Sorry Sorry Sorry

Всё это произошло в не очень-то и большом городе, где солнце показывалось только на рассвете, люди были ничем не примечательной серой массой, а про смерть школьника из шестого дома шестнадцатой квартиры к вечеру знал уже весь район. Её обсудили за чаем, вздохнули, и на этом всё закончилось. На следующий день о ней никто и не вспоминал. Просто стало на одного человека меньше — вот и вся арифметика. Прохожий здесь никогда не улыбнётся в ответ незнакомке, и мужчина с остановки не поделиться своим зонтом в дождливую погоду. Он всегда был укутан в вечную хмарь даже в полдень. Она просачивалась в души, притупляя желания. Люди мечтали не о звёздах, а об исправном отоплении, не о любви, а о том, чтобы их не затопили соседи сверху. Улицы дышали сыростью подвалов, а окна многоэтажек, за которыми скрывались чужие жизни, смотрели на мир равнодушными глазами. Жизнь здесь тянулась уж слишком уныло, и каждый новый день был лишь бледной копией предыдущего. Даже новости передавались шёпотом, будто боялись спугнуть это однообразие. Разговоры в магазине были без интонаций, будто зачитанные по потрёпанной листовке, которую они выкинули сразу же после рук печального промоутера. Здесь не было места чуду, потому что для чуда нужен хотя бы проблеск неожиданности. А неожиданности в городе боялись пуще потопа. Люди ходили по улицам по проверенным маршрутам, их шаги отмеряли расстояние от дома до работы, от работы до магазина, от магазина до дома. Сны у горожан были чёрно-белыми и тихими, без сюжета — как и их жизнь. Просыпаясь, они тут же их забывали, и наутро в памяти оставалось лишь ощущение лёгкого недоумения, как после просмотра стёртой киноленты. Он существовал в доме как невидимый призрак. Как тень, отбрасываемая не тем предметом. Мальчишке было всего девять, и его называли только по нелепому прозвищу, что дал ему отец давным давно. Настоящее имя было Минхо, но звучало это как-то неокончательно, словно временное прозвище для существа, которого вот-вот заменят на что-то более подходящее. Безжизненные волосы тёмного цвета, не по-детски глубокие выцветшие карие глаза, припухлые щёки, выпиравшие сквозь ткань застиранной футболки, словно крылья, острые лопатки — да, это точно было про него. Одежда, купленная на два размера больше, висела на нём мешком. Не из экономии, а из надежды, что он дорастёт, или из простого нежелания тратить время на точный выбор. Руки и ноги казались чужими, неловко прикрученными, и он вечно прятал их, сидя на краешке стула, стараясь занять как можно меньше места в пространстве. До ужаса бледная кожа была испещрённой картой старых синяков, уже успевших поблекнуть до желтовато-зелёных разводов, и парой свежих — лиловых, с отливом в синеву, на левом предплечье и спине. Разбитая кружка, тройка по математике, не вовремя хлопнувшая дверь, случайно обронённое слово за столом… Всё это оплачивалось звонкой монетой отцовского ремня или резкой ладонью матери. После очередного скандала, папка, от которого всё время пахло табаком, делал это молча и с сосредоточенным лицом, выполняя, может, и неприятную, но необходимую работу. А мать, стоя в дверях, щурила свои холодные глаза и проговаривала: «Сам напросился». Никаких объятий после, никаких «Прощу, но больше так не делай». Только тишина, множество несказанных слов и боль, которая переростала в повседневный фон. В остальное время его не замечали. Родители всегда видели в Минхо живое напоминание о своей ошибке, о сломанной молодости, о карьере, которую так и не сделали. Любовь матери, если это можно было так назвать, проявлялась в автоматических действиях: разогретый ужин, постиранная форма, редкая и сухая фраза о уроках. Её мечты явно заканчивались где-то до его рождения, и теперь она просто доживала жизнь, а он был немым укором этой капитуляции. На него вообще не было времени, ведь в их центре был другой растущий организм — Черён, семи лет от роду, младшая дочка. Её смех был единственным звуком, который не резал слух родителям. Для неё были припасены мягкие взгляды, нежные прозвища, новые платья и терпение, граничащее с обожанием. Её шалости сходили за милые проделки, её слёзы мгновенно высушивались ласками и шоколадками. На неё никогда не повышали голос, к её тельцу никогда не притрагивалась грубая кожа ремня. Ведь ей посвещали целые вечера после работы, о чём уж тут вести речь. И Минхо наблюдал за этим из-за угла. Сказать, что он не завидовал — так это ничего не сказать. Он был лишним в этом тёплом кругу, его не замечали. Даже сестрёнка, которая вспоминала о нём только тогда, когда ей нужна была помощь с рисунком на изо от него. Она была желанным ребёнком, а он лишь «Свалился на нашу голову», как часто говорила мама. Мальчик научился передвигаться по квартире бесшумно, сливаясь со скрипом половиц, замирая, когда шаги родителей пересекали его маршрут. Его комната, бывшая когда-то кладовкой, хранила не игрушки или мечты, а тишину. На столе лежали учебники — аккуратные, но без пометок, будто их не читали, а только осторожно перелистывали. На стене не было ни плакатов, ни рисунков. Только бледное пятно от старого светильника и пыль, летающая в белом луче фонаря с улицы. Единственным миром, где Минхо чувствовал себя живым, было искусство. С тех пор, как он смог держать в руках карандаш, его потянуло к бумаге. Не к ярким мультикам или игрушкам, а к чистому листу, который можно было заполнить своими непонятными вселенными. В тетрадях, между школьными задачами, расцветали мрачные города — точно такие же, как и город, в котором он существует сам, на полях красовались серые коты с длинными усами и довольными мордами, а между всем этим протекали реки, которые больше были похожи на увечья на его хилом теле. Чаще всего он рисовал не то, что видел, а то, что чувствовал — гнетущую тяжесть потолка, колючую структуру молчания за обедом, призрачные контуры своей незаметности. Родители считали это мазнёй и странностями, но, к счастью, неинтересным, чтобы запрещать. Может, это было даже к лучшему, ведь после возвращения домой его не будет ещё какое-то время, так как задерживается в художественной школе. А ещё у него был старый смартфон отца. Почти артефакт. Когда напряжение в квартире сгущалось до состояния близкого к удушью, он незаметно выскальзывал из дома. Задворки спального района, заброшенная котельная с причудливыми ржавыми трубами, буйно цветущие кусты на пустыре, поджигавший стеклянные окна домов огненный закат — именно это моментально оказывалось в галерее телефона. Он ловил кадры: каплю дождя на ржавой арматуре, отражение облака в луже с бензиновым радужным разводом, одинокую ветку на фоне свинцового неба. Саму ему это казалось причудаковатым, но Минхо не мог иначе. Возвращался он всегда до наступления темноты, с пустотой в кармане, где лежал телефон, полный украденных у мира мгновений, и тяжестью в сердце, предчувствующем проверку дневника или невымытую за собой тарелку. Входил в квартиру, где уже пахло ужином для четырёх, но накрывался стол на троих, а его порция откладывалась в сторону, и где голос сестры радостно звенел, рассказывая о своём дне. Он тихо проходил в свою коморку, снова становясь призраком с целыми мирами в глазах, которые никто не хотел разглядывать. Он не жил, он лишь существовал, но имел способность чувствовать.

