Sorry Sorry Sorry

28 мая. За восемь часов до.

Майский вечер. Было тихо. Пахло сиренью и черёмухой. В стеклянных окнах многоэтажек догорал последний оранжевый отблеск заката. В тёмно-синем небе появлялись первые звёзды. Из кустов доносилось монотонное стрекотание кузнечиков. Со стороны старого дуба неслась трель соловья. Скрип качель. Руки Хёнджина обвисли на цепях, Минхо подобрал под себя ноги, будто боялся нарушить своим присутствием гармоничность сумерек. Старший смотрел не на мальчика, а куда-то в сторону темнеющих гаражей, но его слова были адресованы только ему: — Хош… Я правда пытался. Честное слово. Ходил к твоей классной, потом к завучу… — голос его сорвался, стал влажным и непослушным. Он сглотнул, и в тишине, повисшей между двумя трелями соловья, этот звук был ужасно громким. — Говорил, что так нельзя, что это… это чудовищно. Что тебе нужна помощь. Они смотрели на меня такими… стеклянными глазами. Кивали. Говорили, что всё понятно, они решат, что им по силу, а в их взгляде было… «Отстань». Мягко говоря, дали понять, что им плевать. Хёнджин рыдал всё эту ночь. От несправедливости, жестокости, безразличия и безвыходности. Ему хотелось спасти Минхо. Хотелось, чтобы он увидел спокойную жизнь спустя десять лет. Хотелось, чтобы всё это прекратилось. Хотелось, чтобы он наконец-то был счастлив. Тот не шелохнулся. Только его пальцы, обхватившие холодные звенья цепи, сжались чуть сильнее. — Твоя мама… Она сказала, что ты сам виноват. — Так всё же ты ей рассказал… — впервые за вечер он отозвался. Голос плоский, лишенный даже оттенка обиды. — Я не мог иначе! — вскрикнул парень. — Она права. Она же старше. Она знает больше — Неправда! — вырвалось у него с такой силой, что где-то в кустах смолк кузнечик. Он резко повернулся к мальчику, и в его глазах, отражавших отсвет неба, действительно стояли слёзы. — Слышишь? Ты ни в чём не виноват! Ни в чём! Вина лежит на тех, кто воспользовался тобой, твоим доверием и твоей невинностью! Это… это… — Хёнджин искал самое точное, самое убийственное слово, которое разобьёт в прах эту страшную вбитую в детскую голову аксиому. — Это – виктимблейминг! Понимаешь? Это когда жертву обвиняют в преступлении, совершенном против неё! Наступила пауза. Стрекотание кузнечиков вернулось, соловей запел новую песню. А Минхо… Минхо вдруг приподнял голову и посмотрел на парня. Не через себя, а прямо. И в его всегда печальных глазах что-то дрогнуло. — Вик…тим… блейминг? — медленно по слогам повторил он. Звучало это дико и нелепо. Уголки его губ дрогнули, а потом расцвели в слабую и неуверенную, но самую настоящую улыбку. Он даже тихо фыркнул носом. Тот замер. Он смотрел на него, на первые морщинки у глаз, на обнажившиеся "кроличьи" зубы, услышал его детский смех. Чудо? Он впервые видел мальчика смеющимся. Не заставляя, не выпрашивая. В его собственной сжатой груди что-то болезненно и сладко оборвалось. И счастье это длилось не долго. Распахнулось окно на четвёртом этаже старой пятиэтажки, и в жёлтом проёме от света кухни, возникла резкая тень. — Минхо! Домой! Сию минуту! Ишь, разселся! — это была мать. Улыбка на лице мальчика погасла мгновенно, словно её и не было. Он сполз с качели, поставил ноги на теплую землю. Постоял секунду, глядя куда-то в сторону своего подъезда. Потом поднял глаза на Хвана. В этом взгляде было всё и бесконечная усталость, и благодарность, и прощание. — Спасибо тебе, Джинни. За всё, – прошептал он так тихо, что слова почти потонули в стрекоте. — Ты… ты как старший брат. Настоящий. Больше никто… даже они… — он кивком головы показал в сторону своего дома, — так ко мне не относились. Как к человеку. А ты… ты почувствовал. Спасибо. Люблю тебя, — еле как удалось парню прочитать по губам послебние слова. Тот сделал шаг назад к уходящей в темноту асфальтовой дорожке. — До завтра, — сказал мальчик и поправился, — если получится.

