Постоянство Полярной.

«Нарисуй себя, как если бы ты превратился в монстра». ©

Время тянется медленно. Оно всегда едва тянется, когда спешишь, когда тебе позарез надо. Еле волочит свои свинцовые ноги, сколько ты не подпинываешь его, не дёргаешься. И чем больше дёргаешься, тем всё медленней, неповоротливей оно становится — пока не вязнет на месте совсем. Пока не кажется, будто оно остановилось. Фил в который раз смотрит в окно, пристроившись на стуле за пустым столом. Со второго этажа видна улица, как и каждый входящий-выходящий посетитель бара этажом ниже, над которым они осели — им владеет племянница Боба, шустрая бабёнка лет сорока. Часть парней тусуется внизу — не столько пьёт, сколько общается со своими — наверху же остались только Фил и Том, который сидит на телефоне, чуть ли не приклеен к трубке, боясь пропустить новости об Эннисе (Сэм сейчас с ним в больнице, ждёт окончания операции). Фил снова переводит взгляд на окно, бессмысленно в него пялится, ожидая непонятно чего. Просто смотрит, как медленно идёт на закат солнце, небо становится блёклым из-за пригнанных ветром грязно-серых туч и на город наваливается вечер — неповоротливо, гася постепенно свет, будто невидимая божья рука прикручивает космических размеров лампу. Фил не может не думать, что снова облажался. Хотя вот — ну что могло пойти не так? Всё же на мази было, огово́рено, ничто не предвещало. И опять подстава. Будто эта дрянь по пятам за ним ходит, преследует, стала его проклятьем и вторым именем. Причём двойная — и груз потерял и… Горло дёргается, судорожно сглатывает. Про второе думать страшно. Страшно представить, что это как-то выплывет, станет хоть кому-то известно. Но гораздо, гора-а-аздо страшнее мысль о том, что узнает отец. Что тогда подумает — а вдруг решит, будто Фил сам в этом виноват и тогда окончательно в нём разочаруется? Но Фил ведь не виноват, он ничего не сделал, он не хотел… Не хотел. Вообще ни разу. Фил крепко зажмуривается и трёт пальцами переносицу — голову давит. Грёбаная усталость. На лестнице раздаются шаги — по ней поднимается Мэдс. Заходит, не глядя на Фила, не говоря ни слова. Направляется к кухне, хватает кофеварку и выплёскивает из неё в первую попавшуюся чашку ещё не остывшее содержимое. Тянется к холодильнику, ныряет внутрь, забирает оттуда молоко и разбавляет им свой кофе. Отхлёбывает, снисходительно кривится — мол, пойдёт — и пьёт, на десерт добавляя крепкую Marlboro из пачки, отвлекаясь на разговор с подошедшим Бобом. Невозмутимым выглядит, спокойным таким, будто ему плевать. Будто ему вообще неважно то, что в переулке случилось… Фил отводит взгляд, но тот, предатель, снова и снова за Мэдса цепляется. Это как смотреть на надвигающуюся катастрофу: всё понимаешь, пытаешься что-то сделать, а нихрена не получается — залип на грёбаный свет фар и ожидаешь неминуемого. В итоге Фил попросту сбегает: через всю кухню идёт в единственное закрытое ото всех место — в ванную. Там моет руки, тупо смотрит на утекающую в слив воду. Прячется — ага, прячется — переводит дух. Н-да, когда мозги не заняты, начинает припекать. Быстрей бы уже к действию, сделать что-то, отвлечься. Быстрей бы Диг нашёл налётчиков и можно было бы закончить это всё… — Да, говори. Голос Мэдса раздаётся за стеной — слишком, оказывается, тонкой. Фил замирает. — Нашёл?.. Ты уверен?.. Пауза секунд пять и слышно довольное: — Ты ж мой лепрекон башковитый — добыл мне золото… Ладно-ладно, понял, святое не трогать… О-па — значит, они скоро поедут забирать своё. Очень, кстати, вовремя. Прям то, что надо: порешают вопрос, скинут груз и можно будет уже свалить из этого проклятущего места, сделать вид, будто ничего не было. Мэдс тем временем ненадолго замолкает. Слушает. — Ага… ясно… Вот дебилы… Ну я так и думал, что залётные, местные в такую жопу бы не полезли, они нас знают. — Его голос становится напряжённым: — Не-не. Делай, как было оговорено… Ты зассал, что ли?.. Диг, давай без этих выкрутасов. Всё будет ровно, я те отвечаю… Снова пауза и уже более тихое: — Нет, его привлекать не буду… О, Фил очень хорошо понимает, о чём речь. Напрягает слух и после нескольких секунд тишины слышит раздражённое: — Никого, блядь. Разберусь по-своему. Адрес скидывай. Больше Мэдс не говорит ни слова — раздаются лишь его удаляющиеся по коридору шаги. Фил тут же открывает дверь, по-тихому выбирается из ванной, идёт в гостиную и уже там застаёт, как Мэдс сгребает со стола ключи, допивает махом оставшийся кофе и сообщает Бобу, что отъедет на какое-то время по делам. После чего спускается по лестнице вниз, как всегда громко топая своими тяжёлыми ботинками. Ага, по делам. Как же. — Том! Парень вздрагивает, когда его окликают — совсем его нервяк доконал. — Ключи от тачки при тебе? Он кивает. — Гони. Связка летит по воздуху прямо в ладонь. — Не знаю, когда вернусь. Фил неторопливо натягивает бомбер, поправляет капюшон толстовки, спускается вниз. Никем не замеченный проходит бар (посетителей к вечеру прилично набралось, а все «Сыны» тусуются за парой