Тайный гость с чёрным хвостом

Тишина была для Хёнджина не просто отсутствием звука. Она была материей, которую он лелеял, выстраивал вокруг себя как невидимую, но прочную крепостную стену. Звук клавиатуры — монотонный, ритмичный стук — вот единственный шум, который имел право на существование в его вселенной. Он растворялся в фоновом гуле процессора и становился частью благословенной тишины. Всё остальное — грохот лифта, гулкая музыка из-за стены, даже слишком громкие шаги в коридоре — было вторжением. Варварским набегом на его личную территорию. И кошки. Особенно кошки. Непризнанные генералы хаоса с когтями и мурлыканьем. Они лезли куда не просили, совали нос в каждую щель, опрокидывали кружки и смотрели на мир с таким высокомерным снисхождением, будто знали какую-то великую тайну, слишком скучную, чтобы делиться ею с человеком. Хёнджин уважал их независимость, но предпочитал уважать на расстоянии. Желательно, в паре кварталов. Последние три дня его крепость осаждали. В соседнюю, долгое время пустовавшую квартиру вселился кто-то новый. И этот кто-то, судя по всему, планировал жить с оркестром и парой слонов. Стук, скрежет, грохот падающих коробок, смех — целый калейдоскоп назойливых звуков, пробивавшихся сквозь, как теперь выяснилось, слишком тонкие стены. Хёнджин хмурился, вставлял наушники с шумоподавлением и пытался утонуть в коде. Но раздражение копилось, как статическое электричество. Оно и разрядилось в лифте в четверг вечером. Хёнджин возвращался из магазина, неся пакет с консервами, кофе и упаковкой лапши быстрого приготовления — его стандартный набор выживания на выходные. Он был уставшим. На работе сдали сложный модуль, и его мозг напоминал пережаренный чипсет. Он жаждал только тишины, темноты и горизонтального положения. Лифт на первом этаже открылся с мягким звоном. И в нем уже кто-то был. Хёнджин поднял голову и на секунду застыл. В лифте стоял парень, явно омега. Невысокий, хрупкого сложения, с взъерошенными светлыми волосами, усыпанными по всему лицу и носу мириадами золотистых веснушек. И из этой пушистой макушки торчали два черных, аккуратных кошачьих уха. Они настороженно дернулись в сторону Хёнджина, а затем прижались к голове, уловив, должно быть, его раздраженный запах альфы. За спиной у парня, из-под просторной серой толстовки, покачивался длинный, пушистый черный хвост. — Привет! — парень буквально вспыхнул улыбкой. Она была широкой, искренней, и от нее щеки приподнялись, делая глаза узкими щелочками. — Ты, наверное, мой сосед? Слева? Я Феликс. Только сегодня более-менее заселился. Извини за шум последние дни, обещаю, скоро всё утихомирится! Голос у него был приятным, низким, и он говорил быстро, с легким австралийским акцентом. Хвост вилял в воздухе дружелюбными зигзагами. Хёнджин молча шагнул в лифт, нажал кнопку своего этажа. Лифт тронулся. — Шум, — глухо произнес он, глядя прямо на металлические двери. — Он уже стал частью пейзажа. Как строительство за окном. Феликс помолчал пару секунд, уши снова отклонились назад. — Ой, правда, достал уже? Я старался не по ночам… Но кровать собирали, она скрипела… — Кровать, шкаф, пианино, неважно, — отрезал Хёнджин. Усталость сверлила виски. Он чувствовал, как его собственный запах — обычно холодный, отстраненный, с нотками дождя и мокрого асфальта — сгущается, становится резче. Запах раздраженного альфы. — Главное, что это закончилось. Надеюсь. В лифте повисло неловкое молчание. Феликс потянул носом воздух, и его хвост обвился вокруг собственной ноги — жест неуверенности, защиты. — Ладно… — протянул он, уже без прежней искры в голосе. — Извини ещё раз. Я… я обычно не такой громкий. Просто обживаюсь. «И уши, и хвост, — думал Хёнджин, боковым зрением наблюдая за непроизвольными движениями хвоста. — Еще и кемономими. Радость. Значит, будет еще больше возни». Он почему-то был уверен, что все омеги с животными чертами — существа гиперактивные, эмоциональные и совершенно неспособные к тишине. Лифт остановился на их этаже. Двери открылись. — Всё, — сказал Хёнджин, первым выходя в коридор и направляясь к своей двери. Он даже не оглянулся. — До скорого! — крикнул ему вслед Феликс, но голос его звучал уже приглушенно, без прежнего задора. Хёнджин захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Тишина. Наконец-то. Он отдышался, отнес пакеты на кухню, включил компьютер. Но сосредоточиться не получалось. Перед глазами стояла эта глупая улыбка и виновато прижатые черные уши. И чувствовал он себя последним подлецом. Феликс просто пытался быть дружелюбным. А он… Он просто хотел, чтобы его все оставили в покое. Особенно милые, пахнущие персиками и теплом омеги, которые нарушали священный покой его берлоги. «Оставь. Он теперь твой сосед. Будете кивать при встрече. И всё» Но позже, уже ночью, когда Хёнджин сидел с чашкой остывшего чая и смотрел в темный квадрат окна, раздражение сменилось чем-то вроде… любопытства. Контролируемого, отстраненного. Кемономими. Редко встречал таких вживую. У Феликса черные уши и хвост, но светлые волосы. Интересная генетика. Его хвост двигался почти независимо от него, выдавая каждую эмоцию. Как неудобно, наверное. И уши… Они так чутко реагировали. Хёнджин поймал себя на том, что думает, каково это — прикоснуться к основанию такого уха, почувствовать под пальцами тонкий хрящ, покрытый мягчайшим мехом… Он резко встряхнул головой. «Спать» — приказал он себе. — «Ты переработал. Ты злишься на миловидного соседа-омегу и думаешь о его ушах. Всё, точка». Он потянулся, открыл форточку на балконе на ночь — привычка, свежий воздух помогал спать. Потом погасил свет и рухнул на кровать.

***

Феликс стоял посреди своей всё еще заставленной коробками гостиной и дул губы. — Ну и альфа, — проворчал он вслух своему кактусу в горшке, единственному пока что полноценному «соседу». — Угрюмый, как туча. И пахнет… холодно. И резко. Как будто дождём и чем-то металлическим. Его хвост нервно бил по воздуху. Он был обижен. Искренне. Он так старался быть приветливым, предупредить о шуме, а этот высокий, мрачный тип… Фух. Смотрел сквозь него, как через стекло. И этот взгляд! Безразличный, уставший. Феликсу стало до боли знакомо щемить в груди. Опять. Снова его принимают по одному лишь взгляду. «А, омега. Да ещё с ушами. Наверное, ветреный, несерьёзный, только мешать будет». Он вздохнул, подошел к окну, выходящему на общий с соседом мини-дворик между балконами. Окно соседа, Хёнджина, было темным, только слабый свет луны выхватывал из темноты контуры окон. И… окно на балконе было приоткрыто. Форточка. Мысль возникла мгновенно, ярко и нагло. Любопытство, то самое кошачье, что сидело глубоко в его ДНК, подняло голову и мурлыкнуло. «А что, если…?» Этот Хёнджин был загадкой. Хмурой, неприступной, пахнущей дождём загадкой. Феликс ненавидел загадки. Вернее, обожал их разгадывать. А еще он обожал тихие, укромные места и с детства умел быть невидимым. Очень тихим. Очень осторожным. Он отступил от окна, закрыл глаза и сосредоточился. Трансформация никогда не была болезненной. Это было похоже на мягкое, приятное смятение в каждой клеточке. Ощущение лёгкой щекотки по коже, когда она покрывалась густым, пушистым мехом. Чувство, как кости становятся гибче, пластичнее, а мир вокруг увеличивается в размерах. Он присел на корточки, а когда открыл глаза, то смотрел на комнату уже с высоты примерно двадцати сантиметров от пола. Черный котенок, маленький, изящный, с шерстью цвета ночи и большими, круглыми глазами-изумрудами, потянулся, выгнув спинку. Его собственные уши и хвост в этой форме просто сливались с обликом, становились его естественной частью. Здесь он был просто кот. Маленький, любопытный, беззащитный и… невидимый. Для таких, как Хёнджин, он был просто животным. Без предрассудков, без ожиданий. Котенок Феликс мягко спрыгнул с подоконника в комнате, угол и оглядел стену. Балкон соседа был низким, с узорчатой решеткой. Идеальная лестница для маленького, ловкого тельца. Он вцепился коготками в бетон, почувствовал приятное напряжение в мышцах и полез вверх. Забраться оказалось делом пары минут. На балконе пахло… Хёнджином. Сильнее. Этот холодный, дождливый запах был смешан с запахом старой древесины и пыли. Котенок насторожил уши, прислушиваясь. Из-за стеклянной двери доносился ровный, глубокий звук — тихий храп. Сосед спал. Форточка была открыта нараспашку. Просто приглашение. Феликс-котенок проскользнул внутрь, бесшумно приземлившись на линолеум. Он замер, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Комната была… минималистичной. Почти пустой. Большой стол с мощными мониторами, геймерское кресло. Книжная полка, аккуратно заставленная технической литературой и несколькими томами манги. Диван, больше похожий на груду подушек. Ничего лишнего. Ничего мягкого, уютного. Как будто здесь не жили, а отбывали номер. Котенок осторожно прошелся по периметру, обнюхивая воздух. Запах был концентрированным, но… не неприятным. Прохладным, чистым. Он подошел к дивану. На спинке была накинута толстовка. Та самая, в которой Хёнджин был сегодня в лифте. Котенок ткнулся носом в ткань. Да, тот самый запах. Металл, дождь, и что-то еще… кофе? И усталость. Запах усталости. Он тихо запрыгнул на диван, свернулся калачиком на толстовке, прямо у спинки, и замер. Отсюда был виден дверной проём в спальню, откуда доносилось дыхание. Он был тут. Невидимый, неслышимый гость в крепости неприступного альфы. И тут его нос уловил что-то еще. На журнальном столике, рядом с пустой чашкой, лежала пачка дорогого печенья. И оно пахло маслом и ванилью. Феликс-котенок знал, что это неправильно. Что нельзя брать чужое. Но он же был котенком сейчас! А котята — существа любопытные и слегка бесцеремонные. Он спрыгнул с дивана, подкрался к столу. Печенье лежало в открытой пачке. Одно, самое верхнее, выглядело особенно аппетитно. Он осторожно потянулся, ухватил печенье острыми зубками и отпрыгнул назад, ожидая грохота или крика. Но в квартире царила тишина, нарушаемая лишь храпом. Котенок унес свою добычу под диван, в самый темный угол, и принялся грызть, прислушиваясь к каждому шороху. Было страшно. Было запретно. Было… безумно интересно. Он съел печенье, тщательно вылизал лапки и снова выбрался из-под дивана. Теперь нужно было исследовать кухню. Может, там есть что-то ещё? А может… стоит просто полежать на этой толстовке, пока хозяин спит? Вдруг его запах станет… не таким холодным вблизи? Котенок запрыгнул обратно на диван, устроился на толстовке, свернувшись в плотный черный комочек. Тепло от тела и запах с ткани обволакивали его. Он почувствовал странное, глубокое спокойствие. Здесь, в логове «опасного» альфы, ему было… безопасно. Потому что его здесь не ждали. Не оценивали. Просто не замечали. Он прикрыл глаза, и тихое, довольное мурлыканье само вырвалось из его груди. Он быстро замолчал, насторожив уши. Но из спальни по-прежнему доносился только ровный храп. Феликс-котенок позволил себе расслабиться. Он пришел сюда из обиды и любопытства. А остался… потому что здесь было тихо. И пахло дождем. И было одно печенье, которое оказалось очень вкусным. Утром, до первых лучей солнца, он так же тихо выскользнул через форточку, перепрыгнул на свой балкон и растворился в предрассветных сумерках, возвращаясь в свою квартиру через открытое окно. Он снова стал Феликсом-человеком, потянулся и улыбнулся про себя. Он видел его крепость изнутри. И она не показалась ему такой уж неприступной. Просто… пустой. И очень, очень тихой. А на диване у Хёнджина остались лежать несколько черных кошачьих шерстинок на толстовке и крошки от печенья под диваном. Сам же Хёнджин, потягиваясь утром и выходя в гостиную, ничего не заметил. Только на секунду ему показалось, что в воздухе витает сладковатый, едва уловимый запах, совсем не похожий на его собственный. Что-то теплое, молочное. Он потянул носом воздух, но запах рассеялся. «Показалось» — подумал он, направляясь к кофемашине. — «Или соседский омега так сильно пахнет. Надо будет закрывать форточку». Но вечером, снова уставший после работы, он снова открыл ее. Свежий воздух был важнее возможных странных запахов.