***

Минхо задержался на секунду на лестничной площадке, глотнув темноты, прежде чем потянуться к фонарику на стене. Щелчок — и желтовато-больной свет выхватил из мрака ржавые почтовые ящики, исписанные похабными словами стены и его собственные бледные пальцы, тянущиеся к ящику под номером двадцать четыре. Он помнит, что мать просила забрать квитанции. Металл ящика со скрежетом поддался. Внутри лежала привычная стопка: реклама микрозаймов, какая-то газета, конверт от ЖЭУ. Он собрал всё в аккуратную пачку, уже собираясь захлопнуть дверцу, когда уголок глаза зацепил что-то ещё. В глубине ящика, за согнутым рекламным листком, белел клочок бумаги. Не конверт, не фирменный бланк, а обычный тетрадный листок в клетку с неровным пушистым краём. Ли автоматически потянулся и вытащил его. Он был сложен вчетверо. Что-то тяжёлое и холодное, ещё не осознанное, начало медленно подниматься от живота к горлу. Он развернул бумагу. Надписи. Они были сделаны не ручкой. Чернила были бурыми, ржавыми, неровными. Они впились в рыхлую бумагу, расползаясь по волокнам жуткими паутинками. И слова… Такие грязные. Такие мерзкие. От них хотелось содрать кожу и вырвать память. Чья это кровь? Его? Чужая? Неважно. «ТЫ ДУМАЛ, ВСЁ КОНЧИЛОСЬ? НЕТ. ТЫ МНЕ НУЖЕН. ТВОЁ МЯГКОЕ ТЕЛО. ТВОЙ ИСПУГ. ПРАВИЛЬНО, ТЫ ВИНОВАТ. ТЫ СОБЛАЗНИЛ. ТЫ МОЛЧАЛ. ЗНАЧИТ, ХОТЕЛ. ПРИДЁШЬ САМ. ИЛИ Я ПРИДУ. ЗНАЮ, КОГДА ТЫ ОДИН. ЗНАЮ ТВОЙ РАСПОРЯДОК. ТЫ МОЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ОТ ТВОЕГО ХОЗЯИНА» Руки задрожали так, что бумага зашелестела, как осенняя листва. В глазах поплыли темные пятна. Он не думал. Мысли были сожжены. Тонкие пальцы схватились за края листка и рванули. Раз. Тихо, но отчаянно. Бумага поддалась не сразу, волокна тянулись, сопротивлялись. Он сжал зубы, издав непроизвольный стон, и дёрнул сильнее, превращая листок в две неровные полосы, потом в четыре, в восемь. Каждый раз, глядя на клочок, он видел обрывки тех кошмарных слов и эту бурую краску. Теперь в руках была бесформенная горстка мелких клочьев, в которой уже ничего нельзя было разобрать. А затем он рванулся к лестнице. Быстро. Быстрее. Подошва кроссовок не касались холодных ступеней. Он летел вверх. Ему лишь бы поскорее добраться до своей "камеры", свернуться калачиком под одеялом и замереть. Либо же навсегда покончить с этим кошмаром.

***

Стрелка на настенных часах медленно передвигалась. Минхо наблюдал за ней. Похоже, время было около двух часов ночи — он не сильно разбирался в этих вещах. Родители спали, сестра тоже. Взгляд он изредка переводил на белую рубашонку на вешалке и на вазу с цветами на столе, которые, по словам матери, он был обязан подарить своей классной руководительнице на линейке в честь завершения учебного года. На его телефон всё также поступали смски и звонки с неизвестных номеров — они не успокоились. Жить уже не хочется. А смысл? Смысла жизни нет. Каждый день одно и то же. Синяки, крики, слёзы и сон, если получится. Мысль, сначала смутная и пугающая, стала приходить всё чаще. Выпить что-то? Он уже пытался — не получилось. Высота? Он её боится, не стоит лишний раз. Прыгнуть под машину? Это эгоистично по отношению к водителю, к тому же, опять, не факт, что получится. В голове, холодно и методично, он перебирал возможности. И вдруг взгляд упал на тёмный коридор, где где-то там была кухня. Там, в ящике стола, лежал столовый набор. Обычный. Ножи для мяса, овощей и хлеба. В голове всплыл момент. Он берёт тот, что с широким лезвием и чёрной деревянной ручкой. Нож плавно, почти беззвучно входит в мягкую мякоть, ровные ломтики падают на разделочную доску. Отец всегда говорил, что именно этот нож режет лучше всех остальных. Кожица овощей тогда туго сопротивлялась на мгновение, а потом сдавалась с тихим хрустком. Острота лезвия была почти неощутимой в работе. Логика, изуродованная отчаянием, выстроила безупречную цепь. Если он так легко и чисто режет еду, то значит, материал не так уж важен. Он разрезает. Это его функция. Лезвие, проверенное на кухне тысячу раз, не подведёт. Оно не затупилось о продукты — значит, справится и с другим. Мысль о коже… своей коже, уже не вызывала отвращения или ужаса. Скорее, странное любопытство. Будет ли тот же тихий хруст? Или это будет похоже на разрезание плода? Кровь ведь тоже жидкость, как томатный сок. Это было уже не страшно. Минхо встал со стула. Вокруг была вся та же тишина. Даже смс пришла беззвучно. Он не посмотрел на экран. Все пути, которые кружились в голове вдруг сошлись в одну точку. Ящик кухонного стола. Больше не нужно было думать, ломать голову, искать. Ответ нашёлся сам. Всего лишь пару уверенных движений — и он свободен.