столов у дальней стены), пинает дверь, выходит на улицу. Темно — это хорошо — и всё равно он накидывает на голову капюшон, пересекая подсвеченную огнями бара часть улицы. В машине Фил ждёт недолго, издали наблюдая за тачкой Мэдса. Она приметная, что тот павлин в курятнике, так что вести её будет не так уж сложно. Её мотор глухо рокочет, задние огни мигают и «Корвет» трогается с места. За ней и Фил. Он держится позади на приличном расстоянии — но не настолько далеко, чтобы упустить. Притормаживает, уводит тачку в сторону, снова возвращается. Лавирует между машинами, благо к вечеру движение интенсивное и среди него легко затеряться. Однако, чем ближе к окраине, тем меньше машин, а когда «Корвет» поднимается на широкополосный мост, то приходится притормозить. И совсем сдать, когда он въезжает в какую-то промышленную зону, напичканную административными зданиями (часть из которых заколочена) и складами, меж которых возвышается какой-то завод и пару производств с высоченными трубами на территории. Местечко, конечно, так себе. «Корвет» сворачивает перед бетонным ограждением, катится вдоль него до тех пор, пока не оказывается перед знаком «конец дороги» и высоким сетчатым забором, окружающим какое-то здание. Там Мэдс тормозит, выходит из машины, минуту оглядывается, а потом ныряет меж створок, просачиваясь внутрь, а Фил наблюдает за этим издали, остановившись перед каким-то пустырём с выключенными фарами — хрен его в темноте разглядишь. И вот теперь остаётся только ждать. Фил это терпеть не может. Он наблюдает за зданием, прислушивается, но пока ничего не происходит. Мэдс не возвращается, ничего не слышно, никаких признаков жизни — глухо, как и положено всякому заброшенному месту. По всему кварталу ни одного огня в зданиях, даже фонари тут светят через раз. Для Фила-то оно хорошо, а вот для ситуации… Он инстинктивно пригинается, съезжает по сиденью вниз, когда спустя минут пятнадцать видит машину, приближающуюся к воротам. Она останавливается рядом с «Корветом» и из неё выбираются два мутных типа в компании… Дига (его легко узнать по всклокоченной причёске и шмоткам, которые нечто среднее между образом Сида Вишеса и стилем викторианского денди). Тот зашуганный какой-то, дёрганный — Фил это отсюда считывает — в нём ещё больше суетливых движений, чем обычно. Идёт он неохотно, как под конвоем, отчего у Фила складывается нелицеприятная картина происходящего. Что-то пошло не так. Гадство. Наверняка он проклянёт ещё себя за это, но по-другому он не может. Фил выбирается из машины, обходит с другой стороны пустырь, просачивается за забор и по неосвещённой стороне двора пробирается к зданию. Около него он замирает, прислушивается. Пока тихо, но это ничего не значит. Держась стены, он обходит здание, ищет другой вход, хоть какую-то дверь. Находит. Не заперта. Внутрь он ступает уже с «Кольтом» на изготовку. Пробирается по тёмному коридору мимо ряда дверей, доходит до его поворота и за углом видит ещё один, не такой длинный, освещённый засиженной мухами лампочкой. Свет тусклый, скудный, но в нём можно разглядеть проём обложенной кирпичом арки, ведущей куда-то дальше, откуда раздаются голоса. Фил колеблется два глубоких вдоха, а потом направляется туда, как можно тише ступая по бетонному полу. Арка ведёт в помещение, которое оказывается глухой комнатой без окон — заброшенной, с покоцанными стенами и замызганным полом — единственным источником света в которой является свисающая с грязно-пыльного потолка лампа, расходящаяся по пространству широким жёлтым кру́гом и болтающаяся так низко, что стоящий под ней человек почти задевает её. Вокруг валяются какие-то вещи, тряпки, колченогая мебель, стоит стол, пара убогих, но ещё годных стульев… На одном из них, со связанными за спиной руками, сидит Мэдс. Враз окатывает пониманием последствий, страхом, тяжестью выбора — остаться или уйти, бросить или попытаться как-то отбить, но штука в том, что Фил такого никогда не делал — не стрелял — в смысле, по живому. По людям. Что, если и правда придётся?.. Вот только выбирает не он, за него решает случай. В этот самый момент Фила замечают — второй мужик, который стоит в тени у стены, за всем наблюдает. Поначалу он лупится на него в удивлении, а потом резко дёргается, пытается кинуться в его сторону, достать что-то сзади из-за пояса. — Не-а, — несмотря на хлынувший по телу ознобом страх Фил знает — лучше не распыляться на слова, так что просто фиксирует дуло «Кольта» на уровне лба чужака. Оно, кстати, даже не дрожит. Тот тормозит со смешно растопыренными руками. — Назад к стене. Миг на раздумье и мужик отступает. — К нему пошёл, — а это обращено уже к тому, кто в другом углу комнаты. Он поначалу медлит, а потом начинает нарочито неспешно передвигаться, обходя Мэдса за спиной. Фил повторяет его передвижения, зеркалит — ровно так же шажок за шажком идёт по дуге, только в сторону Мэдса, к нему приближается, пока держит чужаков на мушке, не упускает из виду. И прилично так уже прошёл, вот-вот дойдёт, когда под