Постоянство Полярной.

*** Калитка скребёт по земле (покосилась слегка, надо б выправить), чуть сопротивляется, но впускает. Позволяет ступить на камень узкой короткой дорожки — вон за кустами уже маячит входная дверь, а над ней крашеные в синий печные трубы. Что хорошо — под боком никаких соседей. Ни души, вокруг одна зелень — подальше лесная, а возле дома садовая. Сад, правда, был совсем заброшен до того, как сюда въехали, так что деревца пока молодые, зато цветов уйма. Кустятся ромашки, пионы вымахали почти до ставень, потеснив лиловые ирисы, а по деревянным шпалерам расползлись огромные, с ладонь цветы — нежно-васильковые, точь-в-точь как бабуля когда-то выращивала. Да и сирень неплохо так принялась — торчит кустами, кучерявится тяжёлыми цветочными шапками, аж к земле клонится. А пахнет… Сапоги грязнющие, так что надо вытереть, и пока песок с сухими водорослями сыплется на землю на проём окна из кармана выкладываются раковины — в компанию к остальным высохшим на солнце. Какие-то гладкие, отполированные прикосновениями воды, какие-то с колкими рёбрами граней, серые, розовые, отливающие перламутром, одна подобно закручивающейся спирали, а самая большая как осьминог, растопыривший щупальца — все они для каких-то там украшений или поделок, да ему и не важно. Ему не сложно принести. Ручка тонко скрипит — как и дверь, когда её открывают. — Детка, я дома!.. Сапоги падают к остальной обуви, куртка находит своё место на одной из вешалок посреди ветровок, вороха кофт и тяжёлых свитеров — тут без этого никак. — Детка… В ответ тишина. Здесь особо негде искать — всего-то один этаж с гостиной, парой комнат и скромной спальней, зато кухня с верандой в два раза больше — но в гостиную стоит заглянуть. Та, конечно же, пуста. На диване аккуратно сложены разного цвета и кроя подушки (ни одна не повторяется), на немного вытертую спинку полосатого кресла брошен плед, а большая чугунная печь в проёме камина закрыта и вычищена от золы — лето уже вступило в свои права, так что вряд ли она понадобится до осени. Впрочем, зарекаться не стоит. — Малыш, ты где? В доме по-прежнему тихо. Как и в маленькой угловой комнате, но он сюда за другим пришёл. Сколько раз здесь бывал, а всё равно чувствует себя не к месту под потолком, где меж тяжёлых ссохшихся балок рассыпаны звёзды, а по неровной штукатурке стен распустились рукотворные цветы. Кушетка застелена льняным покрывалом, деревянные стол с тумбой на углах потёрты (остались от прежних хозяев), а длинные доски пола поблёскивают старым лаком. Неровные, в щербинах, они поскрипывают на стыках, когда по ним ступаешь — правда, живя тут, к такому быстро привыкаешь. Стол придвинут почти к окну, на нём стоит ваза с цветами, старый фонарь с ручкой, на блюдце чашка с остатками чая, а подле неё лежат книги, одна из которых раскрыта. Страницы трепещут, когда их шевелит сквозняк, а чёрная вязь строк словно оживает, когда по ним ползёт плетёная тень вперемешку с солнцем — окно укрыто кружевной занавесью. Та снова колышется и приоткрывает подоконник, на котором расставлен стеклянный зверинец — маленькие прозрачные фигурки. Здесь есть лебедь, дельфин, большой кит, малюсенький краб со сколом на клешне, с раскрытым клювом пеликан. Даже единорог — его тоже можно посчитать. Зверинец постоянно пополняется — сегодня тоже. Это бегемот, тучное облако на столбах-ножках, никакой грации, зато он милый, пусть и куплен в лавке сувениров на сдачу. Ей точно понравится, она таким мелочам всегда радуется. За окном негромко хлопает раз, другой — развешенное бельё полощется на ветру, плывёт белоснежными волнами посреди сочной зелени… Так, пора в душ, а то пропах весь рыбой, солью и морем. Вода поначалу холодновата, но потом тёплая, совсем горячая — чистое удовольствие после того, как встал ни свет ни заря и провёл весь день под жгучим северным ветром, таская снасти и ящики с морской живностью. Зато улов вышел что надо, а крабы сегодня просто отменные (через денёк-другой надо б сходить на ужин в «Клешню и плавник»), но сначала хорошо б отмыть запах рыбьей чешуи. Вроде выходит… А