Снег над Монако

ШАРЛЬ ══════════════════════════════════════════════ Снег пошёл где-то между третьим тостом Даниэля и его пятой попыткой заставить всех петь гимны. Высокие окна его квартиры показывали, как хлопья, ленивые и безмятежные, проплывают в луче тёплого света, пробивавшегося из комнаты. В Монако снег — редкий гость, и когда он приходит, весь город замирает, словно затаив дыхание от чуда, будто само Средиземноморье не верит своим глазам. — Прихватывает, — заметил Пьер, появляясь у моего локтя со свежим бокалом глинтвейна. Запах корицы и гвоздики смешался с ароматом хвои от гигантской ёлки, которую Даниэль каким-то чудом втиснул в гостиную. — На дорогах будет ад. — На дорогах всегда ад, когда здесь снег. Никто не умеет на нём ездить. — Включая тебя. — Особенно меня. Поэтому я и приехал на метро. Вокруг нас клубился праздник: тёплый вихрь смеха, музыки и того особого хаоса, который возникает, когда Даниэль Риккардо решает что-нибудь организовать. Квартира была украшена до предела: гирлянды из пихты свешивались с каждого дверного проёма, свечи мерцали на всех поверхностях, носки висели у камина — несмотря на то, что камин у Даниэля появился только на прошлой неделе, специально для этой цели. — Он электрический, — с гордостью объяснил он, когда я спросил. — Огонь ненастоящий, но дух праздника — самый что ни на есть. Дух праздника и вправду витал в воздухе, подогретый глинтвейном, шампанским и поистине впечатляющим изобилием еды на столе. Пироги с фаршем, штоллен, сырная тарелка, способная накормить небольшую армию. Пиалы с засахаренными орехами и имбирём в сахаре. Возвышающийся крокембуш, в самостоятельном приготовлении которого Даниэль клялся, но я почти не сомневался, что он прибыл из кондитерской на улице Гримальди. Я пробыл здесь четыре часа, что было примерно на три часа дольше, чем я планировал. — Тебе стоит пойти поговорить с ним, — сказал Пьер, кивнув в угол зала, где Макс Ферстаппен вёл свою беседу с группой гостей, которых я не знал. — Не понимаю, о чём ты. — Ты пялишься на него уже двадцать минут. — Я смотрю в его сторону. Это разные вещи. — В твоём случае — нет. Я сделал выразительный глоток глинтвейна вместо ответа. Правда была в том, что я наблюдал за Максом — как всегда наблюдал за Максом на таких вечеринках: с безопасного расстояния, любуясь тем, как он смеётся всем телом, как тёплый свет играет в золоте его волос, как его свитер... Тёмно-зелёный, вероятно, сто́ящий больше моей месячной аренды, — делал его глаза невероятно голубыми. Макс Ферстаппен был, объективно говоря, самым красивым человеком из всех, кого я встречал. Он же был моим коллегой, моим соперником в некоторых вопросах, моим частым оппонентом в спорах и источником примерно девяноста процентов моих любовных терзаний за последние три года. Мы были друзьями. Вроде как. Во всяком случае, мы были чем-то — чем-то, что существовало в пространстве между коллегами и чем-то большим; чем-то, состоящим из слишком долгих взглядов, слишком многих «почти-моментов» и полного отсутствия развязки. — Снег усиливается, — заметил Пьер. — Тебе, наверное, стоит уходить, если хочешь успеть на последнее метро. Он был прав. Мне стоило уйти. Положить бокал, найти пальто, извиниться и отправиться на зимние, всё более сказочные улицы Монако, пока меня не заперли в квартире Даниэля под его плейлист «Рождественская классика» до самого рассвета. Вместо этого я услышал, как говорю: «Ещё один бокал». Знающая улыбка Пьера была невыносима.