***

Школьный звонок, что, вроде как, должен обозначать завершение уроков, прозвенел давным давно. Он стоял в ушах вместе с грохотом захлопнутой двери и крик матери: «Не собираешься извиняться — домой не возвращайся!». Минхо, сидя на бетонных ступеньках учебного заведения, сжался в комок, уткнувшись лицом в потёртые голубые джинсы, поджав колени к себе. Мокрые волосы от проливного дождя сосульками лепились ко лбу и вискам. Плечи вздрагивали в такт беззвучным рыданиям, которые он всеми силами пытался задавить, до боли прикусывая нижнюю губу. Холодный ветер проникал сквозь тонкую куртку. Он не знал, куда идти. Домой он точно не вернётся. Не хочется извиняться перед тварями. Просто хочется, чтобы мир перестал быть злым и жестоким. Остаться сидеть здесь? Звучит как вариант. Может, замёрзнет насмерть. — Эй, мальчик, — послышалось над головой. Минхо оторвался от колен, поднял взгляд — рядом стоял парень лет шестнадцати. Такая же тощая фигура, как и у него, высокий рост, из-под капюшона выглядывают белобрысые пряди. Его ещё здесь не хватало. — Уйди от сюда, — пронеслось в голове, но он не находил сил, чтобы сказать вслух. Сначала мальчишка почувствовал чужое тело, после услышал, что рядом с ним сели, а после пришло ощущение руки на своём промокшем плече. Он отдёрнулся сразу же. Парень теперь был ещё ближе. Он даже смог разглядеть его глаза — не угрожающие, как у его родителей, а довольно озабоченные. — Уйди! — вырвалось у Ли, голос сорвался на хриплый шёпот. — Оставь меня в покое! Я тебя не знаю! — слова, предназначенные быть грозными, прозвучали беспомощно и жалко. Парень не убрал руку. — Знаю, что не знаешь, — так же спокойно ответил тот. — Тебя уже вся школа и половина района ищут. Родители твои на нервах, полицию уже вызвали. Минхо, да? Услышав своё имя, он снова почувствовал ком в горле. Они ищут? Значит, всё-таки… Ого, как "правдоподобно". — Мне всё равно! — пробормотал он, отводя взгляд. — Понятно, — парень вздохнул. — Но сидеть тут до пневмонии — плохая идея. Давай-ка. Пошли. Он встал и, не спрашивая больше, взял Минхо за запястье. Его хватка, может, и была твёрдой, но никак не жестокой. — Нет! Отстань! — закричал мальчик и попытался вырваться, упираясь ногами в скользкие ступеньки. Но силы были слишком неравны. Он тянул назад, а парень, не применяя силы, просто продолжал держать его руку и мягко, но неумолимо, тянул за собой. Слёзы вновь навернулись на глазах. Сопротивляться бесполезно. Ему придётся вернуться домой.

