Постоянство Полярной.

*** Это был чудесный день — или дни?.. Время теперь обманывает Пиппу: то несётся галопом, то замирает, исчезает будто бы и только они с Мэдсом — единственное, что остаётся неизменным. Постоянным. Они теперь вместе каждую минуту, будто накрепко связаны, не могут оторваться друг от друга. Говорят, смотрят, касаются — и всё мало, всего недостаточно. Слишком долго они были порознь и теперь не могут остановиться, перестать встречаться снова и снова. Их потребность друг в друге становится чем-то сродни сумасшествия, почти одержимостью. Для Мэдса она — обладание, буквальная близость, возможность не выпускать из рук. Что до Пиппы… Она так долго была разбитой, на части расколотой, что со временем к тому привыкла, как привыкают ко всякой боли, перестают её замечать, но теперь происходило немыслимое — она потихоньку стала собирать себя воедино. В целое отражение. Никогда прежде она себя такой не чувствовала, а рядом с Мэдсом — это чувство просто приходило. С ним она больше не была потерянной, беспредельно одинокой — теперь у неё была своя опора, свой ориентир, якорь. В Мэдсе было то, что помогало — расти понемногу, становиться сильнее, крепче — что питало, давало силы. Глядя на него, на полную свою противоположность, Пиппа почему-то всё больше понимала себя, себя находила. В Мэдсе словно были для неё ответы, которых она раньше не искала, не пыталась — всё потому, что не знала, о чём спрашивать… и вот теперь нашла. Впервые в жизни она испытывала настоящее счастье. Каждую минуту… — Нас могут увидеть, — бормочет она, смущённо отстраняясь от Мэдса и озираясь. — Я знаю. Он кивает, меж тем не выпуская её из рук, легко усаживая на тёплый капот «Корвета», который только что припарковал в пустом проулке около изнывающей от полуденной жары набережной, по которой бродят редкие прохожие. Его пальцы крепче ухватывают Пиппу за бёдра, ещё немного приподнимают и подтаскивают к себе, пока он между ними устраивается. — Ты ведёшь себя ужасно бесстыдно, — она снова краснеет, никак не получается у неё перестать. — Я знаю. Мэдс гладит ладонями её талию, низ спины, вновь сползает на бёдра, а сам всё смотрит на неё — совести ни на грош, ни капли сожалений. И, если честно, Пиппе это не передать как нравится. Она невольно улыбается, когда кладёт руки ему на плечи, опирается о них запястьями, сцепляет на шее в замок пальцы. Обнимает её сзади ладонями и совсем немного, буквально чуть-чуть подтягивает Мэдса к себе. — Ты сердцеед, — вздыхает она. — М-гм, — он соглашается, пока окидывает тягучим взглядом её черты. — И будь ты поумнее — бежала бы прочь, сверкая пятками. Его лицо совсем близко, почти касается её, когда Пиппа морщит нос, умильно щурясь. — Тогда хорошо, что с головой я не особо дружу, — говорит она легкомысленно, на что Мэдс громогласно смеётся. Следующие полчаса они провели, самозабвенно целуясь… Казалось, желание овладело всех их существом — не отпускало ни на миг, преследовало, поглощало без остатка. Правило каждой мыслью, каждым жестом, стало единственной целью и смыслом — тем, в чём он для них воплощался… Они теперь иначе занимались любовью. Так, как приличные девушки не делают — Пиппа помнила разговоры девчонок, слышала их украдкой ещё в школе, когда те обсуждали своих парней. Обсуждали, как можно быть с ними и как нельзя, чтобы не прослыть «грязной», но Пиппа не видела грязи в том, что они с Мэдсом делали. Вовсе нет. Так было естественным, ближе к правде. Они были подобны животным — когда ты живёшь на ранчо ты постоянно видишь, как те спариваются. Пиппа, кстати, не видела ничего