***

Прошло три дня с той странной ночи, когда Феликс впервые побывал в логове соседа. За эти дни он успел окончательно разобрать коробки, повесить пару постеров с играми и даже сходить в ближайший супермаркет за провизией. Сосед, Хёнджин, встречался ему ещё пару раз в коридоре. Их взаимодействие сводилось к коротким, ледяным кивкам со стороны альфы и неуверенному «Привет!» со стороны Феликса. Хвост Феликса в эти моменты предательски опускался, а уши прижимались к голове. Он чувствовал себя невидимым. И это злило. Нет, не злило — задевало. Глупо, конечно, но ему всегда хотелось нравиться людям. А этот угрюмый программист, казалось, вообще не замечал его как человека. Зато как котёнок… Как котёнок он был почти уверен в своей невидимости. Или, скорее, в своей «не-человечности», которая, парадоксально, давала ему больше свободы. Вторая вылазка случилась в пятницу вечером. Феликс снова превратился в маленького чёрного котёнка, ловко взобрался на балкон и, убедившись, что в гостиной горит только настольная лампа, а из спальни тишина, проскользнул внутрь. На этот раз он был смелее. Он сразу запрыгнул на диван и уселся в самом центре, подобрав под себя лапки, как статуэтка. И стал ждать. Хёнджин вышел из спальни через полчаса. Он был в старых спортивных штанах и просторной футболке, с мокрыми от умывания чёрными волосами. Он шёл к холодильнику, не глядя по сторонам, но на полпути замер. Его взгляд упал на диван. На тёмно-сером диване сидел маленький, угольно-чёрный комочек с двумя горящими в полумраке изумрудными точками. Хёнджин моргнул. Потом прищурился. — Ты как сюда попал? — спросил он вслух, голос хриплый от недавнего сна. Котёнок не шевелился. Только уши чуть повернулись в его сторону, улавливая звук. — Балкон, — сам себе ответил Хёнджин, бросив взгляд на приоткрытую форточку. — Надо же, забрался. Он вздохнул, повернулся и направился к кухне, как будто игнорируя незваного гостя. Феликс-котёнок внутренне напрягся. Сейчас начнётся: крики, попытки выгнать, может, даже что-то полетит в его сторону. Он приготовился к прыжку и бегству. Но Хёнджин просто открыл холодильник, достал пачку творога и бутылку воды. Потом сел за кухонный стол, отвернувшись от гостиной, и начал есть. «Игнорирует» — с удивлением подумал котёнок. — «Просто… игнорирует». Это было даже страннее, чем агрессия. Феликс медленно, очень медленно разжал лапки, сполз с дивана и осторожно, ступая бесшумно, приблизился к границе кухни. Он сел на порожке, отделявшем гостиную от кухни, и продолжил наблюдать. Его хвост лежал на полу неподвижно, лишь самый кончик слегка подрагивал от любопытства. Хёнджин доел творог, выпил воду и убрал посуду в раковину. Потом он прошёл мимо котёнка, снова не глядя на него, и уселся за компьютер. Мониторы вспыхнули, освещая его лицо холодным синим светом. Началась работа. Феликс просидел на порожке ещё минут двадцать, но Хёнджин, казалось, полностью забыл о его существовании. Он печатал, иногда ворчал себе под нос, откидывался на спинку кресла и хмурился на экран. Котёнку стало… скучно. И еще немного обидно. Он пришёл сюда за тайной, за адреналином, а его просто не заметили. Он решил действовать смелее. Медленно, показывая, что не представляет угрозы, он пересёк границу кухни и оказался на территории Хёнджина. Он подошёл к ногам кресла и сел, задрав голову. Человек за монитором был огромным, как скала. Хёнджин наконец-то опустил взгляд. — Чего уставился? — спросил он без раздражения, скорее с усталым любопытством. — Места мало? Иди на диван. Котёнок не двинулся с места. Он просто смотрел своими огромными зелёными глазами. — Упрямый, — пробормотал Хёнджин, но в его голосе не было злобы. Он потянулся рукой. Феликс инстинктивно отпрянул, прижав уши. Но рука не схватила его, не оттолкнула. Она просто зависла в воздухе, а затем медленно опустилась и почесала его за ухом. Движения были неуверенными, но… на удивление осторожными. Феликс замер. Потом его тело напряглось от приятного ощущения, и он невольно выгнул шею, подставляясь под пальцы. Из его горла вырвалось тихое, хрипловатое мурлыканье. — Ага, — сказал Хёнджин, и в его голосе впервые зазвучали какие-то нотки, кроме усталости и раздражения. Что-то вроде… удовлетворения. — Значит, ты за этим. Ладно. Он почесал котёнка ещё пару секунд, потом отдернул руку и снова уставился в монитор. — Сиди, если хочешь. Только не лезь на стол. И не гадь где попало. Иначе — на мороз. Это была явная угроза, но произнесённая таким усталым, будничным тоном, что она звучала почти как шутка. Несмешная, но шутка. Феликс решил, что получил негласное разрешение. Он обошёл кресло и запрыгнул на подоконник рядом со столом. Оттуда было удобно наблюдать и за экраном (на котором мелькали непонятные строки кода), и за профилем Хёнджина. Он свернулся калачиком, положив голову на лапки, и притворился спящим, хотя его уши постоянно двигались, улавливая каждый звук: стук клавиш, скрип кресла, тяжёлые вздохи. Так прошёл час. Потом Хёнджин отодвинулся от стола, потер глаза. — Чёрт, — выругался он тихо, но отчётливо. — Опять этот баг. Весь день с ним борюсь. Идиоты на тестировании даже не могут нормально описать… Он замолчал, посмотрел на котёнка. Тот приоткрыл один глаз. — Ты ведь не поймёшь, да? — сказал Хёнджин. — Ладно уж. Сидишь тут, как жилетка. Придётся тебе выговориться. И он начал говорить. Сначала о баге — техническими терминами, которые котёнок Феликс, даже будучи человеком, понял бы с трудом. Потом о «руководстве-идиотах», которые ставят нереальные сроки. О коллеге, который вечно перекладывает свою работу на других. Голос его был монотонным, ворчливым, но в нём не было той ледяной отстранённости, с которой он говорил с Феликсом-человеком в лифте. Это был голос человека, который устал и которому некому это сказать. — И знаешь, что самое противное? — Хёнджин откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Котёнок на подоконнике открыл оба глаза и внимательно смотрел на него, уши направлены вперёд. — Что даже когда всё сделаешь, приходишь сюда. В эту тишину. А она… Она давит. Иногда. Он замолчал, как будто испугался собственных слов. Потом резко встал. — Ладно, болтаю тут с котом. С ума сошёл. Пойду, может, поем. Он направился к кухне, а котёнок спрыгнул с подоконника и последовал за ним, как маленькая чёрная тень. Хёнджин открыл холодильник, порылся на полках и достал контейнер с остатками ужина — запечённый лосось с овощами. Он разогрел его в микроволновке, и по квартире пополз соблазнительный, маслянистый рыбный запах. Феликс-котёнок забыл обо всём на свете. Он сел у ног Хёнджина и уставился на него неотрывным, полным надежды взглядом. Хёнджин, накладывая еду в тарелку, посмотрел вниз. — Что? Тоже хочешь? — спросил он. — У кошек своя еда должна быть. Консервы, корм… Но котёнок не отводил взгляда. Он даже тоненько, жалобно мяукнул. Хёнджин вздохнул — глубоко, как человек, сдающийся в борьбе с неизбежным. — Ладно, ладно. Только потому, что ты сегодня неплохо слушал. И не шумел. Он отломил небольшой, но сочный кусок лосося, убедился, что в нём нет костей, и положил его на небольшую бумажную салфетку на полу. — На, ешь, раз уж забрался. И не привыкай. Феликс-котёнок не заставил себя ждать. Он аккуратно, но с явным