Sorry Sorry Sorry

24 мая. За пять дней до.

Сумерки окрашивали унылый двор в золотисто-лиловые тона, смягчая острые углы сараев, размывая границы между песочницей и асфальтом. Минхо сидел на старых скрипучих качелях, едва заметно раскачиваясь, упираясь ботинками в землю. Он был всё так же укутан в огромный свитер Хёнджина. Мальчик смотрел на огненный шар солнца, медленно сползающий за крыши девятиэтажек. Это давало странное утешение. Оно было огромным, безличным и вечным. Оно ничего не ждало от него и ничего не требовало. Оно просто уходило, обещая вернуться. Он видел, как его друг стоял около его подъезда рядом с его матерью. Он слушал, как до него долетают обрывки голосов. В то время парень заканчивал свой рассказ. Он опустил самые страшные и самые физиологические подробности, но донёс всю суть. Он говорил, сжимая кулаки в карманах кофты, стараясь не сорваться на крик, глядя в глаза этой женщины. Ли Со Ан — так звали мать Минхо — слушала, не перебивая. Но по мере повествования её изначальная тревога и смущение сменились другим выражением. Не материнским ужасом, а каким-то… оценочным скепсисом. Когда парень замолчал, она не бросилась к сыну, не заплакала. Она тяжело вздохнула и провела рукой по лицу. — Боже мой… — произнесла она, но в этом восклицании не было сострадания к мальчишке. — Ну и история. Я… я даже не знаю, что сказать. — Сказать нужно, что мы идём в полицию! Сейчас же! — выпалил Хёнджин, его терпение лопнуло. — У него травмы, свидетельства! Я знаю одного из этих уродов. Мы обязательно их найдём! — В полицию? Ты с ума сошёл? — она произнесла это так, словно ей предложили что-то невыполнимое. — А что мы скажем? Что моего сына… — она понизила голос, бросая взгляд на качели, где сидел Минхо. — Изнасиловали? Да ты понимаешь, что это за клеймо на всю жизнь? На него же все пальцами показывать будут. В школе. Во дворе. Все узнают. — Но он жертва! — не верил своим ушам он. — Жертва, жертва… — Ли Со Ан махнула рукой, и в её жесте была уверенность. — Ты посмотри на него. Тихий, замкнутый, вечно в себе. Таких и выбирают. Наверняка сам как-то спровоцировал. Не надо было ходить с этим куда глаза глядят. Хван стоял, онемев. В его ушах зазвенело. Казалось, земля уходит из-под ног. Он слышал о таких реакциях, читал где-то, но столкнуться с этим лицом к лицу, от родной матери… Это явно не было в его планах. — Он не провоцировал! — его голос сорвался. — Его заманили, толкнули, избили! Какое, к чёрту, провоцирование? Он ребёнок! — Ну, раз ребенок, значит, и нечего было соваться во взрослые дела, — отрезала она. В её глазах читалось нежелание ворошить это грязное бельё, принимать этот ужас в свою жизнь. Ей было проще объяснить всё ошибкой сына, его слабостью и его странностью. Так мир снова становился понятным и упорядоченным: жертвы сами виноваты. — Мы сами во всем разберёмся. Забудет. Мальчишки — они ведь крепкие. — Вы… вы не можете это говорить. Он этого не хотел! Он кричал! — Кричал? — она иронично подняла бровь. — А где были свидетели? Кроме тебя и твоего… красочного рассказа. И этих парней, которых ты обвиняешь. Может, это детские разборки? Может, он сам что-то не поделил с этими старшеклассниками, влип, а теперь выдумывает небылицы, чтобы выгородить себя? А ты, такой благородный, ведёшься. — У него синяки! Ссадины! Он хромает! — выкрикнул Хёнджин, уже почти не владея собой. — Упал. Дрался. Бывает, — отмахнулась женщина, словно смахивая пылинку. — И при чём тут твои дикие фантазии про… про то, о чём даже говорить противно. Ты вообще понимаешь, что такое говоришь? Какие слова кидаешь? Ты хочешь, чтобы на нас все пальцем показывали? — она сделала шаг к нему, и её лицо исказилось беспощадной злобой. — Ты думал о нём? Нет. Ты думал о своём геройстве. Принёс, вывалил, насладился эффектом. А теперь слушай меня внимательно, мальчик. Закрой свой рот на замок. Навсегда. Никакой полиции. Никаких разговоров с учителями, с родителями, с кем бы то ни было. Это не твоё дело дело. Хочешь, успокаивай его, если он истерит, а потом отправляешь домой. Мы сами разберёмся с ним. Без твоих подсказок. И если я услышу хоть шёпот об этой истории от кого-то ещё — я буду знать, откуда ноги растут. И тогда, поверь, тебе не поздоровится. Я найду, на что пожаловаться. Забери свои «спасибо» и катись отсюда. Нашелся тут рыцарь. Ли Со Ан скрылась в подъезде, а парень остался смотреть на асфальт, переводя взгляд на Минхо. Он чувствовал себя униженным. Так не должно продолжаться. Так нельзя. Он должен помочь. Любой ценой.