ногой хрустит кусок бетона, разрывая тишину, отвлекая лишь на мгновение — но этого достаточно, чтобы говнюк дёрнулся обратно, отвратительно быстрым движением достав ствол. Уткнув его в затылок Мэдса. — Брось, — командует теперь уже он. Фил в ту же секунду наводит на него пистолет: — Сам брось. Блефовать надо до последнего, а ещё во что бы то ни было выжить, так что Фил крепче сжимает рукоять, рассчитывает будущий рывок, пытпясь видеть не человека, а очередную цель, всего лишь мишень: — Твой дружок тоже сдохнет. Дуло давит промеж светлых волос: — Но первей сдохнет он. Фил медлит. Отпускает взгляд к глазам Мэдса — в которых штиль, ноль эмоций, будто он у себя в гостиной сидит, а не с приставленным к башке дулом — и понимает, что не может. Сука, не может… Он проиграл. Фил медленно опускает руку, уводя ствол. — Вот и ладушки, — хмыкает тот, кто держит Мэдса на прицеле, пока его подельник отлепляется от стены. Забирает у Фила оружие, пинает к ещё одному стулу и усаживает на него, сцепив сзади руки полосой пластика. Зашибись. Помог. Дальше тишина, ожидание, никто не говорит ни слова — а Фил лихорадочно думает. Что теперь делать, как порешать всё — у Мэдса вообще хоть какой-то план был? Или он просто полез сюда, рассчитывая только на свой нож и беспредельную крутость? — хреновый, кстати, расчёт… Блин, у этого придурка даже пушки нету… Да что тут вообще происходит? И он дурак ещё тот: сунулся, не подумав, записался в сраные спасатели. И вот спрашивается — нахрена? Поток размышлений прерывает появление нового персонажа. В коридоре слышны постепенно приближающиеся шаги и внутрь заходит невысокий бритый налысо мужик: крепко сбитый, похожий на питбуля. Внешность у него говорящая, срок пребывания в местах не столь отдалённых чуть ли не на лбу светится, ну и поведение соответственное — манера держаться, язык тела, взгляд. На Фила он даже не смотрит, зато останавливается перед Мэдсом. — Ты глянь, какие люди, — произносит он довольно. Мэдс оглядывает его с ленцой: — Ты, значит. — Какой догадливый, — улыбается лысый. По ходу это местный главарь. — Челюсть болит? — интересуется Мэдс. — Надеюсь да. — Удар у тебя неплох, это правда, — пальцы руки с широким запястьем потирают линию подбородка. — Но для меня это как утренний кофе. Стоп — а это ещё что значит? — Тебе б в театре выступать, — хмыкает Мэдс. — Отыграл на заправке так, что не подкопаешься. Схему ты придумал? Так, секундочку — получается, это тот мужик, из-за которого Мэдса в каталажку забрали?.. Фил складывает два и два. Ясно — вот, значит, как они всё провернули. — Да чо тут придумывать — просто ж всё, — пожимает лысый плечами. — Устроить драку, вызвать копов, вас разделить, а потом груз снять, тут кумекать особо не надо. Это ж те не банк брать — завалить двух деревенщин, а потом тупо увести фуру сможет и новичок. — А ты не новичок. — Не. Мэдс мягко щурится, уставившись в лицо напротив: — По ходу, отсидка в Тусоне тебя ничему не научила. Только вышел — и снова за старое. Лысый уважительно приподнимает брови: — Ого, какая осведомлённость. — Ага, узнал тут о вашей компании кое-что. Голубые глаза внимательно осматривают присутствующих: — Только срок отмотали, проездом тут — и в такое вляпались. Главарь наигранно вздыхает — и правда любит театральность: — Да вот, знаешь, решил старши́х своих ненадолго увидеть — соскучился, вся херня. Семья, как-никак. А тут слух прошёл про ваш грузовичок с первосортными игрушками. А у меня и покупатели на них есть и бабки готовы сразу отдать — как тут удержаться? Тем более вы такие лохи. — Ага — мы, — выделяет Мэдс с удивительной покладистостью, которая и дальше вроде как не меняется: — Что ж ты маму с папой-то не бережёшь?.. — и добавляет очень миролюбиво: — Надо будет в гости к ним как-нибудь заглянуть. На миг лицо главаря ожесточается, подёргивается, но мимолётно — вот он уже с прежней уверенностью склоняет на бок лысую голову на короткой шее: — Забавный ты. Думаешь, что из этой комнаты на своих выйдешь. — А ты думаешь, что у тебя всё на мази. — Уверен. — Да ну. — Прикинь. Все, кто о нас знают, здесь. — Не все. — Кстати, насчёт этого. Главарь достаёт телефон, печатает на нём что-то, вновь убирает. Молчит, чего-то ждёт, а с ним и остальные. Не проходит и двух минут, как в коридоре слышны шаги, тихий разговор, вроде как спор — а потом внутрь заводят Дига. А вот это однозначно хреновая динамика развития ситуации. Зато лысый улыбается, как начищенная монета: — Не узнаёшь кореша своего? Он кладёт Дигу ладонь на плечо, вроде как дружески. — Он нашёл нас, а мы нашли его, — ладонь сжимается крепче, отчего Диг морщится, пытается отстраниться, но ему не дают. — Как думаешь, почему ты оказался тут один, без подмоги? — пацан твой с пукалкой не в счёт. Типа наводка просто, надо проверить тут груз или нет. Что безопасно оно, только водила из охраны… Мэдс ничего не говорит — молча смотрит, как лысый изображает полную ехидного довольства лыбу: — Прально — потому что дружбан твой передал тебе то, что мы велели ему