волосы всё равно пахнут солью и морем. Впрочем, как и всё здесь. Кухня встречает чистотой, ароматом рагу в большом сотейнике и тимьяна над керамическим заварником, накрытым полотенцем. Чайник на плите ещё не остыл — значит, из дому не так давно ушли. А, точно — сегодня же праздник начала лета!.. Фланелевая рубаха в клетку тёплая, да и погода на этой неделе выправилась, так что можно смело надевать прямо на майку — не замёрзнешь. Даже ветер не пробирает, когда выходишь на задний двор, а дует он прямо с океана. Двора как такового, кстати, нет — земли за домом приличный кусок, а там уже склон и до воды недалеко. Ничего не огорожено, хозпостройки с теплицами стоят как придётся, ещё и вечно открыты, да и неважно оно, не его забота. А его — посильно помогать, когда попросят. Вообще-то, ему даже нравится возиться на их земле, присматривать за грядками и остальным хозяйством — особенно, когда видишь, как это делает другого счастливым. Вот любят же женщины всё выращивать… Сад мельчает, средь листвы показываются жерди ограды и тут же слышен топот — как всегда издали почуял. Через изгородь к плечу тянется лошадиная морда и тычется в него. — Привет, дружище. Палевый конь с длинной светлой гривой елозит волосатым носом по фланели рубашки, нюхает по карманам и шумно фыркает. — Прости, не взял ничего для тебя. Золотистая шерсть колет пальцы, когда её чешешь вверх, а потом снова становится шелковистой, когда ведёшь ладонью вниз. Тронуть белое пятнышко на носу — их личный ритуал. На удачу. — Вечером принесу, лады? Тяжёлая голова кивает — и вправду умный. Больше, чем просто животное, настоящий друг, а друзей не бросают. К ним возвращаются — их возвращают — даже если приходится нарушить для этого парочку правил, но тут не его вина, ни при чём он — как и обещал когда-то, все его сомнительные делишки давно остались в прошлом. Что, впрочем, не касается ирландцев — и впрямь есть у них что-то общее с цыганами. Увести коня и перегнать через полстраны даже в ус не дуя — это им в лёгкую… За спиной слышен шелест крыльев и кудахтанье. — Опять ты? Вдоль жерди загона выхаживает петух — чёрный, здоровенный, с отливающим изумрудно-атласным воротником и хвостом, которому б павлин позавидовал. Он расправляет крылья, шумно машет ими и взлетает на верхнюю перекладину ограды, вцепившись в дерево когтистыми лапами. — А ну пошёл… Всё, что он делает — разворачивается к обидчику задом. — Кыш отсюда! Ноль реакции — совсем страх потерял. — Вали, я сказал!.. Петух на это лишь косится оранжевым с чёрной каймой глазом, резко дёргает головой, отчего его гребень презрительно взбрыкивает, и продолжает дальше шагать по деревянной перекладине, отмеряя её чешуйчато-жёлтыми лапами. Вот что ты с ним поделаешь… — Не смей копаться на грядках!.. И не вздумай обгадить мне забор! Ага, кто б ещё это слушал. Садовая дорожка вьётся в траве, мельчает, а потом обрывается, упираясь в проступивший из земли горб ска́льного валуна. На другой его стороне она становится земляной тропой, усыпанной опавшей хвоей, когда забирается в лес. Здесь он не густой, разбавлен приютившимися на склоне домиками (или скорее хижинами), которые так сразу не разглядишь — зелень их прячет, да и редки они. Само поселение дальше: внутри бухты, что врезалась в берег гнутой подковой. Там причал с лодками, пару магазинов, даже настоящая улица есть — единственная, она тянется от одного края бухты до другого. Дорога тоже одна, но по ней почти никто не ездит — зачем, если можно пешком?.. Тут все привыкли на своих двоих передвигаться. Под ногами хрустит, сухие иглы лежат толстым слоем, пружинят шаг, укрывают всё рыжиной. Пахнет чернью земли, влагой, хвоей, растаявшим ненадолго туманом, который утром разогнало набравшее силу солнце, но который совсем скоро вернётся. Придёт с воды или из лесу, наползёт на изумрудные кроны и скалы, спрячет их верхушки от любопытных глаз… — Как улов сегодня? Чёрт!.. Старческий голос прозвучал так близко, что невольно дёрнуло, аж споткнулся. А когда заозирался, то увидел виновницу — и как это он сразу её не заметил? — Тиа, ты когда-нибудь