удовольствием съел предложенный кусочек, тщательно вылизал салфетку, а потом принялся умываться, проводя лапкой за ухом. Хёнджин наблюдал за этим, медленно пережёвывая свою порцию. На его лице было странное, незнакомое выражение. Не улыбка, но и не хмурая маска. Что-то смягчённое. — Чёрт, я же теперь обязан тебя кормить, — пробормотал он. — Ты будешь приходить каждый день. Котёнок, закончив свое умывание, подошёл и потёрся бочком о его голую щиколотку. Мурлыканье было громким, раскатистым, как маленький моторчик. Хёнджин вздрогнул от неожиданности, но не отодвинул ногу. — Да, да, благодарность принял, — сказал он, но его рука снова потянулась вниз и легонько почесала котёнка между лопатками. *** С этого вечера всё изменилось. Чёрный котёнок стал регулярным гостем. Он появлялся почти каждый день, ближе к вечеру, когда Хёнджин возвращался с работы. Иногда он уже ждал на балконе, иногда прискакивал позже. Он вёл себя безупречно: не драл мебель, не запрыгивал на обеденный стол, не просился в спальню. Он просто… был. Сидел на подоконнике, или на спинке дивана, или в коробке из-под монитора, которую Хёнджин почему-то не выбросил, а поставил в угол. А Хёнджин… Хёнджин привык. Сначала он ворчал при каждом визите: «Опять ты тут», «Сколько можно паразитировать», «Сегодня корма не будет, сам мало что купил». Но ворчание стало ритуалом, пустой формальностью. Потому что через десять минут он уже мог разговаривать с котёнком, как со старым приятелем. — Представляешь, сегодня этот идиот Чанбин опять… — начинал он, снимая рабочий пиджак. Котёнок, свернувшийся клубком на его стуле, приподнимал голову и внимательно слушал. — …просил меня сделать за него отчёт. Говорит, у него «вдохновение» на новый дизайн. Вдохновение! Я ему сказал, пусть его вдохновение идёт и отчёт делает, а мне за это не платят. Котёнок мурлыкал в такт его голосу, будто соглашаясь. — Правильно, наглец, — кивал Хёнджин, как будто кот действительно что-то сказал. — И знаешь что? Я ему отказал. Впервые. Сказал «нет». И ничего страшного не случилось. В другой раз он был более мрачным. Сидел на полу, прислонившись к дивану, а котёнок лежал у него на коленях. — Интересно, а что они все обо мне думают? — тихо спрашивал он у тёмного потолка. Рука автоматически гладила пушистую спину. — Что я бука, зануда, который только и может, что ворчать на код. Может, они правы. Иногда мне кажется, что я забыл, как это… просто болтать. О чём-то, кроме работы. Котёнок перевернулся на спину, подставив пушистый живот. Хёнджин неуверенно потыкал его пальцем, и котёнок игриво ухватился за него передними лапками, но не выпуская когти. — Дурачок, — сказал Хёнджин, но в голосе его послышалась слабая, едва уловимая улыбка. Он даже купил корм. Не сразу. Сначала делился кусочками лосося, курицы, давал немного творога. А потом в один из походов в магазин его рука сама потянулась к полке с кошачьими консервами. Он долго изучал состав, хмурясь, выбрал самые дорогие, с надписью «натуральное мясо», и пакетик с сухим кормом «для здоровой шерсти». Дома он поставил купленную мелкую мисочку рядом с балконной дверью и наполнил её. Когда котёнок пришёл в тот вечер, он сразу учуял новое. Он подошёл к миске, обнюхал, посмотрел на Хёнджина вопросительно. — Ешь, — сказал Хёнджин, делая вид, что погружён в чтение статьи на мониторе. — Специально для тебя. Чтобы не говорил, что я тебя морил голодом. Котёнок съел всё до последней крошки и потом долго терся о ноги Хёнджина, громко мурлыкая. И Хёнджин, скрывая смущённую ухмылку, гладил его по голове. — Ну хорошо, хорошо. Доволен? Только не думай, что теперь ты тут хозяин. Но в какой-то момент он и сам начал в это верить. Котёнок стал частью его вечернего ритуала. Приход с работы, переодевание, возможно, разогрев еды, а потом — время с пушистым молчаливым слушателем. Он рассказывал ему о проектах, о глупых сериалах, которые иногда смотрел, даже о детских воспоминаниях — о том, как учился программировать на стареньком компьютере отца, пока все играли во дворе. Однажды ночью Хёнджин проснулся от странного звука. Он лежал, прислушиваясь в темноте. Тихий, ритмичный скрежет. Он встал, вышел в гостиную. При свете уличного фонаря, падающего из окна, он увидел котёнка. Тот сидел посреди комнаты, увлечённо гоняясь за собственным хвостом. Он крутился волчком, пытаясь поймать чёрный кончик, который всё время ускользал. Это выглядело одновременно смешно и трогательно. Хёнджин прислонился к дверному косяку и смотрел, пока внезапный смех не подступил к его горлу. Он сдержал его, лишь фыркнув в кулак. — Дурачок, — прошептал он, но в голосе не было ни капли раздражения. — Ты же сам его догоняешь. Он часть тебя. Котёнок услышал его, замер, потом, будто смутившись, прекратил свою игру и быстрыми шажками подбежал к нему, требуя ласки. Хёнджин сел на пол и позволил котёнку залезть к нему на колени. — Скучно тебе одному, когда я сплю? — спросил он, почесав его за ухом. — Жаль, что ты не можешь ответить. Хотя… может, и к лучшему. Если бы ты заговорил, наверное, сказал бы что-нибудь глупое. Или потребовал бы ещё корма. Он сидел так на полу в темноте, гладя тёплый, мурлыкающий комочек, и чувствовал, как странное спокойствие разливается по его телу. Одиночество, которое обычно давило по вечерам тихой тяжестью, куда-то отступило. Его заполнило это тихое, безмолвное присутствие. Существо, которое ничего от него не хотело, кроме еды и простой ласки. Которое слушало, не перебивая и не осуждая. «Я привязался» — с лёгким ужасом осознал он как-то раз, наблюдая, как котёнок умывается, сидя на его столе рядом с клавиатурой. — «К бездомному коту. Который, возможно, где-то ещё имеет десяток таких же кормушек». Мысль была неприятной. Он всегда избегал привязанностей. Они делали тебя уязвимым. Но когда котёнок, закончив умываться, потянулся и ткнулся влажным носом в его руку, требуя продолжения банкета, это чувство уступило место чему-то тёплому и глубокому внутри грудной клетки. — Ладно, — сказал он, доставая пакетик с лакомствами, которые он тоже прикупил «на всякий случай». — На, обжора. Последнее на сегодня. Он наблюдал, как котёнок ловит хрустящую подушечку, и поймал себя на мысли, что надеется увидеть его снова завтра. И послезавтра. И ещё очень долго. А в своей квартире Феликс-человек, вернувшись из очередного «визита», ложился в кровать с улыбкой на лице. Он слышал то, чего никто другой не слышал. Видел Хёнджина без его защитной брони из угрюмости и сарказма. И это знание было сладким, опасным и безумно волнующим. Он ловил себя на том, что ждёт вечера, чтобы снова превратиться в котёнка и пойти туда — в тихую, пахнущую дождём и одиночеством квартиру, где его ждали (пусть даже неосознанно) и где ему были рады (пусть даже ворча). Он начал различать оттенки в голосе Хёнджина: усталость, раздражение, редкую гордость за выполненную работу, глухую тоску. И каждый раз, когда он мурлыкал в ответ, или терся о ногу, или просто сидел рядом, он видел, как напряжение в плечах альфы немного спадает. Это давало ему странное чувство… нужности. Здесь, в облике кота, он был нужен так, как никогда не был нужен в облике человека с веснушками и ушами. И он всё больше боялся, что эта хрупкая, прекрасная игра когда-нибудь закончится.