🎄🎄🎄

Ещё один бокал превратился в два, а затем — в помощь Даниэлю с передвижением мебели для импровизированного танцпола, а затем — в наблюдение за тем, как Макс медленно танцует с пожилой соседкой Даниэля, мадам Фортье, которая хихикала, словно школьница. — Он хорош со старушками, — прокомментировал Пьер. — Он хорош со всеми. — Особенно с тобой. — Пьер. — Я просто говорю. Он смотрит на тебя иначе, чем на всех остальных. — Он смотрит на меня как на профессиональную помеху, которая иногда говорит интересные вещи. — Не это я вижу. Я не спросил, что видит Пьер, потому что боялся ответа. Боялся надежды, которую он может разжечь, — той самой надежды, что я старательно подавлял три года. У нас с Максом был свой ритм, своя схема: препирательства, сближение и никогда — переход черты во что-то большее. Это было удобно. Безопасно. Это же медленно сводило меня с ума, но такая цена казалась разумной за то, чтобы не рисковать быть отвергнутым. Около одиннадцати вечеринка начала редеть. Гости расходились парами и группами, застёгивая пальто и кутаясь в шарфы. Я смотрел на снег в окно — из лёгкого порхания он превратился во что-то, приближающееся к настоящей непогоде. Улица внизу уже побелела, тонким покрывалом укутав брусчатку, а рождественские гирлянды между домами заливали всё тёплым золотистым светом. — Шарль. — Возле меня возник Даниэль, слегка раскрасневшийся от хлопот хозяина, глинтвейна или того и другого вместе. — Ты же не уходишь ещё? — Мне пора. Метро... — Метро перестало ходить двадцать минут назад. Что-то насчёт снега на путях. — Он произнёс это с беззаботной весёлостью человека, у которого есть прекрасная квартира для ночлега. — Придётся переждать. — Что значит, «перестало ходить»? — Значит, поезда прекратили свою поездообразную деятельность на сегодня. Пьер уже ушёл, ему удалось успеть на последний. А ты... — Даниэль развёл руками с преувеличенным сочувствием. — Ты застрял с нами. — С нами? — Со мной и Максом. Он тоже заблокирован. — Улыбка Даниэля стала словно знающей что-то— в манере, которая мне не понравилась. — Я бы предложил тебе свою гостевую, но, боюсь, я уже обещал её мадам Фортье. Она изрядно хватила шампанского, а до её дома три квартала. — Так где же мне... — Макс живёт в двух улицах отсюда. Он уже предложил проводить тебя. — Даниэль похлопал меня по плечу с преувеличенным сочувствием. — Такой джентльмен, наш Макс. Всегда заботится о друзьях. Я обернулся и увидел приближающегося Макса. На нём уже было пальто, а шарф обмотан вокруг шеи так, что должен был выглядеть нелепо, но смотрелся с небрежной элегантностью. Щёки его слегка порозовели — то ли от тепла вечеринки, то ли от предстоящей прогулки по снегу — я не мог сказать. — Готов? — спросил он, и улыбка его была той самой, привычной: тёплой, слегка дразнящей, с каким-то подтекстом, который я не мог назвать. — Не хочу создавать неудобства. — Какие неудобства? Это пять минут пешком, и у меня есть горячий шоколад. — Он произнёс это так, будто горячий шоколад был железным аргументом в суде, что, пожалуй, так и было. — Давай, Шарль. Идёт снег. Рождество. Не заставляй меня идти домой одному. Даниэль наблюдал за нами с нескрываемым озорством. Макс смотрел на меня своими невероятными голубыми глазами. А за окном Монако исчезал под белым покрывалом — таким волшебным рождественским снегопадом, который словно специально был создан, чтобы запереть меня в романтической близости с человеком, в которого я старательно не влюблялся вот уже три года. — Ладно, — услышал я собственный голос. — Но только из-за горячего шоколада. Улыбка Макса стала шире. — Конечно. Только из-за горячего шоколада.

🎄🎄🎄