передать. Вот теперь светло-голубые глаза перемещаются на непривычно притихшего ирландца. — Диг. Тот в ответ не смотрит, пялится себе под ноги, на месте переминается и в итоге выдавливает из себя: — Мэдс, братишка… Тот выдаёт ноль реакций, на что Диг спешно оправдывается: — Ну прости, взяли они меня за жабры. Чё я мог сделать? Мэдс кривит в жёсткую линию рот и говорит слишком тихо: — Не сдавать меня, например? — И пулю в башку схлопотать? — вскидывается Диг возмущённо. — Я те говорил — она у меня в единственном экземпляре, второй нет. Мэдс произносит с прежним спокойствием: — Значит, или я или ты. Диг винится где-то секунд пять, а потом взрывается: — Да, такой вот расклад! Такой вот выбор — сдохнуть тебе или мне — выбор между хуёвым и очень хуёвым. И как мне выкручиваться?.. — он вдруг замолкает, сбавляет обороты, а потом говорит, выглядя сникшим, каким-то даже сгорбившимся: — Я правда не хотел, чтобы так всё вышло, но сам посуди, какие у меня были варианты? Или тебя или меня. И всё, ни вправо, ни влево. Мэдс слушает, держит паузу после оправдательной речи Дига, потом кивает: — Ясно. Я понимаю. Серьёзно. Его тон становится очень мягким: — Но советую тебе валить из города — в счёт нашей старой дружбы. Потому что когда в следующий раз мы встретимся, будет ровно то же. Или ты или я. Диг застывает, медленно сглатывает, дёрнув кадыком, а вот главаря это веселит. — Встретитесь?.. — прыскает он, обращаясь к своим подельникам. — Я ж говорю — забавный. Судорожно дёрнув плечами, Диг кидает на лысого испуганный взгляд, часто моргает, а потом возвращает его к Мэдсу: — Прости. Застывает, как-то странно мнётся, а потом выдаёт, немного заикаясь: — Слышь, и это… ну, «Корвет» тебе больше не понадобится, а он мне всегда нравился. Чё такой тачке пропадать, а? — он делает бровки домиком, словно сладость у сердобольной бабули выпрашивает. — Я ключики-то возьму. Он отделяется от выстроившейся перед Мэдсом банды, очень аккуратно к нему приближается, заходит за спину и шарит за связанными руками, лезет в задний карман. — Мне правда жаль, — говорит он напоследок. Воровато отодвигается, пятится и бочком-бочком по-крабьи ползёт к выходу. Кое-кто из налётчиков смотрит на него, потом на вожака своего, словно задавая вопрос, и тот даёт отмашку: — Пусть валит. Диг скрывается в коридоре и теперь внимание главаря целиком и полностью обращается к Мэдсу: — А теперь мы пообщаемся поближе. Он делает шаг, другой, постепенно к нему приближаясь. Замерев на расстоянии вытянутой руки, произносит: — Я слышал, ты типа крутой. Весь такой из себя, дюже дерзкий. Но знаешь, что я понял в тюрьме?.. Любой гонор испаряется, если знать, куда давить. Квадратный подбородок агрессивно выдвигается вперёд: — Люблю сбивать спесь с самых бо́рзых. Лысый толкает лицо Мэдса растопыренной ладонью, отворачивает его как бы в сторону, а кулаком другой руки бьёт в открывшуюся ему скулу короткими движениями, в конце зарядив в висок. Попадает по уху, наверняка глушит, и только потом отступает, с удовлетворением выдыхая — будто что-то приятное сделал. Спустил пар. — Сразу полегчало, — произносит он, глубоко втягивая затхлый гнилостный воздух. — Правду говорят — нет ничего лучше, чем вернуться домой. Мэдс крутит из стороны в сторону шеей, поднимает на главаря тяжёлый взгляд: — Зря. — Зря что? — Вернулся. Лысый поначалу пялится с недоумением, а потом фыркает: — Чё за херню ты несёшь? Нас тут пятеро — злых и голодных — а ты здесь с нами застрял. Мэдс смеряет его брезгливым взглядом, обводит языком зубы и цыкает: — Ко всему ты ещё и тупой. Кто с кем застрял — это вопрос. Главарь хмурится, разглядывает Мэдса с любопытством, а после качает головой: — Бля, да ты болезный на голову. Мужики, он нихуя не соображает, как всё будет, — обращается он к своим, а потом к Мэдсу: — Ты на чё ваще надеешься?.. На кавалерию? Что придёт кто-то? На гонор свой еба́ный?.. Ну так скоро от него ничо не останется. — В низком голосе слышно предвкушение: — Будешь голосить сучкой. Запоёшь, как мальчик в церковном хоре. И вся борзость твоя куда только денется — да я подотрусь ею. В ответ ничего, кроме тишины. Лысый поднимает подбородок: — Сказать нечего? А как же «ты ещё об этом пожалеешь» ?.. Или «вы не знаете, с кем связались» … Обожаю, когда мне начинают втирать эту туфту. Мэдс дёргает краем губы: — Ты языком молоть только умеешь? Главарь меняется в лице и срывается — резко, без предупреждения. Бьёт Мэдса в живот, стараясь вложить в это побольше силы, снова замахивается, метит выше. В следующий раз ударяет в другое место, выискивает слабость. Не даёт продыху, молотит торс Мэдса, как боксёрскую грушу — до тех пор, пока сам не выдыхается. Что до Мэдса… Этот и звука не издаёт — лишь сжимает накрепко челюсти, отчего лицо его приобретает то самое выражение, которое Филу уже хорошо знакомо и которое любого здравомыслящего человека заставило б немедля дать дёру, отложив при этом кирпичей. Главарь явно не здравомыслящий. Впрочем, его расчёт понятен — во-первых, их тут целая кодла, а