***

Жизнь Феликса раскололась надвое, как спелый персик, и обе половинки были полны странного, тревожного сока. Днём он был Феликсом-человеком. Феликсом с веснушками, с чёрными кошачьими ушами, которые он иногда пытался прижать посильнее под толстыми повязками или капюшонами, если предстоял поход в людное место. Феликсом, который заказывал еду на дом, потому что ненавидел очереди в супермаркетах и косые взгляды. Феликсом, который болтал по телефону со старыми друзьями из Австралии, смеясь своим скрипучим смехом и рассказывая, что в Корее всё «просто замечательно, соседи тихие». Тихие. Это была ложь во спасение. Потому что один из соседей был самым громким тишиной, какую Феликс когда-либо знал. Их утренние встречи стали рутиной. Хёнджин выходил из квартиры ровно в восемь сорок пять, всегда в идеально отглаженных темных брюках и рубашке, с сумкой для ноутбука через плечо. Он пахнет кофе, бритвенным лосьоном и тем самым холодным, дождевым запахом, только приглушенным, запечатанным под слоем цивилизованности. Феликс, если выходил в это же время (а он начал подстраиваться под этот график, сам того не осознавая), улыбался во весь рот. — Доброе утро, Хёнджин-сии! Хёнджин кивал. Скупой, почти невесомый кивок головы. Его взгляд скользил по Феликсу, задерживаясь на долю секунды на его ушах, и тут же устремлялся к лифту, к дверям, куда угодно, только не на него. Иногда он бормотал что-то вроде «Утро». Чаще — ничего. — Хорошей работы! — кричал Феликс ему в спину, когда тот уже шагал к выходу из подъезда. Ответа не было. Никогда. Сначала это резало. Феликс возвращался в квартиру, и его хвост опускался, волочась по полу. Уши горели. «Он меня терпеть не может. Как человека. Он видит только омегу с дурацкими ушами. Надоедливого соседа». Он злился. На Хёнджина, на себя, на весь мир. Но потом наступал вечер. И Феликс-кот, маленький и чёрный, пробирался на балкон, а оттуда — в гостеприимную, тихую темноту чужой квартиры. А там… там был другой Хёнджин. — И почему все думают, что если ты альфа, то должен быть душой компании? — ворчал Хёнджин, расстегивая воротник рубашки. Он только что пришёл с работы, и его лицо было маской усталости. Котёнок (Феликс) сидел на табуретке у кухонного острова, наблюдая, как тот наливает себе стакан воды. — Сегодня был корпоратив. Ну, типа того. Собрались в баре. Шум, гам, дурацкие тосты. Все эти омеги и беты из маркетинга… они так стараются. Смеются громко, трогают тебя за рукав… Он сделал большой глоток, поставил стакан со стуком. — Я просидел час и свалил. Сказал, что голова болит. А теперь думаю… может, я и правда какой-то сломанный? Может, со мной что-то не так? Он повернулся и посмотрел на котёнка. Тот спрыгнул с табурета, подошёл и начал тереться о его ногу, громко мурлыча. Говорить: «Со мной всё в порядке. Ты в порядке. Здесь тихо. Здесь безопасно». Хёнджин вздохнул, и это был не раздражённый, а какой-то смиренный звук. — Ты, наверное, единственный, кто меня не осуждает. Потому что не можешь. Или потому что ты кот, и тебе всё равно. — Он наклонился, почесал котёнка за ухом. — Ладно. Голоден? Сегодня купил тунца. Говорят, кошки его обожают. И он шёл разогревать себе ужин, а для котёнка открывал баночку с дорогим паштетом, пахнущим морем. И всё это — с тем же сосредоточенным, немного смягчённым выражением лица, которое Феликс видел только здесь. Феликс-кот ел, краем уха слушая, как Хёнджин рассказывает о новом проекте, о том, как нашёл изящное решение сложной задачи, и в его голосе звучала редкая, сдержанная гордость. А потом он жаловался на боли в спине от сидячей работы, и Феликс, закончив есть, запрыгивал ему на колени, устраивался там тёплым комочком, и его мурлыканье, казалось, действительно немного успокаивало ноющую спину. Иногда Хёнджин просто молчал. Сидел на диване, смотрел в стену, а котёнок лежал у него на груди, подставив голову под его неподвижную руку. Тишина между ними была не давящей, а насыщенной. Полной невысказанных мыслей, которые Феликс, казалось, почти слышал. «Как же я завидую тебе» — думал Феликс в такие моменты, прижимаясь к тёплому свитеру. — «Ты видишь его вот таким. Настоящим. А я… я просто надоедливый сосед с ушами». Однажды вечером Хёнджин, гладя котёнка, вдруг задумчиво сказал: — У тебя странный запах, знаешь ли? Не кошачий совсем. Ну, то есть кошачий, но… с чем-то ещё. Сладковатый. Как персики. Или молоко. Странно. Может, это шампунь, которым тебя моют, если у тебя вообще есть хозяин? Или ты сам такой? Он приподнял котёнка и прижал к лицу, вдыхая. — Да, точно. Персики и… что-то тёплое. Шерсть, наверное. Успокаивающий какой-то запах. Не то что от некоторых людей — сразу голова раскалываться начинает. Феликс-кот замер, испуганно глядя на него большими глазами. Его сердце заколотилось где-то глубоко под рёбрами. «Он чует! Он чует меня! Настоящего!» Но Хёнджин лишь положил его обратно на колени. — Глупости, — пробормотал он себе под нос. — Кот и кот. Вы все на одно лицо. Вернее, на одну морду. И Феликс выдохнул, смесь облегчения и разочарования сковала его. Он хотел, чтобы его узнали? Нет. Да. Не знал.

***

Двойная жизнь накладывала отпечаток. Феликс начал путаться. Однажды, когда Хёнджин в человеческом обличье вышел вынести мусор и столкнулся с ним в коридоре, Феликс, вместо своего обычного радостного «Привет!», чуть не мурлыкнул. Он сдержался, подавив странную вибрацию в горле, и просто неуклюже кашлянул. Хёнджин посмотрел на него, приподняв бровь. — Простудился? — спросил он неожиданно. Первый раз за всё время он задал вопрос, не касающийся быта или шума. — Что? А! Нет, нет, — затараторил Феликс, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Просто… ком в горле. Всё в порядке! — Ага, — произнёс Хёнджин и прошёл мимо, но в его интонации было что-то… внимательное. Мимолётное. Может, показалось. Феликс вернулся к себе и уткнулся лицом в подушку. «Идиот! Ты почти мурлыкал на него! Он подумает, что ты ненормальный! Омега, который мурлыкает, как кот… хотя, технически, я и есть наполовину кот… но он же не знает!» Он злился на себя. Но вечером, как по зову сирены, снова превратился в котёнка и отправился через балкон. Той ночью Хёнджин был особенно разговорчив. Он говорил о своём детстве. О том, как его отец, такой же замкнутый инженер, мало с ним разговаривал. Как он научился разбирать и собирать компьютер раньше, чем завёл друзей. Как одиночество стало не врагом, а привычным фоном, и теперь, когда этот фон вдруг исчез (и он посмотрел на котёнка, свернувшегося у него на коленях), он чувствовал себя немного потерянным. — Я даже имя тебе не придумал, — вдруг сказал Хёнджин. — Просто «кот» или «ты». Неудобно как-то. Может, назвать тебя… Ночкой? Ты чёрный. И приходишь по ночам. Котёнок (Феликс) поднял голову и посмотрел на него с немым укором. «Ночка»? Серьёзно? Хёнджин, похоже, прочитал неодобрение в его взгляде. — Не нравится? Ладно… Может, Тень? Тоже банально. Чёртик? Нет, глупо. — Он замолчал, размышляя. Потом его пальцы нежно провели по спине котёнка. — Ты знаешь, иногда мне кажется, что ты… не совсем кот. Что ты понимаешь больше, чем показываешь. Глаза у тебя слишком умные. И взгляд… будто что-то скрываешь. Феликс замер, перестав мурлыкать. Его зелёные глаза широко распахнулись в темноте. Сердце опять застучало, как молоток. Но Хёнджин лишь усмехнулся — коротко, сухо. — Вот болтаю же. Кот он и есть кот. Загадочное животное. Всё, хватит на сегодня философствовать. Иди спать. Или делай что хочешь. Мне завтра рано. Он аккуратно снял котёнка с колен, поставил на пол и потянулся. — И оставь мне хоть немного тунца на завтра, обжора. Феликс смотрел, как он уходит в спальню, и чувствовал, как по его маленькому тельцу проходит дрожь. От страха? От волнения? Он не мог понять.