Прогулка до квартиры Макса была в точности такой романтичной, какой я боялся. Снег преобразил Монако, сделав его похожим на открытку: все привычные средиземноморские очертания смягчились, расплылись. Огни гирлянд отражались в белизне, создавая лужицы золотого, красного и зелёного. Наши шаги скрипели в идеальной синхронности, оставляя за собой двойную цепочку следов. Холодный воздух кусал щёки, дыхание превращалось в видимые клубы пара, а рядом Макс напевал что-то, отдалённо напоминающее рождественский гимн. — Обожаю, когда здесь снег, — сказал он, подняв лицо к падающим хлопьям. Несколько из них зацепились за его ресницы, сверкая, как крошечные звёзды. — Все ведут себя так, будто наступает конец света, а на самом деле просто... тишина. Умиротворение. — А ещё тут адский холод. — Ты слишком легко одет. — Он с неодобрением посмотрел на моё пальто. — Эта вещь с трудом тянет на верхнюю одежду. — Утром, когда я выходил, всё было в порядке. — Но сейчас же нет. Не успел я возразить, как Макс уже разматывал свой шарф и оборачивал его вокруг моей шеи. Его пальцы коснулись воротника, линии челюсти, вызвав искры на коже, несмотря на холод. — Вот. Так лучше. От шарфа пахло им. Сандалом и чем-то тёплым, пряным — тем самым парфюмом, что он всегда носил, от которого у меня слегка кружилась голова каждый раз, когда я улавливал его шлейф в офисе. Я уткнулся носом в мягкую шерсть и постарался не думать о том, насколько это интимно — носить то, что мгновение назад обнимало его кожу. — Не нужно было. — Я знаю. Но я хотел. Остаток пути мы прошли в комфортном молчании. Мимо затемнённых витрин с праздничными витринами, мимо кафе, где владелец как раз запирал дверь и помахал нам через замёрзшее стекло, мимо маленькой площади, где кто-то уже слепил снеговика, кренившегося на один бок. Дом Макса был старым и элегантным — та самая монакская архитектура, что говорит о тихой роскоши и хорошем вкусе. Он провёл меня через вестибюль с изысканно украшенной ёлкой и вверх по винтовой лестнице на третий этаж, где открыл дверь и впустил внутрь. — Добро пожаловать в моё скромное жилище, — сказал он, щёлкая выключателем. — Устраивайся поудобнее. «Скромное» — не то слово, которое пришло бы мне на ум. Квартира была прекрасной: высокие потолки, огромные окна, мебель, умудрявшаяся быть одновременно стильной и уютной. В углу стояла ёлка — меньше чудовищного творения Даниэля, но идеально пропорциональная, украшенная серебряными и золотыми шарами, ловившими свет. Гирлянды из зелени обвивали каминную полку, а свечи в стеклянных подсвечниках ждали своего часа. Весь воздух был пропитан запахом хвои и корицы, будто само Рождество поселилось здесь. — Это... не то, чего я ожидал, — признался я. — А чего ты ожидал? — Не знаю. Чего-то более... холостяцкого. Меньше — рождественской сказки. Макс рассмеялся, скидывая пальто и вешая его у двери. — Мне нравится Рождество. Это что, преступление? — Зависит от юрисдикции. — Что ж, в моей юрисдикции Рождество не только законно, но и приветствуется. А теперь садись, я уже делаю горячий шоколад. Он исчез на кухне, а я услышал звук открывающихся шкафчиков, льющегося молока, щелчок конфорки. Я побродил по гостиной, разглядывая книжные полки (эклектика: от философии до мемуаров гонщиков и, кажется, полного собрания Агаты Кристи), рамки с фотографиями (семья, друзья, некоторые я узнал с работы), проигрыватель в углу с небольшой стопкой виниловых пластинок рядом. — Можешь что-нибудь включить, если хочешь, — донёсся его голос с кухни. — У меня есть джаз, классика, ну и рождественская музыка, само собой... Я перебрал пластинки и нашёл сборник праздничных стандартов — инструментальные версии песен, знакомых с детства. Поставил её, и квартира наполнилась мягким звуком фортепиано и нежных струнных — той самой музыкой, от которой хочется свернуться калачиком у огня и никогда не уходить. Макс вернулся с двумя кружками, от которых поднимался пар, увенчанных поистине чрезмерным количеством взбитых сливок. Он зажёг свечи на камине, и сочетание их света, ёлочных огней и падающего за окнами снега делало всю сцену похожей на кадр из фильма. — Один горячий шоколад для Вас, — сказал он, вручая мне кружку. — Мой секретный рецепт. — В чём секрет? — Если расскажу, он перестанет быть секретным. Я сделал глоток и едва не застонал. Напиток был насыщенным, тёмным, в меру сладким, с каким-то неуловимым оттенком. Лёгкой пряностью, возможно. Чем-то, что согревало изнутри. — Это невероятно. — Я знаю. — Он устроился на диване рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовал его тепло сквозь свой свитер. — Ну вот. Вот мы и здесь. — Вот мы и здесь, — согласился я. — Заблокированные