Sorry Sorry Sorry

5 мая. Его день рождения. Ещё один прожитый год в его копилке. Говорят, копилку нужно наполнять чем-то ценным. Монетками, воспоминаниями, счастьем. А что есть у него? Лишь какая-то банка, до краёв заполненная тишиной и обрывками злых фраз. Минхо сидел в полной темноте за письменным столом в своей комнате, изредка поглядывая на окно, из которого лился свет уличного фонаря. Этого было достаточно, чтобы видеть очертания предметов. На столе перед ним стояло… это. Он не решался называть это тортом. Просто какая-то масса. Комок, который он слепил из того, что нашёл на кухне, что должно было подходить для ингредиентов. Вместо свечи — обыкновенная спичка, воткнутая под углом в самую макушку. Десять лет. Слишком много для него. Он чиркнул спичкой о коробок. Вспышка ослепила, на секунду выхватив из мрака знакомые контуры комнаты. Незаправленная кровать, деревянный шифоньер, груда учебников на полу и собственное отражение в тёмном окне. Запах серы ударил в нос. Он воткнул горящую спичку в тесто и сжал руки перед собой, закрыв глаза. — Пусть всё будет хорошо, — прошептал Минхо в пустоту. Это «Всё» вмещало в себя много чего. Пусть оценки будут хорошие. Пусть на теле перестанут красоваться синяки. Пусть сердце перестанет болеть. Пусть жизнь перестанет быть зимней стужей. — И пусть они наконец-то полюбят меня. Просто… пусть полюбят, — вырвалось самое заветное желание из уст. Он задул "свечку". Пальцы сами потянулись к тарелке. Мальчик отломил крошечный кусочек с края. Там, где не было сгущёнки. Поднёс ко рту. Фу, какая гадость. Вкус был странным, пресным и приторным одновременно. Но он не выплюнул. Он медленно разжевал и проглотил. Ему придётся съесть всё. До последней крошки. Потому что если родители увидят это утром, то будет скандал из-за траты продуктов в пустоту. Ему напомнят, сколько всё стоит, как они стараются, а он не ценит. Молчаливые обвинения в глазах отца, раздражённый вздох матери, от которого сжимается всё внутри. Лучше съесть эту безвкусную массу и потерпеть тяжесть в животе, чем терпеть те взгляды. Он отламывал кусок за куском, словно по алгоритмам безжизненного робота. Прислушивался к звукам в квартире. Ни шагов, ни голосов, ни скрипа кровати. Удивительно. Доев, Ли оставил тарелку на столе, а сам лёг в кровать, повернувшись на бок. Утром будет обычный день, как и все предыдущие. О ощущении праздника можно позабыть на совсем. Его никогда не было.

***

Школа для Минхо была не местом для получения знаний, а продолжением домашней тюрьмы. Только камера побольше, да и количество надзирателей больше. Он всеми силами пытался стать частью пейзажа. Он входил в класс, сгорбившись, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, и пробирался к своей последней парте у окна — она всегда была одинока. Отвечал на уроках только тогда, когда вызывали, и то тихо и сбивчиво, часто ошибаясь, что вызывало новый виток усмешек. Учился он плохо. Мозг, постоянно занятый вычислением уровня опасности, анализом интонаций в голосах окружающих и подавлением паники, просто отказывался воспринимать любую информацию. Мысли путались. Знания, выученные ночью украдкой, наутро выветривались под воздействием адреналина. Одноклассников мальчик осмеливался называть только «Они». Его буллили с самого первого класса. С того дня, когда он пришёл в мятой рубашке запуганным домашней сценой и заплакал из-за глупости. Дети, как стая, почуяли слабость. Сначала это были обидные прозвища. Потом подножки, кража портфеля, записки с оскорблениями. Прозвище «Чучело» прилепилось к нему намертво. Точно также его называет дома отец. Это слово обозначало нечто бесформленное и пустое внутри, созданное для того, чтобы его били и пинали. Его звали не Минхо, а этим прозвищем. «Эй, чучело!». Учителя делали вид, что не замечают, или отделывались формальными замечаниями: «Ребята, не надо обзываться». Но эти чёртовы ребята уже давно поняли свою безнаказанность. Самое страшное происходило после уроков, в мёртвой зоне под лестницей на первом этаже. Туда не доносились голоса с этажей, там пахло пылью и сыростью. Затягивали его сюда трое или четверо одноклассников. Обычно те, кому нужно было доказать свою крутость или выместить своё плохое настроение. Его прижимали к холодной стене, выворачивали руки, тыкали лицом в шершавую штукатурку. Удары были довольно сильными. По голове учебником. Толчки плечом в грудь. Пинки по ногам. Редко получалось оставлять синяки, которые могла бы заметить классная руководительница. Пару раз срывался из-за этого дома, на что тоже получал удары и слова что-то вроде «Девочка» от отца. Были попытки найти друзей. Наивные и отчаянные. Когда был младше Минхо пытался цепляться за кого-то, стараться быть нужным. Давал списывать, делился конфетой, смеялся над чужими шутками, даже не понимая их. На какое-то время его будто принимали в компанию. И всегда был пятым колесом. Он слишком старался, был слишком благодарен за любое внимание, и это раздражало. Он слышал, как они перешёптывались, когда он отходил: «Опять этот дурак привязался», «Ну что с ним делать-то. Жалко же», «Да надоел он, честное слово». А потом стал замечать их в парке, гуляющими без него, после чего они пытались оправдаться тем, что забыли пригласить. Теперь он даже не пытался. Что ж поделать, если он был рождён для второй роли.