во-вторых, Мэдс ничерта не может сделать, со связанными-то пластиком руками. Отвратительно гадское, кстати, изобретение — хрен выберешься без подручных средств. — А может, мы пока передохнём? — вопрошает главарь почти философски. — Дружком твоим займёмся, а то что он не при делах. Ясно — видит, что проку от его действий нету, так решил пронять по-другому. Сука, будет больно. Этот козлина подходит, примеряется, нагнетает и предсказуемо бьёт Фила по лицу — наотмашь, не сильно. Презрительно так, пощёчиной, как слабака. Оборачивается на Мэдса, но тот выглядит таким же скучающим — только желвак на щеке коротко дёргается. — Жаль портить такую мордашку, а придётся. Мальчик ведь спасать тебя прибежал, — глумится главарь. И теперь заезжает уже костяшками Филу по скуле. Так, что в глазах звёзды. — Пошёл нахуй, урод, — кидает Фил, пытаясь прийти в себя. — Ай-яй. Грубиян… А личико у тебя и впрямь смазливое, — заскорузлые пальцы хватают за щеку. Фил резко из них выворачивается, отчего башка пуще прежнего кружится. — Прям принцесса, только гляньте на эти глазки, — продолжают издеваться. Шевельнув разбитой губой, Фил морщится: — Когда оружие себе верну, покажу кто тут кто. Вставлю его тебе в жопу и всю обойму выпущу. Лысый одобрительно улыбается: — Ты мне больше нравишься. Петушишься. Не так скучно. Вновь оборачивается к Мэдсу: — А ты чего притих? Я тут твоего приятеля хуячить планирую, а ты морозишься. Не, он реально тупой. Совсем тупой, если думает, что запугает Мэдса — ведь смысл-то в этом. Только не выйдет у него ничегошеньки, потому что не про то Мэдс. Про что угодно, только не про страх. Он будто выморожен там, прокромсан, от себя отрезан — и в части страха и в своей привязанности к кому-либо. И давить туда, где оно мертво, где давно выжженная до костей пустошь — чистейшей воды глупость. Мэдс это подтверждает: — А чё ты от меня ждёшь? Чтоб я рыдать начал? Умолял его не трогать? — его рот расползается в ухмылке. — Меня только одно волнует — груз. Мой интерес. Люди — сопутствующие потери. Лысый вздыхает и приторно скорбно кривится: — Ты смотри, какой циничный нынче народ пошёл. Значит, я могу пристрелить его прям щас? Он складывает пальцы на манер ствола, большой оттопыривает, а указательным и средним уничижительно тычет Филу в щёку, продавливает, заставляет увернуться. На что Мэдс отвечает скучающим выражением: — Я работаю с ним, дебил. Он третья сторона, просто посредник. И пришёл он не за мной, а за товаром. Мэдс хмыкает, дёрнув верхней губой: — Пристрелить… Да мы их сами хотели кинуть — они совсем зарвались, у них законники на хвосте, под них копают. Дали б слабину — мы б груз отжали. И избавились бы ото всех, кто мешается. А ты мне его членовредительством угрожаешь — нашёл чем. Пугать ежа голой жопой. Стул скрипит, когда Мэдс на нём выгибается, расправляет пошире плечи и свысока смотрит: — Так что вперёд, давай. Хоть живьём его на куски порежь, мне похуй. Кстати, советую первым откромсать член — это крайне унизительно и, главное, болезненно. Знаю, сам так делал, — раздаётся глумливое. Оборачивается похабным: — Кстати, о членах — можешь мне потом отсосать. Чую, твой болтливый рот многому в отсидке научился и не только болтать умеет. — Мэдс отклоняется ещё дальше, опасно качнувшись, и осматривает главаря с головы до ног с тем же выражением, с которым всякий мужик пялится на выбранную им тёлку, пока оценивает её, как кусок мяса. — Знаешь, а ведь между нами пробежала искра, когда я свой кулак о твою рожу почесал. Признайся — тебя тянет ко мне. Ты полон запретных чувств, которым не даёшь выхода. Ноги в тяжёлых ботинках расставляются шире. — Давай, выпусти это уже. Выпусти свою маленькую внутреннюю девочку. Мэдс скалится звериной улыбкой, открывая зубы в потёках крови: — Обещаю, я буду с ней нежен. Главарь молчит, про Фила словно забывает и смотрит с растущим бешенством, обещанием скорой расправы: — Ты очень об этом пожалеешь. Ответ Мэдса спокоен, но от этого тона у Фила по хребту ползёт морозь: — А ты — что тронул моё. Дальше всё происходит быстро — вожак кидается к Мэдсу, замахивается, всаживает кулак в живот… А потом всё сливается в одно — удары. Лицо, грудь, живот, рёбра… Лысый молотит по чём зря, бьёт открытое тело куда придётся, стараясь нанести как можно больший урон. Больше крови, больше сломанных костей, больше боли. Это выглядит, как чёртова бойня, тупое избиение, когда насилие лишь ради насилия и самое ужасное во всём этом — что Филу приходится смотреть. Он не может не смотреть. Держит Мэдса взглядом — умоляет его держаться — будто от этого будет какой-то прок… Не будет. Ничего он не может сделать. Только вздрагивать от каждого удара. Главарь наконец-то устаёт, выдохся от тяжёлой работы, так что пинает напоследок в печень, медленно разгибается. Смотрит сверху-вниз, явно доволен: — Что, уже не такой болтливый? Мэдс шевелится, очень медленно приводит себя в шаткое равновение, пока ведёт разбитыми губами, сплёвывает на бетон красный ком. Подняв постепенно затягивающийся