***

Он не сел на край ванны, не обхватил голову руками. Он просто сполз по кафельной стене на холодный пол, прижавшись спиной к двери, как будто пытаясь своим телом усилить эту хлипкую преграду — закрытую на замок дверь. Его дыхание было частым, поверхностным, как у загнанного зверька. — Выйди немедленно! Ты слышишь меня? Выйди и объяснись! — послышался голос матери из коридора. Он прорезал дерево и кафель, впиваясь в Минхо. — Объяснись, как ты посмел! Как ты посмел втянуть нас в такую... в такую грязную историю! Ты думал о чём-нибудь, кроме своего нытья? Обо мне? О том, что скажут люди? Что я буду на работе слышать? Что соседи будут шептаться? Минхо прикрыл уши ладонями, но это не помогало. Слова находили лазейки, просачивались сквозь пальцы, врезались прямо в мозг. — Я всю жизнь пашу, как лошадь, чтобы у тебя крыша над головой была, чтобы одет ты был! А ты? Ты благодарность такую проявляешь? В подвалы какие-то с быдлом лазишь, а потом ещё и такое... такое выдумываешь! Нет, чтобы уроки делать или хоть помыть за собой посуду! Он прижал лоб к коленям, стараясь сделать себя меньше. Он не выдумывал. Он не придумывал. Каждое слово Хёнджина было правдой. Но в её озвучке всё превращалось в его мерзкую провинность. — Ты вообще думал, что это такое — заявление в полицию? Это унижение! Это позор! Тебя будут там спрашивать, будут смотреть, будут тыкать пальцем! И меня вместе с тобой! Ты хочешь, чтобы на меня тоже смотрели как на… как на мать такого? — удар в дверь. Сильный удар. — И этот твой дружок. Что он себе позволяет? Незнакомому парню верит на слово, а не матери! Да он просто сплетни собирает! Наверное, сам такой же, раз так активно в это всё влез! Или ты ему что-то такое рассказывал, что он поверил? А? Ты с ним тоже по подвалам шлялся? Слёзы текли по лицу беззвучными ручьями. Он пытался вспомнить тепло парня, его объятия, его поцелуи в щёку. Но голос матери стирал эти образы, закрашивал их ядовитой краской. «Сам такой же». «Сплетни». «Влез». — Всегда знала, что из тебя толку не будет! — голос за дверью сорвался на пронзительную, истеричную ноту, в которой, однако, не было боли, лишь бешенство. — Вечно в себе, вечно ноющий, ни с кем не дружишь нормально! Нормальные мальчишки во дворе гоняют, а ты на лавочках сидишь! Вот они, сидят на лавочках, и находятся те, кто с ними "поиграть" хочет! Сам напросился! Сам виноват! Кого ты хотел привлечь таким своим поведением? Нормальных людей? Нет! Вот таких же уродов! Каждое слово было ударом хлыста. «Сам виноват». Это было страшнее любого обвинения со стороны Сана или Сынмина. Потому что это говорила она. Мать. Единственный, пусть и шаткий, оплот в его жизни. И она не просто не верила ему — она обвиняла. Она видела в случившемся логичное следствие его собственной ущербности. — Вылезай оттуда! — её крик стал оглушительным. — Вылезай и смотри мне в глаза! Объясни, за что мне такой позор? За что мне теперь краснеть и оправдываться? За что мне теперь думать, что мой сын — это… это… Я не могу смотреть на тебя сейчас! Понимаешь? Не могу! Ты для меня отвратителен! От тебя этой историей разит на километр! Ты теперь ходячая проблема! Ходячий позор! Минхо зажмурился так сильно, что в глазах зарябило. Он хотел закричать, что он не хотел, что он боялся, что он ни в чём не виноват. Но горло было сжато. Из него вырывался лишь тихий, хриплый стон, потерявшийся в рёве за дверью. — Молчишь? Конечно, молчишь! Когда надо было молчать и не лезть куда не надо — не молчал! А теперь, когда нужно отвечать за последствия — язык проглотил! Сиди там! Сиди в своей конуре и думай! Думай, как ты собираешься это исправлять! Как ты собираешься вычеркнуть этот позор из нашей жизни! Потому что я, слышишь, я этого так не оставлю! Я заставлю тебя забыть об этом, как о страшном сне! И этому своему другу передай — если он хоть слово кому ляпнет, я ему жить не дам! Вы оба у меня поплачете! Шаги отдалились. Потом хлопнула дверь в их комнату с отцом. Наступила тишина. Как всегда вместо поддержки он находит что-то очень ужасное.