дурного в этом слове, оно ведь значило «образовать пару»… Разве не этого хотят все люди? Быть с кем-то — буквально, физически. Тесно, кожа к коже. Таков наш истинный позыв, такова правда без расчёта и как же глупо было на месте тех девчонок что-то рассчитывать, давить в себе, пытаться выглядеть определённым образом вместо того, чтобы себе довериться. Пиппа вот себе доверяла. Какой-то своей частью чувствовала — наше тело точно знает, что ему нужно. А ей был нужен Мэдс — тотально, весь абсолютно — жар его груди на спине, его тяжёлое тело, под которым она была полностью погребена, его горячее дыхание на затылке, острые зубы и жадный рот. В этот момент Пиппа ощущала себя защищённой, ото всего укрытой. Желанной. Следующей чистому животному импульсу, который свойственен и людям… Именно так она в первый раз испытала нечто невыразимое — то, что заставило её дрожать, кричать, просить ещё, изогнуться до предела, а живот гореть, тяжело и часто пульсировать. А когда волна эйфории немного схлынула, начала постепенно отпускать Мэдс сказал, что такое происходит, когда тебе с кем-то очень хорошо и случается с ним каждый раз, когда они занимаются любовью. И был жутко довольным. Бесконечно целовал и понарошку кусал её плечи. А Пиппа лежала под ним на животе совершенно обессиленная, мокрая, уткнувшись лицом в солёно-влажную простынь, со всё ещё трясущимися ногами и не понимала, не могла представить — как такое может быть? Неужели каждый раз?.. А потом поняла… Всё между ними было правильным — как он брал её в свои руки, гнул ладонями, в жадной горячке подстраивал под себя, дыша сипло, с нетерпеливостью охваченного зовом своей природы зверя. Как поспешно вторгался и сразу же входил в ритм, не щадил, слал к чёрту терпение и вежливость. Это покоряло Пиппу — его жадность. Ненасытность, с которой он приходил к ней, которую не боялся проявлять, буквально обрушивал на неё. В этот момент она ощущала, насколько ему нужна. Насколько желание быть с ней им правило, вгоняло его в одержимость. Именно так они по первости шли навстречу друг другу — на бешеной скорости, каждый раз одержимо… А иногда всё было иначе. Мэдс двигался медленно, неторопливо. Бережно. Останавливался, пребывая внутри неё, заполняя её собой, и просто дышал, вбирал в себя её тихий восторг, источаемое ею счастье — забывался в нём, тонул — а потом снова вводил их в мерный ритм. Это было сродни покачиванию на мягких волна́х, парению в тёплых водах. Разговору. Через объятия, касания, сплетения пальцев они говорили друг с другом, не произнося при этом ни слова. Ей не важно было что есть у него, сколько, откуда он, что может ей дать — все те вещи, которые становятся значимыми, когда ты вырастаешь — ей нужен был только он. Обнимать его, целовать, дышать им. Обвивать руками его широкую грудь, лечь на неё, припасть и слушать, как бьётся его сердце. А он… Каждый раз он находил в ней нужные точки, углы, линии. Заставлял ему открыться, перестать скрывать себя, отвергать малейшую свою часть. — Никогда не прячь её больше, — просил он, рисуя пальцами по изгибу её груди и линиям рёбер, когда чужой дом и чужая постель в очередной раз становились для них убежищем. Пиппа только гладила его по волосам — разве может она в чём-либо отказать ему?.. — Знаешь, почему мне нравиться целовать тебя в губы? — шептала она, так и делая, притягивая Мэдса к себе. Улыбалась и касалась снова, прежде чем дать ответ: — Потому что тогда я целую твоё дыхание — саму жизнь. Так и было, так она на самом деле чувствовала — настоящую жизнь, её биение, её вкус, солнечно-яркий… Пиппе