***

Заброшка стояла на окраине города, заросшая бурьяном, сквозь трещины в фундаменте пробивались кусты. Разрушенный цех когда-то процветавшего завода. Он перелез через дыру в заборе, цепляясь кроссовками за выступы. Внутри пахло сыростью, плесенью, пылью. Свет рассвета из высоких выбитых окон падал косыми пыльными столбами. Он поднялся по полуразрушенной лестнице на второй этаж. Угол с относительно целым полом, откуда был виден кусок неба через дыру в крыше. Здесь лежали старые отсыревшие картонные коробки, пустая бутылка из-под лимонада, множество окурков, сотня рисунков и надписей на бетонных стенах. Он прижался к одной и них, вытащил нож из-под футболки. Чехол упал на бетонный пол с тихим шлепком. Лезвие блеснуло в косом луче света. Острое и смертельно знакомое. Минхо долго смотрел на него, на это холодное продолжение своей решимости. Пальцы обхватили чёрную деревянную рукоять. Знакомая шероховатость под ними. Он вздохнул. Глубоко. Последний раз? Пока что не знает. Воздух пах пылью и тлением. Он поднял руку, повернул её ладонью вверх. На внутренней стороне предплечья, ниже локтя, лежало много белых шрамов от лезвия точилки. Тогда было страшно, больно, и он останавливался. Теперь страх растворился. Он приставил острое лезвие к самой крупной из старых бледных линий. Помедлил секунду, слушая стук собственного сердца где-то в висках. Потом, с тихим выдохом, провёл. Ощущение было не таким, как он представлял. Не так, как он резал продукты. Ослепительная боль вспыхнула белым огнём, на мгновение затмив всё. Из глаз инстинктивно хлынули слёзы, застилая взгляд блестящей пеленой. Он зажмурился, стиснув зубы. А когда открыл глаза, то увидел кровь. Её было очень много. И он её боялся. Она не сочилась — она хлынула сразу. Тёмно-алая, почти бордовая в тусклом свете. Живая и пульсирующая струя, повторяющая ритм его сердца, которое сейчас билось с бешеной частотой, словно пытаясь наверстать упущенное. Она запачкала край футболки, тёмное пятно мгновенно расползалось по ткани. Капли, густые и яркие, падали на серый бетон пола с отчётливым звуком. Они не впитывались, а лежали сверху, как бусины рубина, постепенно образуя маленькое озерцо. Запах ударил в нос. Он был совершенно чужой и в то же время глубоко свой. Боль пульсировала жгучими волнами от разреза. Она была где-то сбоку, как сильный шум. Нет, малыш, тебе нельзя останавливаться. Продолжай. Рука дрожала, пальцы скользили по липкой от крови рукояти. Он перевел нож с бьющего фонтана на руке на бледную кожу шеи. Здесь, под челюстью, пульсировала жила. Дрожащее окровавленное лезвие нашло свою точку. Мальчик не стал медлить. Вложил в движение всю оставшуюся силу, весь вес отчаяния. Резко, на себя. Боль в горле была иной. Он услышал булькающий и свистящий звук. Это был воздух, врывающийся