меня до сердечного приступа доведёшь. Эти твои штучки… Старуха сидит на уступе скалы, как на каменном троне и с невозмутимостью курит трубку. Выпускает она её из нити морщинистых губ только для того, чтобы пробормотать — так, чтоб услышали: — Ох уж эти белые… Тиа из коренных, а ещё она стара настолько, что уже вынянчила правнуков. Её белоснежные волосы заплетены по обычаю в две косы, а руки и запястья сплошь унизаны украшениями из серебра и камней, в основном бирюзы (небесно-голубой кажется особенно ярким на фоне смуглой, до черна загорелой кожи). Почти до колен она укутана в шерстяное пончо, на полотне которого нашли себе приют, наверно, почти все существующие цвета, а в остальном одета вполне обыденно — джинсы и кроссовки. — Так что принесло сегодня море? — повторяет она на иной лад свой вопрос. И смотрит внимательно, пока замерла с трубкой в худой руке. — Много чего. Приходи за крабами. Палтус тоже хорош. Тиа кивает: — Добрый знак. Смотрит в сторону воды, разлившейся до горизонта, щурит свои узкие глаза и говорит немного тише, словно предрекает: — Если боги щедры в день пика солнца, они будут щедры всё лето. — Очень на это надеюсь. Тиа хмыкает и снова зажимает трубку сухими губами. Ноги уже сами двинули вперёд, в руки поправляют полы рубахи, когда он вдруг вспоминает: — Кстати, твой петух на моём заднем дворе. Надеюсь, когда я вернусь, его там не будет. — Бубенчик у вас?.. А я его обыскалась, — изрекает Тиа противоположным волнению голосом. — Как всегда у нас. В ответ на этот упрёк Тиа лишь выпускает облако едкого дыма из своей трубки. — Ей богу, ещё раз его увижу, на суп пущу. — Ты всё обещаешь, — бормочет она. С едва уловимой теплотой Тиа усмехается и машет в его сторону рукой — то ли прощается, то ли благословляет на своём. Он улыбается в ответ, обернувшись к ней через плечо… Шаг приходится сбавить, когда тропа идёт круто вверх, поднимается на холм. На его вершине лес расступается, открывая береговую линию, которая сплошь гористые пики, что вздымаются из воды чудовищными хребтами, усеяны иглами деревьев так, что просвета нет. На ближайшем белеет пятно постройки с высокой башней — маяк. Он тут необходим — с холодами туманы становятся непроглядной мглой, так что морякам нужен ориентир, чтоб найти верный путь. Вернуться на родной берег. Он здесь ровный, широкий — особенно во время отлива. Уходя, вода обнажает песок, выравнивает его до идеальной гладкости, и та тянется, словно зеркало, до самого прибоя, который лениво гладит песчаную косу, иногда оставляя на ней свои дары. Но сегодня там пусто, та самая зеркальная гладь, в которой отражается солнце — а оно уже клонится устало к самому горизонту, медленно угасает. Путается в пучках высокой травы, пробившейся у камней, отражается в мелких лужицах, что остались среди скал после отлива. Редкие облака плывут высоко, перьями размазаны по синеве, а бело-серые чайки крикливо парят на их фоне под порывами ветра, пока тот треплет траву, ворошит её сухие верхушки и волнует море, подгоняя по его поверхности волны с барашками пены. Солнце отражается в них, красит прибой алым с золотом, согревает кожу своими последними лучами, что всё ещё ярки, но тают с каждой минутой. Совсем скоро стемнеет, а небо наполнят звёзды. — Эй!.. — звучит издалека. Приходится приложить к лицу козырьком ладонь, чтобы рассмотреть идущую на фоне оранжевого солнца фигуру. Одета она в чёрный гидрокостюм, а подмышкой тащит доску для сёрфа. — Здорово, Риз! — чтоб услышали, надо крикнуть погромче. — Как вода сегодня? — Класс! Риз из местных, но не коренных — таким был его отец. А принять можно за коренного, все черты от этой своей половины унаследовал — смоляные волосы, смуглую кожу, разрез тёмных, как вишни глаз. — Через три дня большие волны, — кричит он в ответ, перекрывая их гул, не переставая идти. — Я помню. На ходу он отирает рукой мокрое лицо и мотает головой, точно пёс — брызги летят во все стороны, сверкая золотом. — Ты со мной? — Шутишь?.. Чтобы я такое пропустил? Риз на это белозубо скалится, вытряхивая воду из уха. — Буду обязательно, если только… ну, ты