казалось, будто весь мир перед ней, абсолютно весь, был открыт. *** Зачем нам нужна рутина? Она успокаивает. Дарит нам зыбкое чувство покоя, возвращает во что-то знакомое, обыденное, оттого безопасное. Приходя туда, где мы уже были, повторяя то, что мы знаем, в который раз проходя этот цикл, мы возвращаемся в место тишины. В то убежище, в котором мы не раз укрывались и в котором не нужно постоянно быть начеку, можно расслабиться. Выдохнуть, закрыть глаза и отпустить снедающее тебя — тревоги, муки выбора, скопившуюся усталость… Пальцы перебирают железо, чувствуют знакомые линии, тяжесть, холод — как же привычно. Как мы всё-таки прикипаем к определённым вещам, делаем их частью себя, перестаём в какой-то момент замечать. В коридоре слышен шум, грохот двери, шаги и на пороге кухни объявляется Мэдс — довольный, с бумажным пакетом в руках, полным продуктов. Ставя их на стол, он с любопытством оглядывает разложенные на его поверхности части разобранного «Кольта», промасленную тряпку, открытое пиво, а чуть в сторонке чёрную трубку мобилы и с интересом спрашивает: — Чего это ты делаешь? — А что, непонятно? Мэдс щурится, немного замедляет движения, а потом говорит: — Да нет… Так же медленно он начинает разбирать пакет, а когда заканчивает, вытаскивает из заднего кармана пачку сигарет, зажигалку, крутит их в руке и снова спрашивает, в этот раз настороженно: — Всё нормально? — Ага. Он давит пальцами бело-красный картон, большим открывает пачку и достаёт из неё сигарету. Слишком выверенно подносит ко рту, зажимает губами, а сам всё смотрит, странно внимательно. — Угостишь? — Серьёзно? — брови Мэдса ползут вверх. — А ты как думаешь? Он зависает ненадолго, будто прикидывает что ему делать, слегка кривит губы — мол, ладно — и протягивает пачку, а когда из неё берут сигарету с зажигалкой тянется коснуться, поправить упавшие на лоб вихры, но ему не дают: — Э, ручонки-то при себе держи. Поначалу Мэдс теряется. Застывает в недоумении, напрягся всем телом, как вдруг его лицо очень быстро меняется — видно, что понял: — Фил? — Допёрло наконец. Зажигалка чиркает, палит сигарету, дым течёт внутрь, а потом наружу, в сумеречное пространство кухни — чёрт, как же давно он не курил. Отвык даже. Фил делает ещё тягу, забирает бутыль, глотает пиво и снова принимается за дело — он уже снял затвор, так что берётся за боёк: достаёт пружину, вытаскивает дуло. Ствол самое грязное, так что Фил заглядывает в него, щурясь, берёт промасленную тряпку, трёт. Сигарету пока суёт в рот, чтоб не мешала и опять щурится, когда сизый дым разъедает противно глаз. Делает всё методично, спокойно, как привык — он научен сам заботиться о своём оружии, оттого всегда ему доверяет. Оно уж точно не подведёт. — Что случилось? — Мэдс вынимает изо рта так и не зажжённую сигарету, засовывает обратно в пачку каким-то крайне осторожным движением — он сейчас вообще слишком уж нетороплив и спокоен. Фил откладывает грязную тряпку в сторону рядом с сотовым, снова заглядывает в дуло и остаётся удовлетворён результатом. Пыхает дымом и бросает: — Да что и обычно. Батя случился. Мэдс завис на месте, окаменел, смотрит настороженно, а потом всё ж решается что-то сделать — отодвигает стул, усаживается за стол напротив. Кладёт на него свои большие руки и с тревогой спрашивает: — Что он сделал? Фил крутит затвор в пальцах, играючи щёлкает поршнем, пока задорно усмехается: — А ему ничего и делать не надо — просто, сука, появиться. Или уйти — понимаешь, охуенная интрига в том, что и то и то может быть наказанием. Он глубоко затягивается, глядя на Мэдса с