снегом. — Технически — отменой метро. — Семантика. — Он отхлебнул из своей кружки, наблюдая за мной через край. — Ты собираешься расслабиться или всю ночь искать пути к бегству? — Я не ищу пути к бегству. — Ты взглянул на дверь три раза с тех пор, как мы сели. — Я любовался твоей вешалкой. — Врёшь и не краснеешь. — Но он улыбался, и при свечах его глаза казались ещё голубее, и снег за окном всё шёл, и вдруг я никак не мог вспомнить, зачем вообще хотел уйти с вечеринки Даниэля. — Ладно, — признался я. — Возможно, я немного нервничаю. — Почему? — Потому что мы... — Я неопределённо махнул рукой между нами. — Это... мы обычно не... — Обычно не что? Не проводим время вместе вне работы? — Не наедине. Не вот так. — Не вот как? — Как на свидании. Слово повисло в воздухе между нами, тяжелее, чем я предполагал. Выражение лица Макса изменилось, в глазах мелькнуло что-то, чего я не мог прочесть. — Это было бы так ужасно? — тихо спросил он. — Если бы это было свидание? Сердце заколотилось слишком часто. Горячий шоколад внезапно стал невероятно интересным: пар поднимался ленивыми спиралями, сливки медленно таяли в тёмной жидкости. — Макс... — Шарль. — Он поставил кружку на журнальный столик и развернулся ко мне всем телом, поджав под себя ногу так, что его колено почти касалось моего бедра. — Можно я скажу тебе кое-что? — Зависит от того, что именно. — Я предложил тебе остаться не из-за отмены метро. — Разве нет? — То есть, это было кстати. Но я нашёл бы другой предлог, если бы этот не подвернулся. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду... — Он сделал вдох, и я с удивлением понял, что он тоже нервничает — а ведь этот человек, всегда такой уверенный, такой самонадеянный. — Я имею в виду, что я искал предлог, чтобы остаться с тобой наедине, примерно три года, и сегодня вечер показался мне лучшей возможностью. Я уставился на него. — Три года? — Плюс-минус. — Ты хотел этого... три года? — Это так удивительно? — Да! Я думал... — Я поставил свою кружку, потому что руки дрожали. — Я думал, ты видишь во мне просто коллегу. Друга, может быть. Кого-то, с кем можно поспорить о квартальных отчётах. — Шарль. — Он мягко рассмеялся. — За всю историю нашего знакомства меня никогда не волновали квартальные отчёты. — Тогда почему... — Потому что ты о них заботишься. Потому что, когда ты концентрируешься, у тебя появляется эта маленькая складочка между бровей, и это самая очаровательная вещь на свете. Потому что спорить с тобой — лучшее, что случается со мной за неделю. Потому что каждый раз, когда ты входишь в комнату, я забываю, что делал. — Он был совсем близко теперь, настолько, что я мог пересчитать отдельные снежинки, тающие в его волосах. — Потому что я пытался сказать тебе это три года и каждый раз трусил. — Да ты в жизни ничего не боялся! — О, ты был бы удивлен. Пластинка сменилась на новую песню, что-то медленное и романтичное, за окном всё ещё шёл снег, внутри мигали свечи, а Макс смотрел на меня так, будто я был ответом на вопрос, который он задавал очень и очень долго. — Мне, наверное, стоит идти, — сказал я, не двигаясь с места. — Стоит? — Снег, может... могут быть такси... — Такси нет. Я проверял. — Дороги, возможно, уже расчистили... — Определённо нет. Это я тоже проверял. — Ты, кажется, много чего проверил. — Я дотошный. — Он протянул руку и коснулся моей, лишь лёгкое скольжение пальцев, лёгкое, как падающий снаружи снег. — Останься, Шарль. Не потому, что ты заблокирован. Не потому, что метро не ходит. Останься, потому что хочешь остаться. — А если я и правда хочу? — Тогда я сделаю тебе ещё горячего шоколада. И мы послушаем пластинки, и будем смотреть на снег, и поговорим о вещах, не связанных с квартальными отчётами. И, может быть... — Его голос стал тише. — Может быть, мы наконец перестанем притворяться, что мы просто коллеги. Огонь в электрокамине (конечно, у Макса тоже такой был) отбрасывал пляшущие тени на его лицо. Огни ёлки мерцали на периферии моего зрения. Весь мир сузился до этого момента, этого выбора, этого человека, смотрящего на меня с надеждой в глазах. — Я хочу, — сказал я. Улыбка Макса была похожа на восход солнца.