***

Темнота полностью поглотила городские улицы, когда Минхо вышел из художественной школы. Девять часов вечера. Для него это было непривычно поздно. Подготовка к какому-то конкурсу требовала дополнительных часов. Рюкзак за спиной, набитый альбомами и коробками с карандашами, казался сегодня особенно тяжёлым. Закутавшись в лёгкую куртку, он направлялся в сторону дома. Оставалось всего пятнадцать минут неспешной ходьбы. Мысли были мирными и отвлечёнными, что было редкостью для него. До момента, пока его слух не уловил нечто постороннее. Отдалённый звук подошв об асфальт. Наверное, кто-то просто идёт себе своей дорогой, как подумал Ли. Он не обернулся, а лишь свернул с широкой улицы на более узкую тропинку, ведущую через сквер. Это был короткий путь. Фонари здесь горели через один. Немного жутковато. Шаги сзади не прекратились. Более того — они словно подстроились под его ритм. Он ускорил шаг, стараясь ступать тише, чтобы лучше слышать. Шаги сзади тоже участились. Теперь уже не оставалось сомнений. Кто-то идёт за ним и делал это целенаправленно. Сердце застучало громко, заглушая даже звук собственного дыхания. Он рискнул оглянуться, сделав вид, что поправляет рюкзак. В метрах двадцати позади двигалась высокая и широкая фигура. Из-за расстояния и плохого освещения невозможно было разглядеть лицо, только массивный силуэт в пальто, который казался огромным. Фигура не скрывалась, не пыталась замедлиться — она просто шла, большими и размеренными шагами. Минхо стало по-настоящему страшно. Все страшные истории из телевизора всплыли в голове. Он резко свернул с тропинки, почти побежал к ближайшему проходу между двумя десятиэтажками. Он надеялся, что сможет запутать мужчину, сделав несколько неожиданных поворотов. Прижал к груди ремень рюкзака, чтобы тот не гремел. Ноги подкашивались, в горле пересохло. Он оглянулся на повороте у мусорных контейнеров. Силуэт был ближе. Вариантов, что делать, вовсе не осталось. Кричать? Но вокруг ни души, окна освещены, но все, казалось, глухи к тому, что происходит внизу. Бежать к своему дому? Но это означало вести этого человека прямо к своему порогу. Так нельзя. Опасно. Этого нельзя было допустить. Он свернул в очередной двор, теперь более освещённый. Из-за угла вышел мужчина, вероятно, возвращающийся с работы, в тёмной куртке, с сумкой в руке. Он направлялся к ближайшему подъезду, уже доставая ключи. Неужели спасение? Мальчик прибавил шагу, почти догнал мужчину у самой двери. Тот, услышав быстрые шаги сзади, обернулся, нахмурившись. — Дядя, — Минхо выдохнул, в голосе проглядывались слёзы. — Впустите, пожалуйста. За мной… за мной идут. Мужчина, лет сорока, с усталым лицом, посмотрел на него, потом мельком через его плечо. Что-то в лице мальчика и в его перекошенном страхом взгляде убедило его. Он молча кивнул, быстрее приложив ключи к считывателю. — Быстро, — бросил он. Он проскочил внутрь, в тёплый подъезд, сразу прильнув к грязной стене. Снаружи, в трёх шагах от двери, замерла та самая высокая фигура. Она подошла вплотную. Теперь, при свете подъездной лампы, можно было разглядеть больше. Огромный рост, действительно широкие плечи, тёмная шапка, низко надвинутая на лоб. И тёмные глаза. В них не было злобы или ярости. Было холодное, сосредоточенное внимание, как у хищника, упустившего добычу в последний миг. Он протянул руку, будто хотел ухватиться за ручку, но дверь с глухим металлическим щелчком захлопнулась. Минхо вздохнул. Его всего трясло. — Ты в порядке? — спросил мужчина, глядя на него. — Я… я не знаю, — прошептал он. Слёзы, которые он с таким трудом сдерживал, наконец хлынули по щекам. Он вздохнул, последний раз посмотрел на мальчика и направился к лифту. Ничем он больше помочь не может. Делов дома и так выше крыши. Может, тот мужчина просто шёл своей дорогой, а он себя напугал. Но нет, Минхо точно был уверен, что это не просто так. Он в последний момент увидел этот оценивающий взгляд, которым бы никогда не посмотрел на него незнакомец, что просто хотел вернуться домой. Он видел, как тот человек ускорялся, когда ускорялся он. Как он свернул за ним во дворы. Как он подошёл к двери, когда она закрывалась. Это не было случайностью. Это было началом чего-то неисправимого.