лихим ребячеством, подмигивает ему и снова берёт тряпку, чтобы протереть полосы, по которым ходит затвор. Делает всё размеренно, чётко, на автомате — видно, что занимался таким не раз. Мэдс только смотрит, следит за каждым его движением, молчит, всё мнёт сигареты в руках. Не знает, что делать и в итоге просто спрашивает: — Что с Пиппой? Фил отвечает честно: — Заснула. Тут же кривится недовольно и вздыхает: — Корёжит её от этого, понимаешь? Сильно… — смазанная пружина скользит, катится по столу, но Фил ловит её и ставит на место, попутно поясняя: — Она думает, что защищает меня, а на деле всё наоборот. Собранный затвор откладывается в сторону. — Я хочу её увидеть, — Мэдс как всегда в своём репертуаре — не спрашивает, а скорей требует. — Она тоже, — Фил коротко пожимает плечом, принимаясь за спусковой механизм. Тянет щёку в сторону, будто ему не совсем нравится то, что он должен сказать, но всё ж говорит: — Прикипела она к тебе. Фил сдвигает боёк, взводит его, а потом жмёт спуск, отчего тот громко щёлкает. Снова взводит и спускает, взводит и спускает — идеально работает. Отлично. — Хочешь мне что-то сказать? — Мэдс всегда был проницательным, этого у него не отнять. Фил ставит на место последние детали, соединяет теперь чистый ствол с рукоятью, оглядывает со всех сторон, одновременно выдавая: — Не хочу, но поговорить надо. Как мужик с мужиком. — Насчёт… Фил передёргивает затвор и только сейчас поднимает на Мэдса взгляд — и в этот раз в нём никакого веселья: — У нас ровно одна тема для разговора. Только сейчас он кладёт собранное оружие перед собой на стол — неторопливо, как можно аккуратней — и всё равно оно стучит по нему своей тяжестью, рубит наполненный тревожной тишиной воздух. Каре-зелёные глаза оглядывают Мэдса спокойно, с пристрастием, но при этом безразличны будто, всего лишь ведут расчёт — ровно так же они оценивают всякую мишень. Наконец Фил вздыхает и говорит: — Отец хочет, чтобы мы вернулись. Держит паузу, а потом уточняет: — Я вернулся. — Это её убьёт!.. — тут же подкидывается Мэдс. — Ну это ещё вопрос. А вот крутить любовь с таким как ты… Фил тянется к пиву, сгребает его, отхлёбывает и слегка кривится — будто горькое: — Не угадаешь чё, блядь, хуже — папаша наш или связаться с отморозком, у которого руки в крови по локоть… А она ж наивная совсем, глупая, не понимает. — Он делает ещё паузу, пока выпускает дым тонко сжатыми губами и говорит чуть тише, не сводя с Мэдса слишком уж мягкого взгляда: — А я понимаю. Фил вынимает сигарету изо рта, сбивает пепел прямо на пол, пока вкрадчиво добавляет: — И могу, если надо, выбрать за неё. Мэдса от такого дёргает пуще прежнего — он рвёт вперёд, бьёт ладони в стол: — Я не позволю… Фила это не впечатляет ни разу. — Слышь, не умничай мне тут, — тянет он, отклоняясь на стуле назад, играючи качнувшись на тонких ножках. — Тут я решаю. Мэдс замер, всё ещё держит ладонями стол, но потом с усилием отнимает их, поднимает в жесте согласия: — Ладно. Он медленно клонится вперёд, не отрывая от Фила глаз, полных тревоги. Молчит, думает, а потом неожиданно тихо просит: — Отпусти её. — С хрена ли? — Значит, хочешь вернуться? Фил презрительно фыркает, снова скинув пепел на пол: — Да ничё я не хочу. Я делаю то, что надо. Ножки стула поскрипывают, когда Фил снова качается на нём, продолжая курить и оглядывать свысока Мэдса — с тем ленивым высокомерием, которое проступает в нас в те моменты, когда на руках все козыри. И Мэдс чувствует это, знает, потому придерживает гонор, уступает. Спрашивает ровно, по-деловому: — Что мне сделать, чтобы она осталась? — А