***

— Ну, вот и дома. Перед ними квартира с номером двадцать четыре. Парень поднял руку, чтобы постучать, но мальчик резко отдёрнул его за рукав кофты. Широкие глаза, полные ужаса, впились в лицо того. — Пожалуйста… не отдавай меня им. Куда угодно, только не им. Прошу… Тот замер с поднятой рукой. Он посмотрел на Минхо с глубоким недоумением. О чём это он? — Ну, чего ты? Всё же хорошо, — улыбнулся старший и всё же постучал костяшками пальцев в дверь. Она распахнулась почти мгновенно, словно за ней ждали. На пороге стояла мать. Её лицо было бледным, глаза злыми. Минхо отпрянул к стене, будто пытаясь в неё влиться. Взгляд женщины метнулся к нему, а после обратно. — Минхо! Боже мой, Минхо! — вырвался у неё сдавленный крик, но она даже не притронулась к сыну. Ни в коем случае не к нему. Вместо этого она устремила взгляд на парня. — Спасибо вам огромное! Вы его… где нашли? Мы с ума сходили! Спасибо, спасибо! Её благодарность лилась потоком, нервная, показная. Парень кивнул, смущенно пробормотав: «Да не за что, на ступеньках у школы сидел». Он слегка подтолкнул мальчика вперёд, к порогу. Он сделал один маленький неуверенный шаг. — Заходи же, сынок, не стой, — голос матери стал резче. Дверь захлопнулась перед самым носом парня. Щелчок замка прозвучал невероятно громко и окончательно. Парень постоял еще с минуту на площадке, вытирая ладонью мокрое лицо. В голове мелькнула тень сомнения. Этот испуганный шёпот, «Не отдавай»… Он отмахнулся. Ничего такого. А за дверью мир рухнул мгновенно. Как только щёлкнул замок, маска тревоги и благодарности сползла с лица матери, обнажив её истинную гримасу. — И где ты себе позволил шляться?! — её крик ударил Минхо по ушам, он прижался к стене. — Мы тебя на части разорвём! Ты понимаешь, что ты натворил?! Он попытался что-то сказать, прошептать «Прости», но все известные слова застряли в горле. Из гостиной тяжёлыми и мерными шагами вышел отец. Лицо его было мрачным и безжизненным. В руке он небрежно перекидывал кожаный ремень, сложенный вдвое. — Явился, значит, — голос отца был тихим и от этого в тысячу раз страшнее материнского крика. — Устроил нам спектакль на весь район. Полиция. Соседи. Минхо, пятясь, отступил в сторону своей комнаты. Это была ошибка. — Ты куда?! — рявкнул отец и двинулся за ним. Он забежал в своё привычное место, которое стало ловушкой в один миг. Отец вошёл следом, захлопнув дверь ногой. За тонкой перегородкой слышались всхлипы матери, но она не вмешивалась. В этот раз не стоит. — Я просто… — начал мальчик, поднимая руки в жалком жесте защиты. Но объяснений никто не ждал. Первый удар ремнём пришёлся по бедру. Он вскрикнул и повалился на кровать. Второй удар был по спине, через тонкую ткань растянутой футболки. Отец, тяжело дыша, говорил сквозь зуба что-то о воспитании, об уважении, о том, чтобы неповадно было. В принципе, как и всегда. Но всё равно же больно… Минхо, заливаясь слезами, пытался извиться, свернуться в клубок, спрятаться. Он отчаянно дёрнулся, когда очередной удар совершился по воздуху рядом с головой. Мужчина, потеряв равновесие от резкого движения, со всего размаху опустил сложенный ремень вниз. Жёсткий краешек металлической бляшки со свистом рассёк воздух и с мокрым щелчком со всей дури коснулся губы. Настала тишина, появилась новая боль — не та, что на теле. Намного сильнее. Мальчишка замер, почувствовав на языке знакомый вкус тёплой крови. Он медленно поднёс руку ко рту, а потом увидел свои пальцы, окрашенные в тёмно-алый цвет. Он смотрел на жидкость широко раскрытыми потухшими глазами, не в силах издать ни звука. А крови он боялся до истерики. Отец тоже замер, глядя на разбитую губу сына. В его взгляде мелькнуло что-то. О, точно не раскаяние. Точно не оно. Куда ему? Скорее, досадливое раздражение, как от испорченной вещи. — Сам виноват — дёргался, — буркнул он, опуская ремень. — Умойся. Он вышел, оставив дверь открытой. Минхо остался лежать, прижимая окровавленную ладонь к лицу и смотря в потолок. Он был дома. И это самое ужасное, что могло быть вообще.