***

Переломный момент наступил из-за книги. Феликс был заядлым читателем. Особенно он любил фэнтези и научную фантастику — миры, где такие, как он, с животными чертами, были нормой, а не диковинкой. Он заказал через интернет новинку — толстый том с красивой обложкой, повествующий о кошачьем народе, живущем на кронах гигантских деревьев. Книга пришла как раз в тот день, когда у него был назначен долгий видеозвонок с другом из Сиднея. Разговаривая, он расхаживал по квартире, книжка в руках, время от времени заглядывая в неё и зачитывая вслух особенно красивые отрывки. В какой-то момент он вышел на балкон подышать воздухом, забыв, что книга у него в руках. А потом звонок закончился, его позвали на срочное небольшое дело по работе (Феликс занимался фрилансом, делая иллюстрации для веб-комиксов), и он, отвлекаясь, поставил книгу… куда? Вечером, собираясь в очередной раз превратиться в котёнка, он не нашёл книгу. Обыскал всю квартиру. На столе? Нет. На диване? Нет. На кухне? Тоже нет. Паника, холодная и липкая, начала подступать к горлу. «Балкон… Я был на балконе». Он выбежал на свой балкон. Книги там не было. Но его балкон соседствовал с балконом Хёнджина. Между ними был лишь невысокий бортик. Сердце Феликса упало куда-то в пятки. Он осторожно перегнулся через перила. И увидел. На полу балкона Хёнджина, в тени от горшка с увядающим кактусом, лежала его книга. Она должна была упасть из его рук, когда он жестикулировал, или он поставил её на перила, а она соскользнула. Так или иначе, она теперь была там. На вражеской территории. «Нет-нет-нет-нет!» Мысль о том, чтобы пойти и забрать её днём, как человек, вызвала у него приступ чистой, животной паники. Хёнджин мог её уже найти. Он мог открыть, увидеть имя владельца (Феликс всегда подписывал свои книги), увидеть тематику — о кошачьих народах. Это было бы слишком… совпадение. Подозрительное. А если он не нашёл? Книга могла пролежать там день, два, её могло залить дождём, её мог утащить настоящий бездомный кот (такая ирония!). Его новенькая, прекрасная книга! Он метался по квартире, хвост нервно бил по ножкам стула. Он мог пойти ночью как котёнок и попытаться притащить её обратно. Но книга была большой и тяжёлой. Котёнок с ней не справится. Он мог только подтолкнуть её к краю балкона и надеяться, что она упадёт на его сторону, но это могло её повредить, а ещё — создать шум, который разбудит Хёнджина. «Что делать? Что делать?!» План созрел отчаянный и рискованный. Он подождёт, пока Хёнджин уснёт. Потом превратится обратно в человека (рискуя быть увиденным, если Хёнджин вдруг выйдет), перелезет через балкон, возьмёт книгу и так же тихо вернётся назад. Быстро, тихо, как мышь. Он не спал всю ночь, прислушиваясь к звукам из соседней квартиры. Свет в окне Хёнджина погас около полуночи. Феликс ждал ещё час, чтобы быть уверенным. Его ладони были влажными от страха. «Просто возьми и уйди. Он спит. Он никогда не узнает». Он вышел на свой балкон. Ночь была тёплой, звёздной. Книга лежала там, на соседском бетоне, бледным пятном в темноте. Он глубоко вдохнул, сосредоточился, и мягкая волна трансформации прошла по его телу. Кости вытянулись, шерсть исчезла, сменившись кожей и тканями пижамы. Теперь он был Феликсом-человеком, босым, с прижатыми от волнения ушами. Перелезть было несложно. Он делал это тысячу раз в кошачьем облике, и сейчас, будучи человеком, он был выше и сильнее. Через секунду он уже стоял на балконе Хёнджина. Сердце колотилось так громко, что, казалось, должно разбудить весь дом. Запах — тот самый, холодный, дождевой запах, смешанный теперь с ароматом кофе и чего-то домашнего, — ударил в нос. Здесь он был всегда желанным гостем, но в другом обличье. А сейчас он был нарушителем. Он наклонился, схватил книгу. Обложка была слегка влажной от ночной росы. Он прижал её к груди, облегчённо выдохнув. Почти всё. И в этот момент скрипнула дверь на балкон. Феликс замер, превратившись в статую ужаса. Из тёмного проёма двери, ведущей в гостиную, вышел Хёнджин. Он был в одних боксёрских шортах, волосы растрёпаны, лицо одутловатое от сна. Он щурился, плохо видя в темноте, и шёл прямо к перилам, явно чтобы проверить, что там за шорох он услышал. Они столкнулись нос к носу на расстоянии полутора метров. Хёнджин остановился как вкопанный. Его мозг, ещё затуманенный сном, явно пытался обработать информацию: на его балконе, в середине ночи, стоит его сосед-омега. Голый. Прижимая к груди книгу. — Что… — начал Хёнджин, голос хриплый от сна. — Ты… что ты здесь делаешь? Феликс не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу. Весь его организм кричал о том, чтобы бежать, но ноги были как ватные. — Я… книга… — он просипел, показывая на том в своих руках. — Упала… с моего балкона. Я просто… забрал. Хёнджин медленно перевёл взгляд с его лица на книгу, потом снова на лицо. Его взгляд был не злым, а глубоко озадаченным. И постепенно проясняющимся. — Ты перелез? — спросил он на удивление спокойно. — Через перила? Посреди ночи? Из-за книги? — Она новая! — выпалил Феликс, чувствуя, как горит всё его лицо и даже кончики ушей. — Я… я боялся, что её зальёт дождём. Или… И я не хотел беспокоить тебя днём. Ты же… ты всегда так занят. Последние слова вышли жалобным шёпотом. Хвост, которого он сейчас не мог контролировать так же хорошо, как в кошачьей форме, нервно извивался у него за спиной, выдавая весь его ужас. Хёнджин молчал. Он смотрел на Феликса, и в его глазах что-то менялось. Не становилось мягче, нет. Но появилась какая-то странная, пристальная внимательность. Он, казалось, изучал его впервые. Видел не просто «соседа с ушами», а испуганного, босого парня, дрожащего на его балконе в ночи. — Ты мог просто постучать днём, — наконец сказал Хёнджин. Голос всё ещё был низким, но без привычной льдинки. — Я бы отдал. — Я знаю! Просто… — Феликс отчаянно искал оправдание, но его ум был пуст. — Я не хотел тебя беспокоить. Ты всегда выглядишь таким… серьёзным. «И ненавидящим меня», — добавил он про себя. Хёнджин вздохнул. Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Забрал книгу — и хорошо. Теперь иди. И в следующий раз стучи в дверь, а не влазь как… — он запнулся, словно собирался сказать «кот», но передумал. — …как грабитель. Можно и подумать что не то. — Да! Конечно! Прости! Больше не буду! — Феликс закивал так быстро, что у него закружилась голова. Он рванулся к перилам, зажав книгу под мышкой, и с неловкостью, полной отчаяния, перелез обратно на свой балкон. — Спокойной ночи! И ещё раз извини! Он не ждал ответа. Он ворвался в свою квартиру, захлопнул балконную дверь и прислонился к ней спиной, скатываясь на пол. Книга выпала из его ослабевших рук. Он дрожал. Не от холода, а от адреналина и стыда. «Он теперь точно возненавидит меня. Нормальный человек не лезет ночью на чужой балкон. Он подумает, что я псих. Что я вор. Или сталкер. О боже…» А в соседней квартире Хёнджин ещё долго стоял на балконе, глядя на пустое место, где только что был Феликс. Потом он наклонился и поднял то, что выпало из книги, когда та выскользнула из дрожащих рук соседа. Закладку. Простую, картонную. На ней было нарисовано от руки чёрное кошачье ухо и подпись фигурным почерком: «Феликс». Он повертел закладку в пальцах. Потом поднёс к лицу. От неё пахло. Сладковато. Молочным. Персиками. И чем-то ещё… до боли знакомым. Тёплым, успокаивающим запахом, который витал в его квартире последние недели каждый вечер, после визитов чёрного котёнка. Хёнджин медленно поднял голову и посмотрел на тёмный проём двери соседского балкона. На его лице не было ни злости, ни раздражения. Было глубокое, непроницаемое раздумье. — Совпадение, — тихо сказал он пустой ночи. — Должно быть, совпадение. Но он так и не выбросил закладку. Он занёс её внутрь и положил на свой рабочий стол, рядом с клавиатурой. Рядом с миской для кота, которая стояла сейчас пустая. А Феликс, на своей стороне стены, решил, что на сегодня его приключений хватит. Он не пошёл к Хёнджину котёнком ни на следующий день, ни через день. Он боялся. Боялся, что связь разорвана. Что магия разрушена. Что теперь, глядя на котёнка, Хёнджин будет видеть не безмолвного друга, а странного соседа, который воруется к нему по ночам в двух обличьях. Он сидел дома, тоскуя по тем вечерам, по тому спокойствию, по тем редким, скупым, но таким искренним улыбкам, которые Хёнджин дарил только чёрному котёнку. И не знал, что по ту сторону стены альфа тоже сидел вечерами в непривычной тишине, поглядывая на пустую миску и на закладку с нарисованным ухом, и в его обычно ясных, логичных мыслях зрела тихая, невозможная, безумная догадка.

***

Три дня. Три долгих, пустых дня котёнок не появлялся. Хёнджин пытался убедить себя, что это к лучшему. Что эта странная зависимость от бездомного животного — признак слабости. Что теперь, когда котёнок исчез (возможно, нашёл другого, более щедрого «кормильца»), у него снова будет порядок, тишина и никаких лишних хлопот. Но квартира, которую он всегда считал своей тихой крепостью, вдруг оглушительно зазвучала… тишиной. Та самая, давящая тишина, о которой он однажды жаловался чёрному комочку на своих коленях. Она вернулась, многократно усиленная контрастом. Он ловил себя на том, что вечером, придя с работы, первым делом смотрит на балконную дверь. Потом на пустую миску у кухни. Он даже купил новую партию консервов с тунцом — тех самых, что «его» котёнок особенно любил. Пакетик лежал на столе, немой упрёк. А ещё была закладка. Эта дурацкая, самодельная закладка с нарисованным кошачьим ухом и подписью «Феликс». Она лежала у него под клавиатурой, и он то и дело её трогал, как талисман. Запах от неё почти выветрился, но иногда, если сильно принюхаться, улавливались те же нотки: сладкие, тёплые, успокаивающие. Те самые, что он чувствовал от котёнка. И те же, что витали в воздухе в ночь, когда его сосед стоял на балконе, испуганный и босой. «Совпадение» — твердил он себе. — «Миллион омег пахнут сладким. И у кошек свой запах. Просто похоже». Но логика, его верная служанка, начала давать сбой. Слишком много совпадений. Исчезновение котёнка после того инцидента с книгой. Эти умные, слишком человечные глаза. Запах. Постоянное чувство, что за ним наблюдают не просто глаза животного, а чей-то внимательный, понимающий взгляд. Он даже пару раз пытался заговорить с Феликсом-человеком, встретив его в коридоре. — Всё в порядке? — спросил он как-то утром, увидев, что сосед выглядит особенно бледным, с синяками под глазами. Феликс вздрогнул, словно от удара током. Его чёрные уши резко прижались к светлым волосам, хвост дёрнулся и обвился вокруг ноги. — Да! Да, конечно! Всё отлично! — выпалил он и почти побежал к лифту, избегая встречи взглядом. Хёнджин остался стоять, чувствуя себя ещё более неловко, чем обычно. Что он такого сказал? Он просто поинтересовался. Может, парень и правда его боится? После той ночи на балконе? Мысль, что Феликс его боится, была неприятной. Не то чтобы он жаждал его дружбы, но… он не хотел, чтобы его боялись. Особенно теперь, когда подозрения о связи между пушистым гостем и пугливым соседом крепчали. А подозрения эти превратились в навязчивую идею. Он начал вспоминать детали. Котёнок появился почти сразу после заселения Феликса. Он никогда не приходил днём, только вечером или ночью. В те дни, когда Хёнджин задерживался на работе допоздна, котёнок, бывало, ждал его на балконе. А в те редкие выходные, когда Хёнджин сидел дома целый день, котёнок не показывался. Как будто знал его расписание. «Не может быть» — отмахивался внутренний голос. — «Это паранойя. Ты слишком много работаешь». Но семя было посажено. И оно прорастало в тишине пустой квартиры.