вот теперь ты задаёшь правильные вопросы, — Фил рассекает висящий дым указательным пальцем. Зажимает губами, а потом и зубами жёлтый фильтр, широко скалится и делает приглашающий жест: — Слушаю твои предложения. Мэдс поначалу остаётся в молчании, будто бы решает, что он хочет и что может сказать, но в итоге произносит единственное — то, что чувствует: — Я её обратно не отдам. — Ну ясен хрен, ты щас так говоришь. Любовь-морковь, хуё-моё… — хмыкает Фил. — Им же ты, кстати, сейчас и думаешь. А потом чего? Он поднимает бутыль, пьёт из неё неспешно-долгим глотком, не сводя с Мэдса глаз, а потом ставит ту на стол. Бросает спокойно так, пока крутит тёмное стекло пальцами: — Я к тому — ты девчонке-то голову не морочь. Полюбились и хватит. По-честному давай, все карты на стол — если понимаешь, что не потянешь, то нехрен ввязываться. Иди своей дорогой, а мы своей пойдём. А уж я о мало́й позабочусь. Спрячу её подальше, подержу пока в покое. И никто её не достанет — ни папаша наш, ни ты. Филу странно приятно видеть это — боль в глазах Мэдса. Страх. Наконец-то у непробиваемого есть слабость. — Ты не можешь… Мэдс бросает это резко, но совсем неуверенно, на что Фил коротко ухмыляется и бьёт его наотмашь своей правдой: — Я теперь всё могу. После чего лениво суёт сигарету в рот, а руку протягивает, провоцируя на пожатие: — Ну так что — уговор? Мэдс и с места не двигается. Фил ждёт, а потом нехотя убирает руку — мол, ну как хочешь. Смотрит насмешливо, тонко, пока уговаривает вроде как по-дружески: — Оставь ты её в покое, себе же лучше сделаешь. Чего её обузой за собой тягать — заботиться, укрывать, вечно прятать от мира. Она ж ребёнком так и останется — пугливая, беззащитная, такую легко обидеть, легко сломать… — его голос ни капли не меняется, в отличие от тёмных глаз: — А ты только и умеешь, что ломать. Мэдс от этих слов ощетинивается, весь присобирается, взгляд нехороший становится, колкий — а потом как-то враз обмякает, отзывает взметнувшуюся инстинктивно злость. Опускает глаза, цепляется ими за рисунок дерева на столе, его старые щербины и сколы, когда произносит совсем тихо: — Так и есть. Ты прав, но… Я её не оставлю. Мэдс молчит, дышит тяжело, громко сглатывает, а после говорит так, будто каждое слово его в клочья дерёт: — Не могу я её оставить, понимаешь? Фил наблюдает за ним с любопытством, в котором умиротворение в равной степени смешано с бессердечием. Разгоняя дыханием текущий вверх дым, он бросает почти сочувственно: — И впрямь тебя зацепила. — Зацепила. Мэдс признаёт это на удивление легко. Он крутит «Marlboro» в пальцах, решает было закурить, но передумывает. Коротко морщится, напрягает челюсть, ведёт желваками, а взгляда всё не поднимает — уставился на свои руки и сведённые пальцы, не так давно зажившие: — Я знаю, что не лучший для неё вариант. Что дерьма, которое на мне, никому не вывезти… — Пфф… Давай без этих душещипательных историй, — тотчас же отмахивается Фил. Оглядывает Мэдса с головы до ног и выдаёт снисходительно, приподняв одну бровь: — Ты думаешь, один такой страдалец?.. Представь, насколько ей было невыносимо, что она меня придумала. Точней, из себя вытащила. А вот сейчас Мэдс вскидывает на него взгляд. Чуть сужает его, а потом произносит, но с каким-то сомнением: — Ты же… настоящий. То есть, ты реально был. Фил мягко щурит один глаз, склоняет на бок голову и шкодливо усмехается: — Я ли? От этой ухмылки взгляд Мэдса резко остреет. — Кто ты? — спрашивает он крайне осторожно и, кажется, совсем не хочет знать ответа. Прозрачно-сизые змеи дыма взвиваются вверх, тают, а