***

Утро было серым и промозглым, с колючей изморосью, которая скорее мазала грязь по асфальту, чем смывала её. Хёнджин шёл в школу, но мысли его были далеко от уроков. Он видел перед собой два образа: опустошённое лицо Минхо и и жёсткая Ли Со Ан. Его собственная ярость за ночь не утихла, а закипела, превратившись в упрямую решимость. Они не могут просто так это оставить. Не могут. И тут, на перекрёстке, он увидел его. Полицейский. Не молоденький участковый, а мужчина с усталым лицом и тяжёлой походкой. Он был в форме, застёгнутой на все пуговицы, и направлялся к знакомому всем в городе одноэтажному зданию с вывеской «Отдел полиции». Последняя надежда на хоть какое-то правосудие. Парень, не раздумывая, ускорил шаг и догнал его. — Извините! Товарищ полицейский! Можно вас на минуту? Тот остановился, обернулся. В его глазах не было ни интереса, ни раздражения. — Что, парень? Велосипед угнали? — буркнул он, не останавливаясь полностью, продолжая медленное движение к калитке. — Нет. Дело серьёзнее. Очень серьёзное. Там… мальчика изнасиловали. Это слово, вырвавшееся на холодный утренний воздух, заставило полицейского наконец остановиться. Он оценивающе оглядел Хвана. — Кто? Ты? — Нет! Мой друг… Его заманил в подвал старшеклассник, а там… там был взрослый мужчина. Он начал рассказывать. Быстро, сбивчиво, но с жаром отчаяния. Он опускал эмоции, старался дать факты: имена, место, способ, последствия. Он говорил о съёмке на телефон, о том, что есть свидетель-соучастник, которого можно найти. Он видел, как в глазах полицейского что-то меняется. Изначальная сонная апатия сменилась вниманием. Острым, профессиональным. Полицейский мысленно прикидывал. Дело о насилии над несовершеннолетним. Это не угон велосипеда и не драка во дворе. Это что-то более серьёзное, чем то, что они расследовали ранее. Это бумаги, вызовы, возможно, внимание прокуратуры. Но это и… возможность. В его голове, измученной скукой провинциального участка и вечной нехваткой денег, мелькнул призрак солидной премии, благодарности вышестоящих органов, может, даже повышения. Поймать такого гада, который детей трогает… Да это же почти геройство. Картина вырисовывалась заманчивая: оперативная группа, задержание, возможно, даже с сопротивлением, его роль — главного инициатора и раскрывшего… — Мужчина, говоришь? — переспросил он, уже мысленно примеряя воображаемую медаль. — Приметы? — Высокий, широкие плечи, тёмные глаза, волосы тёмные, низкий голос. Лет двадцать пять, на вид. И тут в сознании полицейского что-то щёлкнуло. Описание. Оно совпало с тем, что мелькало в ориентировках пару месяцев назад. Не здесь, в соседних городах. Там был парень, похожий приметами, тоже по делам о насилии, но над подростками постарше. Он сбежал, когда дело начало раскручиваться. След потерялся. И говорили, что он не в первый раз так уходит. "Кочевал" по мелким городам, где полиция не слишком серьёзна, где дела расследуют спустя рукава. А этот городок идеальное место, чтобы затеряться. Тут же, следом за щелчком, пришло отрезвляющее понимание. Это не их уровень. Не уровень их участка, где на двоих один компьютер, где все дела вертятся вокруг пьяниц и мелких краж. Поймать такого? Он опытный, наверняка следы заметать умеет. Уголовное дело завести — это тонны бумаг, допросы мальчика, а с ним, ясное дело, проблемы — мать против, ребёнок в шоке, поиск свидетелей, оперативные мероприятия… На это нужны ресурсы, люди, время. А главное желание начальства ворошить такое грязное дело, которое гарантированно вызовет шум. В их сонном городке, где все друг друга знают? Где, как он уже понял из рассказа мальчишки, мать жертвы сама против огласки? Дело зависнет, бумаги будут лежать годами, а он, инициатор, получит по шапке за излишнюю активность и компромат