🎄🎄🎄

Он сделал ещё горячего шоколада. Потом сделал третью порцию, когда мы каким-то образом проговорили вторую, даже не притронувшись к ней. Проигрыватель крутил праздничные стандарты, свечи догорали, снег продолжал идти, а мы сидели на его диване, соприкасаясь коленями, и разговаривали. Мы говорили обо всём и ни о чём. О детстве, о мечтах, о любимых рождественских воспоминаниях. О том, как Макс потерялся в универмаге перед праздниками, и охрана нашла его совершенно довольным, сидящим среди рождественской инсталляции и строящим форт из декоративных подарков. О том годе, когда моя мать приготовила рождественский пудинг по древнему рецепту и едва не отравила всю семью. Мы говорили о работе, но не совсем… не так, как обычно. Не поверхностные офисные шутки, а настоящее: что нам нравится в нашей работе, что мы хотели бы изменить, где видим себя через пять, десять, двадцать лет. — Я никогда не представлял себя здесь, — признался Макс, жестом указав на элегантную квартиру, дорогую мебель, атрибуты успешной жизни. — Когда я был молод, я думал, что буду... не знаю. Путешествовать по миру. Искать приключения. А не сидеть в офисе и заниматься финансами. — Ты сожалеешь? — Иногда. Но потом я вспоминаю, что именно этот офис подарил мне тебя, и вдруг электронные таблицы кажутся не такими уж плохими. — Это... — Я не знал, как закончить фразу. Романтично. Нелепо. Именно то, что я всегда хотел услышать. — Слишком? — Вдруг он выглядел озабоченным, уверенность пошатнулась. — Прости, я знаю, что я... — Не слишком. — Нет? — В самый раз. Он снова улыбнулся, этой улыбкой-восходом, и протянул руку, чтобы отвести прядь волос с моего лба. Его пальцы задержались, провели по виску, щеке, остановились у уголка челюсти. — Можно я поцелую тебя? — спросил он. — Ну зависит… — От чего? — От того, остановишься ли ты на одном. Он рассмеялся — удивлённо и восхищённо, — а затем наклонился, и я встретил его на полпути, и его губы были тёплыми и пахли шоколадом, и поцелуй был всем, о чём я мечтал три года, и даже больше. Сначала он был мягким, осторожным, таким первым поцелуем, что просит разрешения каждым прикосновением губ. Потом его рука скользнула к затылку, я вцепился в его свитер, и осторожность превратилась во что-то совершенно иное. Во что-то, за чем стояло три года желания, три года «почти-моментов», наконец находивших свою развязку. Когда мы разъединились, оба тяжело дыша, его лоб упёрся в мой. — Ну вот, — сказал он. — Это случилось. — Случилось. — Самое время. — Ещё бы. — Всё ещё ищешь пути к бегству? Я рассмеялся, звук вышел немного запыхавшимся. — Думаю, я решил остаться. — Хорошо. — Он поцеловал меня снова, быстро и нежно. — Потому что снег вряд ли скоро кончится, и мне сейчас не хочется быть нигде, кроме как здесь. — Значит, в заложниках у погоды в собственной квартире? — В заложниках в собственной квартире. Но только если мой заложник — ты. — Он отодвинулся ровно настолько, чтобы как следует разглядеть меня, его глаза стали мягкими при свечах. — Я ждал этого очень долго, Шарль. Три года наблюдал за тобой, желал тебя, пытался набраться смелости что-то сказать. — Почему не сказал? — Страх, в основном. Боялся, что всё неправильно понял, что ты не чувствуешь того же, что испорчу то, что у нас было, желая большего. — Он пожал плечами. — Казалось проще тосковать на расстоянии. — Мы оба идиоты. — Очевидно. — Он усмехнулся. — Но по крайней мере теперь мы идиоты вместе. В какой-то момент пластинка остановилась, и в квартире воцарилась комфортная тишина, нарушаемая лишь мягким тиканьем снега по стёклам. Снаружи Монако был погребён под белизной, город превратился во что-то волшебное, существующее только на рождественских открытках и во снах. Внутри я сидел на диване Макса Ферстаппена, в его шарфе, целуя его так, будто это было единственное, для чего я был создан. — Что теперь? — спросил я. — Теперь? Теперь допьём горячий шоколад, пока он снова не остыл. А потом, может, послушаем ещё пластинок. А потом, может, заснём на этом диване, глядя на снег. А завтра, когда метро снова начнёт ходить и дороги расчистят... — Да? — Завтра я отведу тебя на завтрак. Потом на обед. Потом на ужин. А потом — на каждую трапезу после этого, столько, сколько ты захочешь меня терпеть. — Звучит как много трапез. — Я человек с большими аппетитами. — Это должно быть эвфемизмом? — Только если ты захочешь, чтобы это им было. Я поцеловал его снова, потому что мог, потому что мне наконец-то было позволено, потому что три года желания достигли кульминации в этот момент, и я намеревался воспользоваться этим по полной. Его руки обвились вокруг меня, притягивая ближе, снег за окном всё шёл, огни ёлки всё мерцали, а где-то вдалеке церковные колокола пробили полночь. — С Рождеством, — пробормотал Макс мои в губы. — С Рождеством, — ответил я. А снаружи выл холодный ветер, снег ложился всё выше и выше, и мне было совершенно всё равно. Потому что внутри было тепло, Макс был здесь, и у меня наконец-то было именно то, чего я всегда желал. На улице, возможно, было холодно, подумал я, но здесь, внутри, — всё совершенно.