не туда. Дышать стало невозможно. Вернее, он делал судорожные хриплые вдохи, но воздух не шёл в лёгкие, он выходил вместе с чем-то тёплым и жидким, заливая шею и грудь. Паника на секунду вспыхнула в мозгу, затмив все мысли. Но было уже поздно. Тело, умное и преданное до конца, начало отключаться. В глазах потемнело. Не сразу, а будто кто-то плавно, но неумолимо поворачивал регулятор яркости мира на ноль. Контуры коробок, лучей света, пятен ржавчины на стене — всё поплыло. Ноги подкосились. Он не упал, а медленно опустился на колени, потом на бок, на пыльный бетон. Щека прилипла к полу. Он чувствовал его холод. А ещё тепло. Тепло растекающейся под ним собственной крови. Слёзы текли ручьями, смешиваясь на лице с липкой жидкостью. Теперь Минхо плакал не от боли, а от чего-то невыразимо большего. От прощания. От ужаса. От жалости к себе. От невероятной усталости. Он лежал в луже, которую создал сам, и смотрел в дыру в крыше, где клочок неба был уже не тёмным, а жёлто-розовым. Таким утренним. Таким красивым. Последний раз. Он пытался вдохнуть, но вместо этого издал лишь пузырящийся звук. Темнота сгущалась, сжимаясь в туннель, в конце которого мерцал тот самый кусочек безмятежного неба. Больше ждать было нельзя. Сил почти не оставалось. Остаток сознания, последняя искра воли, ещё теплилась в тонущем мозгу. Движение было уже не резким, а медленным и тяжёлым. Он собрал всё, что осталось от памяти, от желания покоя, от жажды окончательной тишины. Окровавленную руку с ножом он поднёс к центру груди. Туда, где под рёбрами что-то буйно и беспорядочно колотилось, пытаясь спасти то, что уже не спасти. Он нащупал это место. И перед тем, как услышал чей-то голос, Минхо вложился всем весом падения. Хёнджин? Какого чёрта он здесь? Уже было не важно. Удар. Глухой, сопровождаемый хрустом, который он почувствовал, а не услышал. Это не было похоже на разрез. Это было похоже на взрыв изнутри. Огромная разрывающая волна боли, которая на мгновение выжгла даже темноту перед глазами докрасна. Потом резкое, судорожное облегчение. Сердце, на миг взбунтовавшись, замерло. Стук в висках прекратился. Шум в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, а затем стал стремительно стихать, уходя в высокочастотный писк. В тишину. Он последний раз вздохнул. Не воздухом. Чем-то другим. Покоем? Небытием? Из разрезанного горла вырвался лишь тихий и влажный звук. Взгляд, затуманенный слезами и сгущающейся тьмой, последний раз зацепился за тот далёкий клочок утреннего неба в дыре крыши, а после за лицо парня, которого он назвал своим старшим братом. А потом веки сомкнулись сами. Холод от пола и от растекающейся крови перестал ощущаться. Дрожь утихла. От Ли Минхо осталось только тело. Он наконец-то совершил то, чего хотел намного больше, чем жить.