на спокойный район. Все его мечты о премии и геройстве лопнули. Перед ним осталась только суровая реальность: неблагодарное дело, которое скорее принесёт проблемы, чем успех. Шансов поймать того придурка, если он и правда тот самый кочевник, практически нет. Тот снова исчезнет, как только почует опасность. А они останутся с никому не нужным делом. Лицо, на секунду ожившее, снова стало каменным, непроницаемым. В глазах погас последний проблеск интереса. — Ну что ж. Напишете заявление. Мы его примем, заведём дело. Дальше — как получится. По процедуре. Он уже поворачивался к калитке, ведущей на территорию участка. Унылый двор с парой служебных машин и облезлой табличкой. — Но… — Хёнджин попытался встать на его пути, в его голосе зазвучала паника. — Он может сбежать! Его нужно искать сейчас! Его соучастник — мой одноклассник. Его возможно… — Мальчик, — полицейский перебил его, и в его тоне прозвучало уже открытое раздражение. — Я сказал: по процедуре. Без заявления от законного представителя — ничего не могу. А так… будет у нас такое дело, — он сделал последний шаг, толкнул калитку из железа. Она открылась с лёгким скрипом. Он переступил порог, оказавшись внутри забора. — Ждём заявления с документами, — бросил он уже через плечо, абсолютно безучастно. Прежде чем парень, ошеломлённый этой мгновенной трансформацией от мнимой заинтересованности к ледяному отторжению, успел что-то возразить или крикнуть, мужчина резко дёрнул калитку на себя. Опять провал.

***

Тишина разбилась о свет экранов смартфонов. Сначала это были странные, настороженные взгляды на улице. Потом притихшие разговоры, которые обрывались, когда Минхо проходил мимо. Мать, вернувшаяся с работы, была бледнее обычного, а её телефон, обычно молчавший, то и дело завибрировал, заставляя её вздрагивать и смотреть на номер с каким-то животным страхом. Она не отвечала. Просто стирала смс, её пальцы дрожали. Он не понимал, пока не увидел, как она, рыдая от бессильной ярости, швырнула свой телефон в стену. Он разлетелся на осколки. — Тварь! Тварь! Тварь! Как ты посмел! — выкрикивала она. Мальчик не знал, в чей адрес. Наверное, всё же в его. Правда пришла к нему самому на следующий день. Телефон, который он почти не использовал, вдруг ожил, залился судорожной и непрекращающейся трелью. Незнакомые номера. Сначала один. Потом пять. Потом десять. Он в ужасе нажимал «Отклонить», но звонки шли снова и снова. Потом пришла первая смс. Короткая, без знаков препинания, написанная будто на бегу: «привет малыш». Потом вторая, уже другой номер: «Красивый мальчик. Покажешь ещё раз, как там было?». Третья: «Извинись перед всеми за своё грязное поведение». Сердце упало куда-то в ледяную бездну. Он выключил телефон, но это было уже поздно. В школе было то же самое. Ещё у ворот на него указали пальцами двое старшеклассников — может, одноклассники Хёнджина, он не знал. Они громко, нарочито перешептывались, и сквозь шепот прорывались слова: «Вот он, звезда…», «Видел ролик?» Он шёл, глядя себе под ноги, чувствуя, как сотни невидимых игл впиваются в его спину. В коридоре, возле его же собственного класса, где его всегда встречала тишина, стоял гул. Они тоже узнали. Не все, конечно. Но достаточно. Девочка из параллельного класса, которую он почти не знал, громко фыркнула и отвернулась. Его главный обидчик стоял в кругу ребят и, увидев Минхо, сделал преувеличенно брезгливую гримасу. — Осторожно, заразный идёт! — прошипел он, и вокруг раздался сдавленный смешок. — Да ты не бойся, Джуён, — вторил ему другой, — он, может, и тебя захочет. Такие же, как он, специально провоцируют, а потом кричат, что их. Слова «такие же, как он» повисли в воздухе отравленным облаком. Они уже не просто смеялись. Они знали. Они видели. Или слышали. Или читали. Они