***

А Феликс тем временем переживал собственный ад. Стресс от двойной жизни, от ночного провала с книгой, от тоски по тем вечерам у Хёнджина (о, как же он скучал по тем вечерам!), сделал своё чёрное дело. Его цикл, обычно предсказуемый, как часы, сбился. Он почувствовал первые признаки утром на четвёртый день отсутствия котёнка: лёгкую лихорадку, нервозность, обострённое обоняние. Он забеспокоился, но надеялся, что это просто простуда или последствия недосыпа. К полудню стало ясно, что это не простуда. Волна жара накатила на него внезапно, заставив сбросить толстовку, хотя в квартире было прохладно. Внутри всё заныло — глухая, назойливая, животная потребность. Запахи стали невыносимо яркими. Он чувствовал запах пыли на полу, краски на своих картинах, даже металлический привкус воды из-под крана. А потом… потом он почувствовал его. Сквозь стену. Слабый, едва уловимый, но абсолютно узнаваемый. Холодный, дождевой, с горьковатой ноткой кофе и чего-то глубокого, древесного — запах альфы. Запах Хёнджина. Его тело отозвалось на него немедленной, постыдной дрожью. Инстинкт, который он всегда старался контролировать разумом и волей, вырвался на свободу, подогретый гормональным штормом. Ему захотелось… Нет, он не позволял себе даже думать об этом. Но его омежья природа кричала, требовала приблизиться к этому запаху, спрятаться в нём, утонуть. «Нет, нет, нет, нет!» — метались мысли в панике. Он знал, что течка у кенономими могла проходить тяжелее, быть более… навязчивой. Но он всегда тщательно следил за циклом, принимал мягкие подавители, чтобы не доставлять неудобств себе и окружающим. Но в этой суматохе переезда, стресса и этой дурацкой игры в кота-шпиона он пропустил срок. И теперь расплачивался. Он запер все окна и двери, включил кондиционер на полную мощность и пытался зарыться под одеяло, как будто мог спрятаться от самого себя. Но запах Хёнджина, казалось, просачивался сквозь стены, становился сильнее. Он чуял его повсюду. Это был кошмар. И тут его мозг, затуманенный жаром и паникой, выдал самую идиотскую идею из всех возможных. «Книга. Закладка. Он нашел закладку. Он что-то заподозрил. Он должен вернуть её. Стереть следы. Надо забрать книгу и закладку. Пока он не сложил два и два. Пока я не выдал себя этим… этим запахом». Мысль была абсурдной. Идти сейчас к Хёнджину, когда он сам пахнет, как целая кондитерская фабрика, работающая на феромонах? Это было равно самоубийству. Но паника и инстинкт самосохранения (или то, что от них осталось) заглушили голос разума. Ему нужно было убрать улики. Сейчас. Пока он ещё может хоть как-то мыслить. Он натянул самую толстую, тёмную толстовку с высоким горлом, натянул капюшон, попытался прижать уши, насколько это было возможно. Хвост он сунул в штанину, что было неудобно и больно, но другого выхода не было. Он выглядел подозрительно и жалко, но ему было всё равно. Он высунулся в коридор. Пусто. Сердце колотилось где-то в горле. Он подкрался к двери Хёнджина и прислушался. Ни звука. Может, его нет дома? Обычно в это время он ещё на работе. Надежда, слабая и трепетная, шевельнулась в груди. Он постучал. Сначала тихо, потом чуть громче. Никакого ответа. «Ушёл. Он ушёл. Слава всем кошачьим богам». Феликс, движимый отчаянием и авантюризмом, которое раньше было ему несвойственно, потянул ручку. Дверь, к его шоку и ужасу, не была заперта. Хёнджин, видимо, выносил мусор или сбегал на минутку в ближайший магазин и не стал закрываться на ключ. Это был знак. Или ловушка. Феликс уже не мог разобрать. Он проскользнул внутрь и замер, захлёбываясь смесью запахов. Здесь он был в тысячу раз сильнее. Запах Хёнджина был повсюду: на мебели, в воздухе, въевшийся в стены. Его собственный, кошачье-сладкий запах, и без того вышедший из-под контроля, в ответ взметнулся с новой силой, встречаясь с альфа-ароматом в пространстве квартиры. Феликсу стало дурно. Его ноги подкашивались. Ему нужно было быстро найти закладку и уйти. Просто найти и уйти. Он бросился к рабочему столу. Клавиатура, мониторы, хаотичные бумаги. Он лихорадочно начал рыться, сдвигая предметы. Книги там не было, это он помнил. Он оставил её там, на балконе. Но закладка… Она должна быть здесь! Может, Хёнджин выбросил её? Или положил куда-то? Он не видел закладку под самым краем клавиатуры. Его взгляд скакал по полкам, по столу. Паника нарастала. Он уже не думал, он действовал на автопилоте, движимый одной мыслью: «Найти и бежать». Именно в этот момент за его спиной щёлкнул замок. Феликс застыл, как окаменевший. Медленно, с чувством обречённости, он обернулся. В дверном проёме стоял Хёнджин. В одной руке он держал ключи, в другой — пластиковый пакет из магазина у дома. На лице у него было обычное, слегка усталое выражение, которое сменилось сначала удивлением, а затем… затем чем-то совершенно иным. Он только что переступил порог и захлопнул дверь, как на него обрушилась волна. Это был не просто запах. Это был ураган. Цунами из ароматов, которое ударило его по лицу, прошло сквозь лёгкие и поселилось глубоко в мозгу, в крови, в каждом нервном окончании. Сладкий. Молочный. Персики, нагретые на солнце. И тёплый, густой запах чистой шерсти, пряный и уютный одновременно. Запах омеги в самой активной фазе течки. Запах, от которого у любого альфы мутится разум и сжимаются кулаки от древнего, первобытного желания — найти, защитить, укрыть, пометить. Но это было не просто желание. Это было узнавание. Хёнджин ахнул, как будто его ударили в солнечное сплетение. Глаза расширились. Он знал этот запах. Он знал его! Он ложился с ним спать, проснулся от него в пустой квартире, искал его в воздухе последние три дня. Это был запах его котёнка. Тот самый, успокаивающий, сладковатый, кошачий аромат. Только сейчас он был не фоновым, не намёком. Он был концентрированным, мощным, пьянящим и невероятно, до головокружения знакомым. Его взгляд, остекленевший от шока, медленно поднялся с пола (где он бессознательно искал чёрный пушистый комочек) на фигуру в капюшоне посреди его гостиной. Феликс стоял, прижавшись спиной к краю стола, словно пытаясь провалиться сквозь него. Капюшон сполз, обнажив растрёпанные светлые волосы и прижатые, дрожащие чёрные уши. Его лицо было багровым, по щекам текли слёзы паники и стыда. Глаза, огромные, зелёные, полные того же животного ужаса, что и в ночь на балконе, смотрели на Хёнджина бездонным отчаянием. Его собственный запах, этот сладкий ураган, висел вокруг него почти осязаемой пеленой. Молчание повисло в воздухе, густое, липкое, пронизанное этим запахом. Оно длилось, возможно, всего несколько секунд, но ощущалось как вечность. — Ты… — начал Хёнджин, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым. Он сделал шаг вперёд, непроизвольно, движимый инстинктом, который уже кричал в нём: «БЛИЖЕ!» — Что ты здесь делаешь? — закончил он, но вопрос был уже риторическим. Его мозг, перегруженный информацией, с трудом складывал пазл. Сосед в его квартире. Исчезновение котёнка. Запах. Один и тот же запах. Умные зелёные глаза. Панический, животный страх в этих глазах, который он видел и у котёнка, когда того что-то пугало. Феликс не ответил. Он не мог. Его горло было сжато тисками. Он видел, как изменился Хёнджин. Как напряглось его тело, как потемнели глаза, как в них вспыхнуло что-то дикое, неприкрытое. Это был уже не просто раздражённый сосед. Это был альфа, учуявший омегу в течке на своей территории. И этот альфа пахнет яростью, замешательством и… чем-то ещё. Чем-то опасным и манящим одновременно. — Запах… — выдохнул Хёнджин, как будто говоря сам с собой. Он сделал ещё шаг, и его нос непроизвольно вздрогнул, вдыхая этот пьянящий аромат. — Этот запах… Это ты? Всё время это был… ты? Вопрос повис в воздухе, и в нём была уже не догадка, а почти уверенность. Феликс попытался покачать головой, отрицая, но движение вышло жалким, неубедительным. Слёзы текли по его щекам быстрее. Он был загнан в угол, в самом прямом и переносном смысле. Его секрет, его двойная жизнь, его единственное утешение — всё это сейчас висело на волоске, и этот волосок был вот-вот готов оборваться под тяжестью альфа-гнева и его собственного предательского тела. — Я… я уйду, — просипел он, делая робкую попытку двинуться к двери, обходя Хёнджина по широкой дуге. Но Хёнджин перегородил ему путь. Не агрессивно. Просто встал так, что путь к отступлению был отрезан. Его взгляд приковывал Феликса к месту. — Нет, — сказал он твёрдо, и в голосе зазвучали стальные нотки, которые Феликс слышал только тогда, когда Хёнджин говорил о неуважительных коллегах. — Ты никуда не уйдёшь. Не пока не объяснишь. Что это за игра? — Никакой игры! — выкрикнул Феликс, отчаяние придавая ему сил. — Я… я просто пришёл забрать свою закладку! Я думал, тебя нет дома! Дверь была открыта! — Закладку? — Хёнджин медленно протянул руку к столу и поднял с пола ту самую картонку, которую Феликс в панике смахнул на пол. Он держал её между пальцами, как улику. — Эту? Ту, что пахнет точно так же, как ты сейчас? И как тот чёрный котёнок, который приходил ко мне каждую ночь? Каждое слово било, как молот. Феликс чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не выдержит этого допроса. Не сейчас. Не в таком состоянии. — Я не знаю, о каком котёнке ты говоришь! — лгал он, отчаянно, глядя в пол. — Просто отдай мне её и отпусти! Пожалуйста! — Не знаешь? — Хёнджин приблизился ещё на шаг. Теперь между ними было меньше метра. Его запах, холодный и мощный, смешался со сладким штормом Феликса, создавая невыносимо плотную, интимную атмосферу. — А почему тогда ты исчез? Котёнок пропал три дня назад. Ровно после того, как ты влез ко мне на балкон. И вот ты снова здесь. И пахнешь… — он прервался, сглотнув. Его контроль тоже давал трещину. Запах Феликса действовал на него, как сильнейший наркотик. — Ты пахнешь так, что… Чёрт, Феликс, что происходит?! Последнюю фразу он выкрикнул уже почти в отчаянии. В его голосе была не только злость, но и боль, и путаница, и что-то, что звучало как предательская забота. Этот тон, эта боль сломили последние защиты Феликса. Он не видел гнева. Он видел смятение, не меньшее, чем его собственное. И это было хуже. Потому что он причинил боль этому человеку. Человеку, который, как он теперь знал, был способен на тихую, глубокую привязанность. — Я не хотел… — начал он, и голос его сломался. — Я просто… Мне было одиноко. А ты был такой… закрытый. И я подумал, что в форме котёнка… ты не будешь меня бояться. Не будешь думать, что я надоедливый… Он не закончил. Признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе, ещё более шокирующее, чем запах. Хёнджин замер. Все его подозрения, все безумные догадки в одно мгновение оказались правдой. Чёрный котёнок, его пушистый исповедник, его тихий друг… был его соседом. Омегой, которая сейчас стояла перед ним, дрожа от страха и гормональной бури, и пахла так, что у Хёнджина темнело в глазах. Шок сменился чем-то другим. Чем-то тёмным, горячим и примитивным. Запах омеги в течке на его территории, омеги, которая всё это время обманывала его, играла с ним… и всё же была той самой, кто слушал его по вечерам, кто принимал его ласку, кто согревал его колени. Это смешение ярости, обиды, желания и какой-то нелепой, дикой нежности сработало, как детонатор. Он увидел, как Феликс, не выдержав его взгляда, рванулся к двери. Не думая, движимый чистейшим инстинктом, Хёнджин шагнул вперёд и схватил его за руку. Контакт был как удар током. Кожа Феликса была обжигающе горячей. Хёнджин почувствовал, как его собственные пальцы сжались сильнее, почти болезненно. Запах ударил в нос с новой силой. Он почувствовал дрожь, проходящую по телу омеги. — Отпусти! — взвизгнул Феликс, пытаясь вырваться. Его уши прижались к голове так сильно, что, казалось, исчезли. Хвост, вырвавшись из штанины, бился в панике. — Отпусти меня, Хёнджин! Я уйду и больше никогда не приду! Никогда! «Никогда». Это слово пронзило Хёнджина острой, холодной иглой. Никогда. Ни котёнка. Ни этого запаха. Ни этих зелёных глаз, смотрящих на него то с преданностью, то со страхом. Никого, кто слушал бы его в тишине. Его хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Феликс вырвался. Он дернул дверь на себя, выскочил в коридор и помчался к своей квартире, не оглядываясь. Хлопок его двери прозвучал в тишине подъезда как выстрел. Хёнджин остался стоять посреди своей гостиной. Дверь в коридор была распахнута. В квартире витал тяжёлый, пьянящий, сладкий запах, постепенно смешиваясь с его собственным холодным ароматом. В руке он всё ещё сжимал закладку. На полу валялся пакет с продуктами, из которого выкатилась банка кошачьего корма с тунцом. Он медленно подошёл к двери, закрыл её и прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности. Его тело дрожало от адреналина и невыраженных инстинктов. В голове стоял гул. «Котёнок… это был Феликс. Всё время. Он обманывал меня. Он смеялся надо мной? Нет… он слушал. Он мурлыкал. Он…» Он вдруг с отчётливостью вспомнил, как говорил котёнку о своём одиночестве. О своей неуверенности. О страхе быть не таким, как все. Он говорил это Феликсу. Соседу. Омеге, которую он игнорировал и отталкивал в реальной жизни. Стыд, горячий и едкий, накатил на него, смешиваясь с обидой и яростью. Но сильнее всего была пустота. Та самая, что была до котёнка. Только теперь она была в тысячу раз острее, потому что он знал, каково это — чтобы её не было. Он просидел так, не двигаясь, не знаю сколько. Пока запах в квартире не начал понемногу рассеиваться, вытягиваемый вентиляцией. Пока не стемнело за окном. Он не пошёл к Феликсу. Что он мог сказать? «Извини, что накричал, хотя ты влез ко мне в квартиру и долгое время обманывал меня, превращаясь в кота»? Или «Твой запах сводит меня с ума, и я хочу знать, кто ты на самом деле»? Он просто сидел. И ждал. Бессмысленно, глупо ждал, что вот-вот на балконе поскребётся маленькая чёрная лапка, и на пороге появится та зелёноглазая тайна, которая украла у него покой, а потом вернула его в стократном размере. Но балкон оставался пустым. И на следующий день. И после. Только запах, сладкий призрак персиков и шерсти, ещё несколько дней витал в квартире, как насмешка, постепенно уступая место привычной, холодной тишине.