Спустя два года

За окном медленно угасал осенний вечер, окрашивая небо в цвет холодного пепла и сиреневых синяков. Город зажигал огни, которые ему уже давно казались чужими и плоскими, словно точки на неработающем экране. Хёнджин сидел на подоконнике, втиснувшись в узкую нишу между холодным стеклом и батареей, которая еле дышала теплом. В спину дул сквозняк, ноги затекли. Физическое неудобство было лишь слабым эхом от той боли, что сидела глубоко внутри и грызла его изо дня в день. В руке был смятый листок. Обычный тетрадный листок, который он с силой сжал, стараясь смять, уничтожить, превратить в безликий комок. Но слова, напечатанные на нём, были несмываемы. Они были выжжены в его памяти. Скрипят качели на пустом дворе, Как жернова, стирающие время. Ещё вчера он верил в чудо, верил в свет, Сегодня только холод, тьма и злое бремя. Люди — звери, но не в этом суть: В груди затихло детское биенье. Он так хотел свободно просто жить, Не ожидая нового мученья. Наивный миф, что жизнь бывает доброй, Что страх уйдёт, и боль сгорит дотла. Разбита психика, судьба испорчена, А он ребёнок, желающий тепла. И кажется, здесь спасения нет, Лишь тишина, давящая до боли. И эхо мыслей, как кривой ответ, В разбитой, опустевшей детской воле. Мир, что когда-то должен был быть домом, Стал клеткой, сплетённой из теней. А боль в груди, как крик беззвучный, Всё шепчет небу: «Почему больней?» Ему бы верить в сказки перед сном, А не дрожать, забившись в тёмный угол. Их равнодушье — белый шум, Сквозь который не прорваться к людям. Он хочет тишины. Он хочет сна. И не жалеет он уже, что жизнь одна. Не просит чуда, света или сил. Он просто жить уже не попросил. Ему бы бегать, падать и вставать, Смеяться под дождём, не зная боли. А ночь ему решила прошептать О мире без страданий и неволи. Он так хотел быть просто — не дрожать, Не ждать беды за каждым поворотом. Но жизнь учила рано умирать Душой, сломав надежду год за годом. И он, поверив в светлые мечты, Решает вырваться за край молчанья. Он закрывает глазки — без вины, В последний раз вздыхая без рыданья. И ангелы встречают в тишине, Там, где нет зла, ни страха, ни печали. Вдали от мира, что не спас — извне, Где детства боль навеки замолчала. Его взгляд, мутный и отрешённый, скользнул по знакомым строчкам, которые он сам же и написал два года назад. И не мог больше писать с тех пор. Потому что после них не было слов. Только вина. Невыносимая. Тошная. И эти два года Хёнджин чувствовал себя кем угодно, только не собой. Только не человеком. Внутри по сей день пустота, которую оставил после себя Минхо, чьи слишком доверчивые глаза всё время смотрели куда-то вглубь себя или вообще в никуда. Он помнит тот майский вечер, когда парень даже подумать не мог, что слова мальчишки были его последними, а в голове был план самоубийства. Помнит тот разговор под лестницей, где тот, задыхаясь, шёпотом рассказывал о своей семье, оправдывая следы от ремня на плече воспитательной работой и «так во всех семьях делают». Потом о школе, где он был чучелом и мишенью для насмешек и побоев. Помнит, как ходил к учителям, к директору, пытался поговорить об этом с полицейским. «Мальчик преувеличивает», «Не драматизируйте», «Разберёмся», «Семейные конфликты — не наше дело» — получал лишь он в ответ вместе с холодными взглядами и тягостными вздохами. Мать жертвы лишь зло посмотрела в его сторону и сказала не сувать свой нос не в своё дело. Все они закрыли глаза на обрушающуюсь жизнь ребёнка. Хёнджин не докричался, а потом попросту не успел. В полицейских сводках появилась короткая строчка несчастном случае. Все вздохнули с облегчением. Дело закрыли. Чхве Сана и Ким Сынмина не арестовали. Но для Хвана оно никогда не закроется. Он снова посмотрел на смятый листок. Строчки плыли перед глазами. Сжал бумагу ещё сильнее. Где-то в груди, на месте давно затихшего детского биенья, в его собственной душе, скривилось что-то острое и колючее. Он винил не только систему. Он винил себя. За то, что не настоял громче. За то, что позволил Минхо довериться Сынмину. За то, что не забрал его от родителей. За то, что его ясное понимание происходящего оказались бесполезны. Он не смог показать ему жизнь, где можно жить без страха следующего дня. Без ожидания боли от самых близких. Без необходимости каждый день ломать себя, чтобы вписаться в жестокие рамки мира. Он оказался таким же бессильным, как и этот мальчик. Хёнджин повернулся, прижался лбом к стеклу, за которым шёл назойливый дождь. Скомканный листок с поэмой выпал на пол. Он не стал его поднимать. Парень просто смотрел, как стекают капли, словно слёзы по лицу мира. Мира, который позволил этому случиться и в котором десятилетний ребёнок решает, что право на покой он имеет только после смерти. Он просто хотел жить, а жестокий мир не позволил этого. Парень представлял его последние мгновенья и его последний безвинный вздох, который он сделал перед тем, как нож оказался внутри. И он надеялся, что где-то в другой Вселенной его и правда встретили ангелы, и он спокоен рядом с ними. Наверное, так и есть, ведь он и сам стал ангелом. Его муки закончились. Невинный мальчик не виноват, что родился нежеланным в семье ребёнком. Он не виноват, что в головах одноклассников являлся жертвой. Он не виноват, что взрозлый мужчина увидел в нём сексуальный объект для удовлетворения своей грязной прихоти. Минхо ни в чём не виноват, он просто был ребёнком, что искренне желал жить. И, наверное, Хёнджин понимает его, ведь ему пришлось пройти через то же самое.