницу, очередной коридор, какую-то дверь. Пинает её, буквально падает внутрь туалетной комнаты, где пусто — ни одной живой души, только тот же проклятущий вырвиглазный неон, от которого уже чешутся веки. Фил не идёт дальше, просто приваливается к захлопнувшейся за ним двери в каком-то бессилии. Откидывается назад, крепко зажмуривается и резко выдыхает — будто за ним все адские псы гнались, а он укрылся, спасся — судорожно сглатывает… А после стремглав несётся в кабинку. Его выворачивает волнами, шумно, до желчи. Кислота ест горло, ошмётки переваренного застревают на языке, и Фил брезгливо сплёвывает их в заблёванный унитаз, пока желудок всё ещё пытается освободиться от содержимого последними спазмами, и уже потом затихает. Фил выжидает какое-то время, чувствует наконец-то, как перестало дёргаться в животе, и только тогда жмёт ослабевшей рукой на спуск, смывая рвоту. Медленно разгибается, выходит из кабинки и направляется к одному из умывальников. Включает ледяную воду, опускает под неё ладони и вялыми движениями зачёрпывает, чтоб полить себе на лицо, смыть слюну и желчь. Снова сплёвывает, упираясь ладонями в умывальник, и наблюдает за тем, как утекает в слив вода. Он не понимает, что с ним, но что-то произошло, важное, это точно. И то, что свершилось, — недозволенное. И всё же… В голове всё крутятся и крутятся слова Чезе о том, что это место крадёт твои тайны, а взамен даёт желаемое. Почему Филу кажется, что он своё получил? *** Пиппа задыхалась в этом ярком вульгарном месте — все, кто в нём были, вызывали в ней чувство жалости. Точней сожаления. Беспечные девчонки. Глупые мальчишки. Потерянные дети. Всё ещё играющие в придуманный мир, кукол из пластика — ведь с настоящим они не могут. Не умеют: живое для них чуждо, опасно даже для их незрелых душ, они попросту не знают, как с ним обращаться. Вот и тянутся к искусственному. Красивой обёртке, в которую завёрнута пустота, лишь образ истинных чувств — тепла, близости… Любви. Пиппе было невыносимо от их бравады, лжи самим себе. От их испуганного одиночества. Ведь нужно, чтобы ты очень сильно испугался, чтоб вот так спрятаться, отгородить себя от трудного, честного, но стоящего: действительной жизни, а не придуманной — по сути иллюзии, в которой всё есть обманка, мыльный пузырь. Он тоже блестящий, переливается на свету всеми цветами радуги, но коснись его, попытайся взять и он схлопнется, оставив после себя лишь мокрое пятно пены и разочарование. А ещё Пиппа на всех них злилась. На то, как бездумно они разбазаривали данное им сокровище, — свою свободу быть тем, кем хочешь. Быть с тем, с кем хочешь. Они имели её и выбирали… это? Суррогат, фальшивку… Вот так запросто, за бесценок отдавали то, что цены не имело, — как те, кто продавали душу взамен на золото и земные удовольствия, лишая себя высшего, божественного. Ведь что такое душа? — ни взять, ни потрогать. Бесполезное — вообще неизвестно, пригодится ли, — а удовольствий хочется здесь и сейчас. И резонно выбрать их — да к чёрту эту душу, если он за неё платит — вот только… Уж кто, а Пиппа знала, какова её истинная ценность. Какова ценность свободы, тех простых вещей, которые остальными воспринимались как данность, за очевидностью не имели для них смысла. Потому она с трепетом вспоминала момент, когда её заветное желание сбылось. Когда она всё-таки коснулась Мэдса. И не просто коснулась — ощутила то сокровенное, что он прятал от других. За простым куском серебра была история, часть чьей-то души… нечто защищающее. Женское — последняя из женщин, которой Мэдс позволил подойти близко, тронуть его сердце. Мудрое, принимающее, давно ушедшее корнями в землю. И всё ещё питающее его силой, над которой не были властны ни расстоянье, ни время, ни сама смерть. Да, Пиппа ощутила это всё — Мэдс разрешил ей, не воспрепятствовал — и тут же испугалась. Пуще прежнего. Настолько, что сбежала, спряталась обратно в свою тайную комнату, захлопнув дверь и запечатав её замком. Она понимала, что ступила на очень скользкую дорожку, слишком опасную. Прошла по самому краю — там, где уже было нельзя, — а она… Нужно было взять себя в руки, остановиться, потому что если она продолжит, это до добра не доведёт. Погубит всё, отразится на Филе. Ранит его. А всё, что она когда-либо делала, — заботилась о нём. Ему нельзя было знать, нельзя помнить, — так она только причинит ему боль, а он не должен страдать. Это её тяготы. Она взяла их, сама взвалила на себя это бремя, — ей его и нести. Пиппа обязана защитить Фила. Раз уж мама не сумела. ***