кровью взгляд, он издевательски щерится: — Это твоя прелюдия, солнышко? Да ты реально на меня запал. Лицо лысого становится маской чистой ярости — он сгребает длинные волосы, оттягивает их назад, запрокидывает голову: — Ты чё, непрошибаемый, думаешь? Ну так мы это исправим. Мэдс глядит на него с той голодно-широкой улыбкой, которую дети рисуют пугающим их подкроватным монстрам, и хохочет заливистым, безумно-больным смехом, от которого Фила воротит даже больше, чем от плывущей вокруг голой ярости: — Ну и чё ты мне сделаешь такого, что со мной ещё не делали? Вожак командует: — Держите его. И пока двое прижимают Мэдса к спинке стула, достаёт его же нож… Штука с инстинктами в том, что такие вещи ты не можешь контролировать. Как и что Мэдс там раньше делал, чего вытворял — на всё это становится совершенно плевать, когда происходит реальное дерьмо. В Филе поднимается волна лютого гнева, чистой ненависти, почти исступления. Жажды выбить мозги каждому, кто в этой комнате. Кто ещё хоть раз тронет Мэдса, причинит ему вред. И этот позыв — он безусловен, он правдив. А Фил в таком положении, в такой близости к смерти, что игнорировать его, врать себе он не в силах. Он готов убить любого, кто посмеет Мэдса обидеть. Боже, как тупо-то звучит. Хочется материться, бесноваться, угрожать. Вырваться, схватить пистолет и даже не выстрелить, а бить рукоятью в лысую башку, чёртово лицо, чтоб проломить нос, скулы, разбить в мясо губы, потому что эта тварь трусливая режет безоружного. Пытает. Силится вызвать чужую боль, напиться ею — вампир чёртов. — Ну что, как тебе? — кривится ублюдок, поддевая остриём только что сделанную прореху в ткани и груди Мэдса. Тот сглатывает с силой, тяжело, смотрит исподлобья. Обещает с придыханием: — Скоро… твоя… очередь. — Брехня, — расплывается вожак почти счастливо. — Ты первей сдохнешь. И снова всаживает нож — очень медленно, куда-то пониже ключицы. Лезвие входит туго, неторопливо, преодолевая сопротивление мышц, а когда оказывается достаточно глубоко, то проворачивается из стороны в сторону, ковыряется в плече. Мэдс часто дышит, рычит зверино. Его мелко трясёт, а кровь всё течёт вниз, заливая грудь, но говорит он, выверяя каждое слово: — Чикаешь… как девка ссущаяся… дай мне… я покажу… как надо… Лысый щурится, вытаскивает нож, примеряется, куда б ещё вогнать… Невдалеке раздаётся звук заработавшей сигнализации. — Какого… Проверьте, — кидает он. Пара налётчиков медлит, озирается, но всё же уходит, слушаясь приказа вожака. Ещё двое трутся около входа, но им тоже дают задание оглядеть на всякий случай окрестности. — Ну вот мы и остались наедине, милый, — главарь выглядит спокойным, но это всё напускное — на его лице около глаза дёргается жилка, выдавая крайнюю степень бешенства: — Знаешь, ты подал мне идею. После отсидки я ещё не успел сбросить пар, как следует не повеселился, бабу не поимел. А ты почти как баба — смазливый, да и патлы подстать. У тебя красивый рот, но грязный, так что использую его соответственно. — Низкий голос наполняется садистской нежностью: — Я выбью тебе все зубы, разомкну твою поганую пасть и заставлю мне сосать. А потом срежу тебе лицо — на память. Хотя нет — отпилю башку. Может и её трахну, я всегда любил эксперименты. Тюрьма многому учит, знаешь. Определённо это не пустая угроза, однако всё, что Мэдс отвечает на эту тираду после гулкого затяжного молчания, это: — Трепло. — Неужели? Мэдс неторопливо кивает и кровь со рта тягучей нитью срывается ему на живот: — Всё обещаешь. Лысый смотрит на него, опасно прищурившись: — Думаешь, я из тех, кто грозит, а не делает? Взгляд Мэдса тяжёлый, мутный: — Ты б сделал. Не выйдет. — Отчего же? Мэдс ухмыляется на сиплом выдохе: — Тебе ж… такое не впервой? — Не. Выражение его лица постепенно становится серьёзным — причём смертельно: — Ну так и мне. Долгие две секунды они смотрят друг на друга, застыли в противостоянии… А потом Мэдс, непонятно как, освобождает руки. Он бьёт лысому в пах, плавно ведёт вбок кистью и ткань джинс сразу начинает расцветать алым — так быстро, что у главаря подгибаются ноги. В коридоре это слышат, спешат на помощь и в проёме показывается один из банды. Тянется к оружию, но не успевает — Мэдс кидает в него невесть откуда взявшийся нож. Тот втыкается в грудь, тормозит руку, а потом и всё тело — бандит делает по инерции несколько шагов, спотыкается, начинает медленно заваливаться, пока за ним в нише арки возникает второй, вскидывает ствол. А Мэдс не останавливается ни на секунду: ещё быстрее идёт вперёд, подхватывает того, кто носит в груди его нож, им прикрывается. Буквально несёт его, выставляя перед собой щитом, принимающим пули, а когда оказывается на расстоянии удара, то отбрасывает, отбивает направленный на него ствол. Перед этим успевает вытащить нож из тела — чтоб всадить в последнего своего противника, пока тот заваливается назад… Всё это занимает буквально секунды. А после Мэдс разворачивается к главарю. Он возвращается к нему враз отяжелевшей походкой, безразлично сверху