уже составили своё мнение, и в этом мнении он был не жертвой, а участником. Извращенцем. Грязным, стыдным существом, которое «само напросилось». Уроки прошли в каком-то тумане. Учителя, казалось, ничего не замечали, или делали вид. На переменах его обходили стороной. Шёпот следовал за ним по пятам: «Гей», «Пидор», «Порнозвезда», «С мужиками». Кто-то, проходя мимо, нарочито громко сказал: «Извинись уже перед народом, надоел!». Он чувствовал себя не человеком, а экраном, на который проецировали самые мерзкие и самые похабные образы. Он стал публичной собственностью. Вещью для всеобщего осуждения и нелепых шуток. — Минхо, что с тобой происходит? И… что у тебя на лице? — внезапно появилась его классная руководительница. Женщина строгая, но обычно справедливая. Она осторожно коснулась своего виска, указывая на его щёку, рану на которой он даже не попытался закрыть. Он не стал рассказывать про подвал, про парней. Его мозг, защищаясь, выдал самое простое: — Упал, — произнёс он голосом, лишённым всякой интонации. Учительница покачала головой, сказала: — Будь осторожнее, — поморщилась, не веря, но и не желая копать глубже. Её долг был выполнен: она спросила. Бросив ещё один озабоченный взгляд на группу шепчущихся неподалёку одноклассников, пошла по своим делам. И как только её спина скрылась за углом, шёпот превратился в откровенный смех. — "Упал"! Классно! — засмеялся Джуён. — На что, интересно? — На… ну ты понял! — кто-то прошептал ему, и снова взрыв жестокого смеха. Кто-то бросил в него скомканной бумажкой. Она попала в плечо и отскочила. Это было не больно. Два дня назад было гораздо больнее. Он не плакал. Больше не мог. Он был тем самым мальчиком из видео. И этим всё было сказано. Правда, в том виде, в каком её увидел и пережевал жестокий мир, оказалась страшнее любой лжи. Она отняла у него последнее — право на свою собственную боль. Теперь его боль была публичным достоянием, поводом для насмешек и источником всеобщего отвращения. И самым чудовищным было то, что все эти звонки, эти сообщения, эти смешки — они требовали от него одного: извинений. За то, что посмел быть жертвой. За то, что его страдание выплеснулось наружу и испачкало их чистый, удобный мир.

***

Запасной выход в школе был местом заброшенным и мрачным. Туда обычно выносили сломанные стулья и забытые стенды. Сюда же, после последнего урока, загнали Минхо. Его не тащили силой. Его просто окружили со свистом из уст и, словно стая, оттеснили от основного потока детей, хлынувших к гардеробу. Джуён, главный заводила, и ещё двое из его класса. Они шли сзади и по бокам, не давая свернуть, пока тот, словно загипнотизированный, не очутился в тупике под лестницей. Один из них заблокировал единственный выход, прислонившись к косяку. Свет сюда проникал лишь грязными бликами через запыленное окно на лестничной площадке. Воздух стоял неподвижный и спёртый. — Ну что, звезда экрана, — начал главный в их компании, разваливаясь перед ним. Его лицо, обычно глуповатое, сейчас светилось жестокой радостью от безнаказанности. — Развлекаешь народ, а с нами делиться не хочешь? Не по-братски. — Один там со взрослыми дядьками играется, — вставил Чэвон, скривив губы в ухмылке. — Нам, что, не доверяет? Минхо стоял, прижавшись спиной к холодной стене. Свой рюкзак, как щит, он держал перед собой, но это был жалкий барьер. Он молчал. Говорить было бесполезно. Любое слово становилось бы поводом для новых насмешек. — Чего молчишь? — навис Юнхо, его лицо было близко. От него пахло какой-то дешевой жвачкой. — Стесняешься? На камеру не стеснялся, а тут вдруг. Или мы тебе не понравимся? — Да он, шлюха, просто зазнался, — сказал Джуён, делая вид, что огорчен. — Видео про него по всему городу гуляет, а то уже и по всей стране. Звёздная болезнь. Надо