понимаешь. — Да конечно. Он поднимает большой палец, перехватывает покрепче доску, пока поднимается на берег и уже вполоборота добавляет: — Я, кстати, видел твою жену. Она со всеми на празднике. — Я так и думал. — Переоденусь и тоже подгребу. — Давай. Мокрый гидрокостюм блестит на его чёрной спине, точно вода на шкуре касатки, пока Риз постепенно удаляется, идёт куда-то за скалы в лес. Почему-то хочется провожать его взглядом до последнего. А ещё — неторопливо идти, продавливая ногами песок побережья, и наблюдать, как постепенно умирает день, отдавая бухту на откуп сумеркам. Поначалу они оживают в лесу, там прячутся, но потом постепенно выходят из него, наползают на берег и скалы, разливаются в воздухе дымчато-сизым. Свет пока ещё живёт на западе, борется с темнотой, но та уже совсем рядом, близко, готова объять собой всё вокруг. На гористом изломе загорается маяк. Он медленно ведёт жёлтым оком по окрестностям, скользит по лесистым вершинам, устремляет свой взор куда-то в океан. Совершает полный круг и начинает новый — вечный дозор, который он будет нести, покуда будет в том нужда. Бухта лежит впереди, уже горит мелкими огоньками в окошках домов, а у самой кромки скал, на которых они выстроены, живыми кострами. Около них видны мельтешащие, точно муравьи, живые фигурки. Их много — на праздник приходят почти все. Уже отсюда видны, вытащенные на берег столы, навесы над ними, стулья вокруг костров. Виден поднимающийся над грилем дым от жареной рыбы и пар над кастрюлями, в которых что-то варится. Слышен гам, шум, детская возня и крики, громкий смех мужчин, которые что-то обсуждают за пивом и окрики женщин, которые зовут то своих детей, то друг друга, когда им нужна помощь с готовкой… В ноздри тянет солоноватым устричным, лимонно-кислым, пряным томатным соусом и свежим хлебом. Чёрт, какой же он голодный!.. Он уже совсем близко, шарит глазами по толпе, ищет — и находит. Она стоит среди других женщин в своих зелёных резиновых сапогах до колен, цветастом платье и серой вязаной кофте, рукава которой для неё длинноваты, потому приходится подвернуть их, сгрести гармошкой до локтя. Тонкими руками она режет хлеб, раскладывает его по мискам, но отвлекается, когда к ней подбегает малыш лет пяти — наверняка её подопечный. В их небольшой общине мелкие наперечёт, так что точно её воспитанник. Он-то их не запоминает — малышня кажется ему вся на одно лицо, один в один мальки, ещё и если одолеет гурьбой. Но она-то своих каждого знает, каждого помнит с того момента, как тот едва пошёл — не потому, что работа, а потому что сердце у неё такое. Ребятня её любит и уж понятно почему. Она широко улыбается, когда детская ручка дёргает её за подол и тянется просяще вверх. Вкладывает в неё краюху хлеба, треплет мальчугана по волосам, а потом следит, как он тут же улепётывает к остальным. Её глаза смеются, а ладонь придерживает большой живот — её время скоро, со дня на день ждут. Кого, она не говорит, но он знает — покупать ему розовое, кукол и всё такое, о чём он понятия не имеет, но надо б начать разбираться. С этим, правда, обещала помочь ирландская фея-крёстная — если её таковой возьмут. Шантажист чёртов — впрочем, у них других вариантов так-то и не было. Она снова тянется рукой к столу, двигает миски, собирается их взять, но вдруг застывает. Замерла, не двигается, стоит спиной, а потом оборачивается прямо к нему, встречает его глазами. Как всегда почуяла. Он смотрит на неё неотрывно, с расползающимся каждый раз в груди теплом — его оленёнок. Девочка, которая заставила его хотеть жить по-настоящему.

Конец.

Хорошие истории помогают нам понять, кем мы хотели бы стать – вот почему они всегда были и всегда будут. Истории о добре и зле, о боли и её преодолении. О жизни и смерти. Истории о триумфе человеческого духа. О том, как приходится так или иначе умирать во имя новой жизни.

Эта история обо мне, о тебе, о Душе Ребёнка и Защитнике, в котором она подчас нуждается – о каждом из нас хотя бы в малой части.

Я отдала сюда всё, что у меня было. Я опустошена полностью. Я счастлива абсолютно.

Люблю.