оглядывает и произносит: — Твоя очередь. — Погоди, — раздаётся торопливо-сбивчивое. — Мы можем договориться… Мэдс перешагивает через него, неспешно опускается — наседая сверху, зажимая коленями снующие по грязному полу бёдра и с лёгкостью отбивая отталкивающие его руки. Ладонью обхватывает лысую голову — снизу по челюсти, закрывая рот — вдавливает её в бетон, после чего говорит с нажимом на каждое слово, обращая свой голос в металл, во что-то неживое, натянутое струной гарроты: — Ты-тронул-моё. Мэдс убеждается в том, что его поняли… А затем всаживает нож. Выжидает пару секунд, покрепче обхватывает рукоять, плавно перебирая по ней пальцами, как пианист по музыкальным клавишам, красиво так — и начинает играть. Наблюдает за тем, что делает: вбирает взглядом льющийся с чужого лица страх, а ладонями ту жизнь, которую забирает. Смотрит пристально, до конца, до последнего моргания-сокращения — и только потом отпускает. Медленно сползает в сторону, буквально валится. Ждёт немного — типа «ща, чутка передохну» — и уже потом, опираясь сплошь красными руками о бетонный пол, неловко поднимается и бредёт в сторону Фила. Добирается до него, перерезает лезвием пластик, освобождает. Пытается устоять, покачивается, но всё-таки падает на одно колено — по ходу, последний адреналин, на котором он ещё хоть как-то держался, только что улетучился. — Нормально. Всё нормально… — уговаривает Фил себя, а не Мэдса, пока подхватывает его, тащит наверх, закидывает тяжёлую руку себе на плечо. — Пошли. Нужно выбираться. А сам будто в тумане. Он тянет их обоих к выходу, попутно прихватив со стола оружие. В коридоре, где они оказываются, тихо, так что Фил решает идти по проторенному — по тому же пути, как сюда попал — сворачивает обратно за угол. Вести Мэдса непросто: тот едва ноги волочит, а его чёрная футболка до самого живота пропиталась бурым, мокрым, но Фил старается об этом не думать. Ему нельзя сейчас такое думать. — Те двое… — хрипит Мэдс. Фил не реагирует, весь обратившись в нерв, направленный на звуки извне. — …их тоже надо… — Вытащить тебя надо, — чёрт, жуть какой тяжёлый, когда одной рукой тащишь, а второй контролишь путь железякой ствола. — Пусти. Я порешаю… Фил рычит от натуги, вскидывая трепыхающегося Мэдса выше, подставляя плечо: — Заткнись, блядь, нахуй. Решала сраный. Мэдс всё равно сползает и Фил опять тянет его вверх, вздёргивает, пытается удержать… За дверью раздаётся возня, шаги — что означает, их сейчас накроют. Значит, нужно отбиться, занять позицию, потому Фил снимает Мэдса с плеча, усаживает на уступ дверного косяка к стенке, как может прикрывает, а сам становится на изготовку с другой стороны, обеими ладонями удерживая рукоять. Отвлекает огонь на себя — так же, как до этого Мэдс. Ждёт. Раз — два — три… Дверь распахивается, в пространство коридора влетает один из тех, кто был в комнате, держал Мэдса и не успевает он удивиться, как пуля из «Кольта» пробивает его навылет, а позади на стене расцветает алыми брызгами пятно. Он валится вниз, в дверь врубаются с той стороны, она отлетает в бок с лязгающим стоном и внутрь бросается мужская фигура, выпускающая серию выстрелов, освещаемая короткими вспышками, угрожающе большая. Двигается быстро, призывает бежать, но сейчас нельзя бежать, нельзя поддаваться страху под шквальным огнём, подставлять спину — наоборот. Фил пригибается, вкапывается ногами в землю, держит позицию. Ловит в прицел и давит спусковой крючок на выдохе, чтоб с минимальной погрешностью… Патроны надо беречь, так что он обходится двумя пулями. А после вновь подхватывает Мэдса, поднимает, тащит не столько за собой, сколько на себе. Они пробираются между телами, Фил отпинывает ногой того, кто перекрывает своими конечностями дорогу, а затем грозящую вновь закрыться дверь. Вытягивает Мэдса наружу, ведёт вдоль стены к главному входу — тащиться в обходную по пустырю тупо нет возможности — и очень надеется, что больше они никого не встретят, что внутри не сидит кто-то ещё, способный их остановить. Завернув за угол, он настраивается сделать последний рывок к «Корвету», но — сюрприз-сюрприз! — к ним уже рвёт какая-то тачка, лихо завернув и остановившись с визгом тормозов прямо перед ними. Дверь распахивается и в её проёме возникает Диг. — Пездюк мелкий, не сиделось же тебе на месте!.. Испоганил всё! — орёт он на Фила благим матом. Тот от неожиданности застывает. — Шевелись давай, хули стоишь зенки вылупил? — зазывает его рукой Диг и он слушается. Суёт пистолет за пояс, перехватывает Мэдса двумя руками и тащит его что есть мо́чи — и откуда только силы взялись? Засовывает внутрь тачки, забирается сам и не успевает хлопнуть дверью, как та дёргается вперёд, сопровождаемая визгом шин и отборным матом Дига. — Сука… падла… Диг выкручивает руль, мчит на ворота, таранит их и сбивает. — Ты… — вдруг раздаётся едва слышное, — сделал? Диг отмахивается: — Сделал, сделал… Груз на месте, я проверил. И смотрит вперёд, на мелькающие в свете фар здания. — «План у меня, Диг… план…» — стебётся он, пока