***

Прошла неделя. Семь дней, каждый из которых тянулся, как резина, и в то же время проносился в каком-то туманном кошмаре. Хёнджин существовал на автопилоте. Работа, дом, сон, который не приносил отдыха. Его собственная квартира стала для него местом пытки. Каждый уголок напоминал о двух существах, которые, как он теперь понимал, были одним целым. Диван, где он гладил чёрный пушистый комочек. Рабочий стол, где лежала та самая закладка, которую он теперь носил в кармане, как сумасшедший талисман. Даже миска у кухни, которую он так и не убрал, стояла немым укором. Он не видел Феликса. Тот, казалось, растворился в своём логове. Ни звука из-за стены. Ни встреч в коридоре. Он либо сидел взаперти, либо выходил, тщательно изучив график Хёнджина. Впрочем, Хёнджин и сам начал подстраиваться, выходя раньше или позже, в бессмысленной надежде… на что? Увидеть его? Обменяться взглядами? Зачем? Его мысли крутились вокруг одного и того же, как белка в колесе. Это было неоспоримо. Тот сладкий, успокаивающий аромат, который он чувствовал от котёнка — персики, молоко, тёплая шерсть — был точь-в-точь тем запахом, что обрушился на него в день «вторжения» Феликса. Только концентрированным, усиленным в сто раз течкой. Но основа — одна. Он закрывал глаза и вспоминал: да, один и тот же. Никаких сомнений. Котёнок появился вскоре после заселения Феликса. Он приходил только вечерами и ночами. Никогда — когда Хёнджин был дома днём в выходные. Как будто знал его расписание. Как будто был занят днём… будучи человеком. Те самые зелёные, огромные глаза. Умные, выразительные. Он как-то сказал котёнку, что у него «человеческий взгляд». О, ирония. А во время той последней встречи, когда Феликс смотрел на него в ужасе… это были те же самые глаза. Тот же оттенок изумруда, та же глубина. Котёнок пропал сразу после того, как Феликс влез к нему на балкон за книгой. А потом, после фиаско с течкой и побегом, котёнок не вернулся. Всё логично. Игра раскрыта. Занавес. Логика складывала эти факты в безупречную, безумную картину. Его сосед, омега-кеномими по имени Феликс, мог превращаться в кота. Маленького, чёрного, пушистого котёнка. И этот котёнок несколько недель был… его другом. Его единственным близким существом. От этой мысли Хёнджина бросало то в жар, то в холод. Он чувствовал себя обманутым, одураченным. Его самые сокровенные мысли, его слабости, его одинокие вечера — всё это было подарено не безмолвному зверьку, а живому человеку. Человеку, которого он отталкивал и игнорировал. Но вместе с обидой и яростью (на Феликса, на себя) росло и другое чувство. Тоска. Невыносимая, грызущая тоска. По мурлыканью по вечерам. По тёплому весу на коленях. По тому чувству покоя, которое приходило, когда он гладил мягкую шерсть. Он скучал по котёнку. И, как ни парадоксально, теперь он начал скучать и по Феликсу. Не по тому идеализированному образу, а по реальному, испуганному, пахнущему персиками парню с веснушками и предательскими ушами. Потому что это было одно и то же лицо. Он не мог больше так жить. Он должен был знать наверняка. Он должен был увидеть. Странное, навязчивое любопытство смешалось с потребностью закрыть этот болезненный вопрос раз и навсегда. Если это правда… тогда что? Он не знал. Но незнание было хуже. Так родился план. Хёнджин назвал его в уме «тест». Непростой, даже жестокий, но необходимый.