***

Ванная комната чаще всего была для него убежищем, когда слушать очередные крики было невозможно. Здесь всегда пахло чистящим средством с лимоном и ароматизированным мылом, но это никогда не была запахом уюта для него. Он стоял перед зеркалом, холодной рукой прижимая к лицу мокрое бирюзовое полотенце. Вода в раковине ещё была слегка розоватой. Он смотрел на своё отражение: бледное и испуганное лицо, с рваным краём раздувшаясяс губа, от которой расходилась трещина вниз к подбородку. Вот уродец. Так и хотелось расцарапать себе всю морду, чтобы от неё ничегошеньки не осталось. Каждый раз, когда он осторожно касался раны, по телу пробегала острая искра боли. Он мочил уголок полотенца и снова тёр, пытаясь отмыть запёкшуюся кровь с подбородка и шеи. Она отходила тяжело, оставляя на коже размазанные ржавые разводы. Из-за двери, сквозь тонкую перегородку, доносились звуки другой жизни. Гул телевизора, смешной музыкальный отбив из какого-то шоу. Затем — смех. Звонкий и беззаботный. Её смех подхватили взрослые голоса – довольный смех отца и умиленный смех матери. Они что-то говорили ей, и она снова заливалась, как колокольчик. Этот звук резал Минхо глубже, чем ремень. Заткнись ты уже. Он впился пальцами в холодный край раковины, костяшки побелели. Он ненавидел Черён. Ненавидел то, как легко и свободно звучал её смех в этом доме. Ненавидел тот факт, что её никогда не ставили в угол за тройку, что на неё не кричали за разбитую чашку, что её щеки всегда были румяными от поцелуев, а не красными от пощёчин. Острая волна ярости, горячая и беспомощная, подкатила к горлу. Он сжал зубы, и боль в губе вспыхнула с новой силой. Сквозь эту боль, тихо, но с такой ненавистью, на какую только был способен, он прошипел в пустоту: — Дебил. Это слово было обращено не к отцу за дверью. Оно было адресовано тому парню. Тому с капюшоном и с теплой ладонью на плече. Тому, кто смотрел на него с этими тупыми глазами, когда его умоляли не отдавать его. Намного больше, чем дебил. Добрый и сострадательный идиот, который привёл его прямо в эту клетку, из которой нет выхода. Думал ведь, что делает доброе дело. Ни черта не доброе. Внезапно в дверь ванной раздался нетерпеливый стук. Минхо вздрогнул, уронив полотенце в раковину. — Сколько можно там копаться? — прозвучал голос отца, ровный, будто ничего и не произошло час назад. Будто не он разбил сыну губу. — Кончай умываться. Мне душ принять нужно. А тебе — спать. Быстро. Не «как твоя губа?». Не «прости». Не тихое «ложись, я принесу тебе льда». Просто приказ. Освободить помещение. Исчезнуть. Как обычно. Ли быстро сполоснул полотенце, смывая последние следы розовой воды. Он больше не смотрел в зеркало. Он вытер лицо насухо, осторожно промокнув окрестности раны. Боль пульсировала в такт сердцебиению. Он подошёл к двери, задержал дыхание на секунду, слушая, как за дверью кто-то переминается с ноги на ногу. Потом повернул ручку. Отец стоял в проходе, уже в майке, с полотенцем на плече. Он даже не взглянул на сына, просто скользнул мимо него в ванную, занимая пространство своим массивным телом. — Спи. Завтра в школу, — бросил он через плечо, прежде чем захлопнуть дверь. Второй раз сегодня дверь захлопывалась перед его носом. Минхо постоял в тёмном коридоре, слушая, как щёлкнул замок в ванной, а затем резкий звук открывающегося крана и шум воды. Из гостиной снова донёсся взрыв смеха — на этот раз смеялись только сестра и мама. Он медленно побрёл в свою комнату, прислушиваясь к этому смеху. Он был здесь чужим. Его там не ждали.