лечить. Они начали его толкать. Не сильно, а так, ходя вокруг, подталкивая то плечом, то рюкзаком. Каждое прикосновение заставляло мальчика вздрагивать, как от удара током. Слова лились потоком, грязным и унизительным. — Говорят, ты там так… выразительно… — тянул Чэвон — и все трое хихикали. — Мужику, наверное, понравилось, раз не сопротивлялся, — добавил главный, и его толчок в плечо был уже ощутимее. Это была ловушка. Темное, замкнутое пространство. Его сердце забилось так, что стало трудно дышать. Картинки из подвала, которые он пытался запихнуть в самый дальний угол сознания, полезли наружу, смешиваясь с реальностью. Грубые руки. Чёрные глаза. — Может, нам тоже с ним… поиграть? — негромко, с притворным размышлением произнёс Джуён. И мир остановился. Слово. То самое слово. Оно прозвучало здесь, но в его мозгу оно мгновенно, с адской точностью, наложилось на сиплый, сладкий голос из подвала. «Поиграем?». Это уже был триггер. В глазах Минхо всё поплыло. Лица одноклассников исказились, слились с лицом того мужчины. Тень под лестницей стала чернотой подвала. Он больше не видел одноклассников. Он видел лишь Сана. И он понял — сейчас будет то же самое. Они хотят того же. Они припёрли его сюда, чтобы сделать то же, что сделала та мразь. Игра. Для них это игра. Паралич страха сменился дикой, неконтролируемой паникой. Его тишина, длившаяся вечность, взорвалась. — НЕТ! — крик вырвался из его горла хриплым, разорванным воплем, который оглушил даже его самого. — УЙДИТЕ! УЙДИТЕ ОТСЮДА! ПРОСТО УЙДИТЕ! Он замахал руками перед собой, отчаянно, как будто отгоняя рой ос, прижав рюкзак к груди. — НЕ ПОДХОДИТЕ! НЕ НАДО! Я НЕ ХОЧУ! Но его крик не испугал их. Он их раззадорил. Они переглянулись, удивлённые и довольные такой бурной реакцией. — Ого, как раскричался! — ухмыльнулся Юнхо. — Значит, догадывается, во что мы играть будем, — злорадно заключил Джуён, делая шаг вперёд. Он почувствовал, как снова становится беспомощным. Его сознание, не выдержав двойного удара — прошлого кошмара и настоящей угрозы, — отключило логику. Остался лишь примитивный инстинкт выживания и тот стыд, который вбила в него мать и все остальные. Он виноват. Он должен извиняться. И он это сделал. Громко, истерично, рыдая и захлёбываясь, обращаясь не к конкретным обидчикам, а ко всем, кто требовал от него покаяния. — ПРОСТИТЕ! Я ПРОСТО ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ! Я ВИНОВАТ! Я ВСЕГДА ВИНОВАТ! Я НЕ ТАКОЙ! Я НЕ ХОТЕЛ! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! Я ИЗВИНЯЮСЬ! ИЗВИНЯЮСЬ ЗА ВСЁ! ЗА ТО, ЧТО Я ЕСТЬ! ЗА ТО, ЧТО Я ЖИВУ! ПРОСТО ОТПУСТИТЕ МЕНЯ, И Я БОЛЬШЕ НИКОГДА! Я УЙДУ! Я ИСЧЕЗНУ! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ! Он кричал это, прижимаясь к стене, сжимаясь в комок, его тело била крупная дрожь, по лицу текли слёзы. Он извинялся за своё существование. За то, что стал жертвой. За то, что его боль увидели. Он умолял не о том, чтобы его не били. Он умолял не о том, чтобы его не унижали. Он умолял их не делать ТО САМОЕ. Потому что в его искаженном страхом сознании слово «Поиграть» больше не означало тумаки или отбирания рюкзака. Трое одноклассников замерли в полном недоумении. Они ожидали что угодно, но не такого. Они переглянулись. На секунду даже жестокое любопытство в их глазах сменилось чем-то вроде неловкости. — Да ты охерел совсем, — пробормотал Чэвон, отступая на шаг. — Ну и псих, — неуверенно фыркнул Юнхо. Даже главный зачинщик, смотрел на рыдающего, извивающегося в истерике мальчика без прежней уверенности. Жестокость требует хоть какой-то ответной реакции, которую можно понять. Эта же была пугающе чужеродной. — Ладно, вали отсюда, урод, — буркнул Джуён, махнув рукой, уже не как победитель, а как тот, кто хочет поскорее избавиться от неприятной сцены.