***

Он выбрал пятницу. День, когда обычно возвращался с работы пораньше. Он зашёл в зоомагазин и купил самое дорогое, самое пахучее лакомство для кошек — сушёные кусочки тунца в специальном составе. Котёнок (Феликс) его обожал и всегда выпрашивал, теребя его штанину. Потом он достал из кармана закладку. Она уже почти не пахла, но всё ещё хранила лёгкий, едва уловимый шлейф. Он положил её в маленький прозрачный zip-пакетик, чтобы запах не выветрился окончательно. Вечером, убедившись, что в соседской квартире тихо (или он так думал), он вышел на свой балкон. Сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя идиотом и детективом одновременно. Он поставил на пол балкона, прямо у двери в гостиную, две вещи. Слева — горсть сушёного тунца на чистой бумажной салфетке. Справа, в сантиметре от неё — запечатанный пакетик с закладкой. Приманка и улика. Лакомство для котёнка. Запах — для человека. Или наоборот. Его логика была проста: если Феликс всё ещё испытывает тягу (любопытство? голод? тоску?) к своей кошачьей жизни здесь, он может попытаться прийти. Как котёнок. И тогда он увидит знакомое лакомство. И рядом — предмет, который пахнет им самим, его человеческой ипостасью. Это должно было вызвать конфликт, смятение. Или, если Хёнджин ошибался, и Феликс был просто человеком, а котёнок — отдельным животным, то котёнок мог прийти за едой, не обратив внимания на пакетик. Но Хёнджин почти не сомневался. Он чувствовал правду. Он оставил «ловушку» и вернулся в квартиру. Он не стал закрывать балконную дверь наглухо, лишь прикрыл её, оставив щель. Сам же устроился в гостиной, в кресле, которое стояло в тени, в углу, откуда был виден балкон через стеклянную дверь. Он выключил весь свет, кроме слабого сияния уличного фонаря, падающего снаружи. И началось ожидание. Минуты тянулись мучительно. Он прислушивался к каждому шороху. К скрипу половиц в старом доме, к гулу лифта, к далёкому лаю собаки. Его ладони стали влажными. Что он делает? Это же безумие. Он подстраивает ловушку человеку… или существу… которое, возможно, просто хотело дружить. Которое, судя по всему, было так же одиноко, как и он. Но было поздно отступать. Через час он услышал это. Лёгкий, почти неслышный шорох. Не на балконе, а… как будто что-то мягкое коснулось внешней стены. Потом тихий стук когтей по металлическому карнизу балкона. Хёнджин замер, перестав дышать. На перила балкона, сливаясь с темнотой, прыгнула маленькая чёрная фигурка. Котёнок. Его котёнок. Сердце Хёнджина ёкнуло, смесь радости, боли и триумфа сдавила грудь. Котёнок осторожно спустился на пол балкона. Он сидел неподвижно несколько секунд, оглядываясь. Его зелёные глаза светились в полумраке, как два фосфоресцирующих изумруда. Потом он учуял запах. Его нос задрожал. Он медленно, настороженно подошёл к салфетке с тунцом. Хёнджин наблюдал, как котёнок обнюхал лакомство, но не стал есть. Вместо этого его внимание привлёк пакетик. Котёнок подошёл к нему, потянул носом воздух. И вдруг весь его вид изменился. Он отпрянул, как от огня. Его спина выгнулась, шерсть встала дыбом. Он издал тихое, предупреждающее шипение, глядя на пакетик, будто это была гремучая змея. Это была не реакция животного на незнакомый предмет. Это была реакция узнавания. И страха. Котёнок замер в нерешительности. Он посмотрел на лакомство, потом на пакетик, потом на тёмный проём двери в квартиру. Борьба была видна невооружённым глазом. Желание против страха. Голод против инстинкта самосохранения. Именно в этот момент порыв ветра с улицы приоткрыл балконную дверь чуть шире, с лёгким скрипом. Котёнок вздрогнул и сделал шаг назад, к перилам, готовый к бегству. Но что-то его удержало. Может, тоска по этому месту. Может, голод. Может, что-то ещё. Он снова посмотрел на тунцовые кусочки и, сделав быстрый, решительный рывок, схватил один и отскочил в тень. Он съел его быстро, почти не жуя, глазами всё сканируя пространство. Всё. Хёнджин видел достаточно. Его теория подтверждалась. Этот котёнок знал, что запах из пакетика — это его собственный человеческий запах. И он боялся его. Но Хёнджину нужно было больше. Нужно было стопроцентное, неопровержимое доказательство. Нужно было увидеть чудо. Котёнок, ободрённый тем, что ничего страшного не случилось, решился подойти ещё раз. На этот раз он был смелее. Он съел ещё пару кусочков, уже не отскакивая. Потом он снова подошёл к пакетику, обнюхал его, и на этот раз его поза изменилась. Страх сменился чем-то вроде… грусти? Тоски? Он ткнулся носом в пластик, как будто пытаясь достать оттуда знакомый запах. И вот тогда Хёнджин сделал то, о чём потом будет думать с содроганием. Он тихо, очень тихо приподнялся с кресла и сделал шаг к стеклянной двери. Он не хотел пугать. Он хотел… увидеть вблизи. Поймать этот момент. Но котёнок его услышал. Или почуял. Его голова резко взметнулась. Зелёные глаза, огромные от ужаса, уставились прямо на него, в темноту комнаты. Они застыли, смотря друг на друга через стекло: человек и зверёк, чьи жизни были так причудливо переплетены. Котёнок отпрянул. Он был в панике. Он метнулся к перилам, но путь был перекрыт тенью Хёнджина в дверном проёме. Он зашипел, прижав уши, его маленькое тельце дрожало. — Подожди, — тихо сказал Хёнджин, открывая дверь и делая шаг на балкон. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Но котёнок не верил. Он был загнан в угол. Он оглянулся по сторонам, ища выход, которого не было. И тогда, в его глазах, мелькнуло решение. Отчаянное, последнее. Вместо того чтобы прыгнуть вниз (а это было опасно), он отскочил в самый дальний угол балкона, прижавшись спиной к стене. Хёнджин медленно приближался, опустившись на корточки, протягивая руку. — Всё хорошо… Феликс, — произнёс он имя впервые, обращаясь к этому существу. При звуке своего имени котёнок вздрогнул так сильно, что, казалось, вот-вот разобьётся о бетон. И тогда это началось. Сначала это было похоже на сильную дрожь. Всё маленькое тельце затряслось. Потом мех, чёрный и блестящий, как будто потерял твёрдость, стал течь, меняя структуру. Контуры размылись. Хёнджин, заворожённый и ужаснувшийся, не мог отвести глаз. Это не было резким превращением, как в фильмах. Это было мягким, почти волшебным перетеканием одной формы в другую. Чёрный мех как бы втянулся, превращаясь в светлую кожу и ткань тёмной футболки. Лапки вытянулись, став руками и ногами. Мордочка сгладилась, проступили знакомые черты: веснушки, пухлые губы, приоткрытые от ужаса. Чёрные уши на макушке просто… остались на месте, но теперь они были частью человеческой головы. Длинный чёрный хвост, бывший секунду назад частью кошачьего тела, теперь лежал на бетонном полу, обвившись вокруг голой человеческой лодыжки. И через несколько секунд, которые показались вечностью, на полу балкона, в луже уличного света, сидел уже не котёнок. Сидел Феликс. Его сосед. Бледный, дрожащий, с глазами, полными слёз и животного страха. Он был в простых спортивных штанах и тёмной футболке, босой. Он смотрел на Хёнджина, не в силах вымолвить ни слова, и его уши были прижаты к голове так сильно, что почти исчезли в светлых волосах. Хёнджин тоже не мог говорить. Он опустился на колени, всё ещё находясь в метре от Феликса, и просто смотрел. Его ум, который требовал доказательств, теперь получил их с лихвой. И он был совершенно не готов к тому, что почувствует. Это не было торжеством. Не было «Ага, попался!». Это было… потрясение. Чудо, оказавшееся реальностью, настолько невероятное, что даже его логичный мозг отказывался полностью осознать это. Он видел не врага или обманщика. Он видел испуганного, молодого человека, который только что пережил насильственное раскрытие самого сокровенного секрета. Он видел того, кто слушал его ночами. Кто мурлыкал ему в ответ. Кто нуждался в его ласке и давал ему покой в ответ. Тишина на балконе была оглушительной. Прерывалась только прерывистым, сдавленным дыханием Феликса. — Ты… — наконец выдавил из себя Хёнджин. Голос был хриплым, чужим. — Ты и правда… Феликс сглотнул. Слёзы покатились по его щекам, оставляя блестящие дорожки на веснушках. — Прости, — прошептал он, и это был такой жалкий, разбитый звук, что у Хёнджина сжалось сердце. — Я не хотел… Я не знал, что ещё делать… — Зачем? — спросил Хёнджин. Один-единственный вопрос, в котором была вся его боль, обида и недоумение последних недель. — Зачем всё это? Зачем обманывать меня? — Я не хотел обманывать! — вырвалось у Феликса, и в его голосе послышались нотки отчаяния. — Ты… в лифте. Ты так на меня посмотрел. Как на… как на что-то неудобное. Надоедливое. И я подумал… если я буду просто котом… ты не будешь так смотреть. Ты позволишь мне быть рядом. Без… без всего этого. — Он махнул рукой вокруг своего лица, указывая на уши, на себя. — Ты мог просто поговорить со мной, — тихо сказал Хёнджин. Он чувствовал странное опустошение. Гнев куда-то ушёл, осталась только усталость и эта гнетущая, ледяная пустота. — И что? — Феликс фыркнул, но это был горький, сломанный звук. — Ты бы ответил? Ты бы пригласил меня на чай? Ты кивал мне и уходил, Хёнджин. Ты даже имени моего не запомнил, наверное, первые недели. Я был для тебя «соседом с ушами». А кот… кот был нейтральным. Коту можно было рассказать, что тебе одиноко. Человеку — нет. Слова попали в цель. Хёнджин отвёл взгляд. Это была правда. Горькая, неудобная правда. Он отгородился ото всех, включая этого парня, который просто пытался быть дружелюбным. И в ответ получил… что? Тайное проникновение в свою жизнь в образе животного. Это было ненормально. Это было нарушением границ. Но… разве он сам не открыл эти границы? Разве не он сам впустил этого «кота», рассказал ему свои тайны, приручил его? — Ты слышал всё, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Всё, что я говорил. Феликс кивнул, снова опустив голову. — Да. И мне было жаль. И… и я радовался, когда у тебя что-то получалось. На работе. И хотелось… хотелось, чтобы ты перестал так грустить. Когда я мурлыкал… я правда хотел, чтобы тебе стало лучше. Хёнджин закрыл глаза. Это было слишком. Его исповеди, его жалобы, его редкие моменты гордости — всё это было услышано. Не безмолвным зверем, а человеком, который, судя по всему, искренне сопереживал. — Почему ты перестал приходить? — спросил он, открыв глаза. — После… того раза. — Я испугался, — честно ответил Феликс. Он обнял себя за колени, стараясь стать как можно меньше. — Ты всё понял. Или почти понял. И этот запах… я не мог себя контролировать. Я опозорился. Я думал, ты теперь возненавидишь меня навсегда. И как человека, и как кота. — Я не ненавижу тебя, — сказал Хёнджин, и сам удивился, насколько это было правдой. Обида была. Непонимание. Но ненависти… не было. Феликс поднял на него глаза. В них блестела слабая, робкая надежда. — Правда? Хёнджин не ответил прямо. Он посмотрел на разбросанные на полу кусочки тунца, на пакетик с закладкой. — Это было жестоко, — сказал он наконец. — То, что я сделал. Эта ловушка. — А то, что сделал я, было ещё хуже, — прошептал Феликс. — Я знаю. Я… я уйду. Я могу съехать. Если хочешь. Чтобы ты больше меня не видел. Идея, что Феликс исчезнет, съедет, растворится в городе, была внезапно невыносимой. Даже сейчас, даже после всего этого безумия. — Нет, — резко сказал Хёнджин. — Не надо. Они снова замолчали. Ночь была тихой вокруг них. Хёнджин поднялся с колен, его суставы похрустели. Он чувствовал себя старым и разбитым. — Вставай, — сказал он неожиданно мягко. — Тебе холодно. Иди внутрь. Феликс посмотрел на него с недоверием. — Внутрь? К тебе? — Да, — вздохнул Хёнджин. — Мы не можем закончить этот разговор на балконе. И ты босиком. Он протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Феликс колебался секунду, потом медленно, неуверенно принял его руку. Его пальцы были холодными и дрожащими. Хёнджин помог ему встать и пропустил вперёд, в освещённую теперь гостиную. Феликс вошёл, озираясь, как в первый раз, хотя знал эту квартиру лучше, чем свою собственную. Но сейчас всё было иначе. Хёнджин закрыл балконную дверь, отрезав их от ночи. Он повернулся и увидел Феликса, стоящего посреди его гостиной — человека, который был и чёрным котёнком, и назойливым соседом, и тихим слушателем. Всё в одном лице. Теперь секрет был раскрыт. Ложь — разоблачена. Но что будет дальше, не знал ни один из них. Они просто стояли друг напротив друга в тишине, которую когда-то скрашивало тихое мурлыканье, а теперь она была полна невысказанных вопросов и боли. И первого, робкого, непонятного им обоим шага к чему-то новому.