бросает машину в какой-то проулок, и снова рычит своим голосом алкаша: — Ебал я в рот такие планы! Он ведёт тачку так, что ту мотыляет туда-обратно, но других вариантов нет — промзона на сплошных поворотах, а им отсюда выбраться нужно как можно быстрее. И всё равно даже на такой бешеной скорости Диг умудряется кинуть на Мэдса взгляд, оценить последствия, злобно скривиться, отчего его лицо приобретает этакое ведьминское выражение, и плюнуть, обращаясь к едва живому Мэдсу: — Не смей сдохнуть!.. Не вздумай мне тут помереть, мудень хуев! Ты мне ещё две штуки должен. Они наконец-то выбираются на мост — тот пуст посреди ночи — и тут педаль газа вдавливается до упора. Одной рукой удерживая руль, второй Диг лезет за пазуху, достаёт мобилу, набирает какой-то номер. И тут же выпаливает, стоит абоненту ответить: — Так, ягодка моя, это не учебная тревога — рви ко мне, человечка надо подлатать… ну по виду пиздец как плохо. — Диг снова быстро смотрит на Мэдса. — Да откуда я знаю, я те чё — доктор? Тащи всё шо есть… Ясен хуй нельзя светиться, никакой больнички, потому я тя и вызвал… Та завали ты уже со своими вопросами, пиздуй быстрее! Диг отрубает связь и кидает трубку, продолжая вдавливать в пол педаль газа. — Нихуя ты не помрёшь. Не в мою смену! — рычит он ржавым голосом. Оборачивается на Фила всклокоченным чудиком и бросает: — Всегда хотел это сказать. Они на полном ходу скатываются с моста и влетают в вязь городских улиц. Не сбавляя скорости проносятся горящий красным перекрёсток, пока рядом визжат шины, бешено орёт чужой клаксон и чей-то голос, проклиная нажравшихся в хлам водил. — Сам иди в жопу, пидарасина! — выкрикивает в окно Диг, туда же высовывая остроносое лицо. И гонит ещё пуще прежнего. А Фил… Стоило ему только представить, что Мэдс уйдёт, что вправду сгинет, больше ничего не сделает, не скажет, его попросту не будет — никогда, никак, вообще на этом чёртовом свете — как внутрь тут же хлынуло нечто жгучее, трясущееся, пугающее до кромешного. Грозящее такой болью и вселяющее такой страх, какой Фил ни разу в жизни не испытывал. От которого хочется всеми силами отгородиться. Орать, биться пойманным зверем, торговаться с богом… По-животному выть. — Мэдс, держись, — руки ходят ходуном, укрывая горяче-липкую грудь. — Всё хорошо будет. Главное держись… Мэдс оживает. Он медленно моргает, переводит глаза на Фила — ярко-голубые на алом, замызгавшем всё лицо, — а потом тянет разбитый рот в ухмылку и хрипит едва внятно: — Причитаешь, как баба. После чего глаза его закрываются, и он мягко оседает в руках Фила. *** Всё рухнуло в одночасье. И не тогда, когда Пиппа думала, что Мэдс умирает у неё на руках, когда его мучили, когда они вместе попали в ловушку — гораздо раньше. Тогда, когда она его поцеловала. После этого она твёрдо решила, что уж теперь точно уйдёт. Что не вернётся, ни за что и никогда, не станет лезть, будет держаться подальше… но вот в чём штука — она не могла. Больше нет. Что-то изменилось, окончательно и бесповоротно — настолько, что Пиппа была не в состоянии это отменить. Не получалось у неё всё стреть, откатить к исходному. Случилось, казалось бы, невозможное — она начала… проявляться. Понемногу, капля за каплей стала просачиваться в жизнь Фила. Та была теперь прямо перед ней, как на ладони — и Пиппа наблюдала, каждый шаг. При этом не вмешивалась: она знала, ей не стоит лезть в то, что ей не по плечу. Во все эти мужские дела, в которых она совершенно ничего не смыслила. А вот Фил был в них хорош. Когда нужно холоден, расчётлив. На него можно было в таких вещах положиться. И когда они все вместе оказались в «той» комнате, она ему доверилась. Оказалось, не зря — Фил вытащил Мэдса, разобрался с теми людьми, сделал то, что должно. Пиппа не была настолько сильной, такой решительной — даже глаза зажмурила, пока Фил стрелял. Она и пистолета-то в руках никогда не держала… но держал Фил. Стрелял на отлично. Не мазал. Не боялся причинять другим боль, делать необходимое — в этом была его сила. Она же могла лишь как обычно забирать на себя ту боль, которую он чувствовал, которая проливалась из него в неё… из неё в него, делилась теперь на двоих — они вместе страдали, видя пытки Мэдса, вместе боялись за него, хотели спасти. Они уже не были разным — они проникали друг в друга. Растворяли прежде незыблемые границы. Пиппа теперь была рядом с Филом постоянно. Смотрела его глазами, дышала с ним, исподволь направляла, текла своими мыслями под его кожей. Ей не было больше страшно. Не хотелось как обычно сбежать, не было стыдно. Она не стыдилась того, что чувствовала к Мэдсу. Не важно, испытывал ли он к ней то же, ответил бы ей или нет… — скорее всего, не ответил. Не из-за Фила — из-за неё. Мэдс откликнулся бы, если б она была собой, пришёл бы только на честность. Только если б она назвалась своим именем. Однако это то, чего она позволить себе не могла. Потому что имя её — запрет, орудие смерти. Оно всё разрушит, погубит Фила… Любила ли Пиппа Мэдса настолько, чтобы принести такую жертву? ***