затем рождаются снова — сплетаются, танцуют на кончике почти истлевшей сигареты, когда ею в который раз затягиваются, забирая остатки жизни. — Я Фил, — безликий голос звучит в тишине кухни непомерно громко. — И ещё кое-кто. Кто помог ей выжить… Только — т-с-с! — мало́й не говори. Иначе магия развеется. Но ты можешь звать меня Филом. Отгоревший пепел падает вниз, разбивается о подлокотник, летит на пол серым прахом, пока пальцы вкладывают в рот сигарету и та тотчас вспыхивает огненным в полутьме оком, мерцает в ней желтизной зрачка, а потом тухнет. Губы выпускают дым на свободу, а потом звучит тихое, пробирающее: — Я не уйду насовсем, ты ж понимаешь? Всегда буду рядышком, дремать — а может и нет. Кто знает… кто знает… — раздаётся неторопливый вздох. — Сила во мне, вот в чём закавыка. Такое никогда не отпускают — и она меня не отпустит. А я её. Мэдс молчит, медленно дышит, а потом сипло произносит: — Я понял. — Неужели?.. — Фил взметает высоко брови. — Ты точно понимаешь, на что подписываешься? — Точно, — режет Мэдс. — Ну, время покажет. А его у меня мно-о-ого… Я умею ждать. Фил широко ухмыляется, пока не глядя тушит о боковину стула сигарету и как бы между делом спрашивает: — Ну что, не передумал? — Нет. — Как скажешь. Он кидает окурок в раковину и тянется к почти пустой бутылке, чтоб взболтать оставшееся содержимое, проглядывая его на свет: — Я не могу вернуть ей её жизнь. Забранного не воротишь, тут уж ничё не поменять, — но я могу дать ей шанс начать новую. И по какой-то невероятной для тебя удаче она хочет разделить её с тобой, чему я помешать хотел бы, но не стану. Надеюсь, ты это оценишь. Мэдс в ответ просто кивает. — И ещё… Фил опрокидывает пиво, в пару глотков его приканчивает, а когда ставит обратно, обыденно прибавляет: — …если надрежешь её, хоть малость — приду и убью. Ты знаешь, так и сделаю. Мэдс смотрит на оружие между ними, потом снова на Фила и произносит немного глухо: — Знаю. — Вот и славно. Фил забирает «Кольт», тянется к лежащему поодаль магазину с патронами, пристраивает его в рукоять снизу и чётким движением задвигает ладонью внутрь. Услышав характерный щелчок, Фил удовлетворённо хмыкает и снова берётся за тряпку, стирая с металла остатки масла. Мэдс наблюдает за ним, терпеливо ждёт, а потом осторожно тянет: — Ну так… Фил бросает, не отрываясь от своего занятия: — Я верну её. Слово даю. Мэдс коротко кивает. И почему-то всё сидит — замер, смотрит, а глаза опять как у пса. Вот только не того, кто способен глотки рвать, а… — Чего ждёшь — небесных, сука, труб?.. Свободен, — вырывается у Фила. Наконец он заканчивает, всё откладывает в сторону и разминает плечи с шеей — тянет чего-то с одной стороны: — А я тут… посижу ещё немного. Мэдс не торопясь встаёт, задвигает за собой со скрежетом стул и разворачивается к двери. — Ещё одной угостишь? — нагоняет его. Он оборачивается и молча кладёт на стол всю пачку. Фил до последнего провожает его взглядом, слушает постепенно удаляющиеся шаги, а потом тянется к «Marlboro». Достаёт сигарету, рассматривает, крутит в пальцах — последняя всё-таки — и только потом отправляет в рот. Фильтр липнет к губе, приходится его отодрать, после чего остаётся слегка саднящее чувство, но всё забывается уже на второй тяге. Фил откидывается назад, выпуская дым через нос, обмякает на спинке стула и медленно прикрывает глаза — устал он, если так по-честному. Ему давно пора спать, как следует отдохнуть… Фил тянет в себя едкий дым, а потом отпускает его в полумрак кухни с едва заметной улыбкой — ему не страшно. Навсегда никто не прощается.

Конец.